Слишком много лапок для одних объятий

Имена

Он выбирал их всю ночь. Вторая — рыжеватая, быстрая, бесстрашная, та, что не отставала от Бена — стала Мэри. Как мама. Как та, которую Питер почти не помнил, но чьё имя носил в сердце, как старый шрам. Третий — круглолицый, вечно голодный, добродушный, всегда пытающийся залезть в мамин ящик с едой — Нед. Потому что. Просто потому что. Четвёртый — тот, который ездил на голове у Питера и отказывался слезать — Майлз. Питер не знал почему. Имя пришло само, как приходили стрёкот и щёлканье. Пятый и шестой — двое крупных, вечно дерущихся, неразлучных — Рик и Рэй. Мальчишки. Задиры. Но если один пугался, второй мгновенно оказывался рядом, заслоняя брата паучьим телом. Седьмая — тихая, ласковая, с привычкой плести крохотные узоры из паутины и развешивать их по стенам, словно украшения — Джина. Восьмой — наблюдатель, молчун, тот, кто трогал паутину и смотрел шестью глазами одновременно в разные стороны — Ричард. Как отец. Это имя было самым тяжёлым. Девятая — суетливая, шумная, вечно пищащая — Анна. Десятый — спокойный, сонливый, вечно засыпающий в самых неожиданных местах — Харли. Последыш — самый маленький, самый слабый, самый упрямый, тот, кто спал у мамы на груди — Питер долго не мог выбрать. Перебирал варианты, глядя на крохотное существо, свернувшееся клубком над его сердцем. Малыш поднял голову. Шесть глаз — огромных, тёмных, бездонных — моргнули. — Мэйби, — прошептал Питер. Потому что может быть. Потому что врачи говорили бы, что это яйцо слишком маленькое, малыш слишком слабый, может быть не выживет. Но — выжил. Вылупился. Дышит. Смотрит на маму и урчит. Может быть — всё будет хорошо. Мэйби заурчал и уткнулся лицом обратно в мамину грудь.

Рост

Они росли пугающе быстро. На десятый день после вылупления Бен был размером с крупную собаку — паучья часть с лабрадора, человеческая — с пятилетнего ребёнка. Остальные не отставали. Мэри вытянулась, стала жилистой и угловатой. Рик и Рэй — массивными, тяжёлыми, их хитин потемнел, затвердел, покрылся узором, похожим на паутину. Восьмой — Ричард — оставался тоньше братьев, но его паучьи ноги стали длиннее, изящнее. Мэйби тоже рос. Медленнее остальных, но рос. Его хитин оставался бледным, почти прозрачным, с голубоватыми прожилками. Хрупкий. Но глаза — все шесть — стали ярче, внимательнее. Он наблюдал. Запоминал. Понимал больше, чем показывал. Еда. Тони присылал ящики каждый день — мясо, рыба, креветки. Много. Но недостаточно. Одиннадцать растущих арахнидов поглощали пищу как печь поглощает дрова. Питер отправлял сообщения с просьбами — больше говядины, больше рыбы, нужен кальций, нужен фосфор — и каждый раз Тони доставлял без вопросов. Почти без вопросов. «Брюс спрашивает, можно ли образец. Хоть что-нибудь. Скорлупа, паутина, что угодно.» Питер смотрел на сообщение. Инстинкт зарычал — глухо, предупреждающе. Потом — человеческая часть. Логика. Разум. Они заслуживают знать, что они такое. Я заслуживаю знать. Он собрал осколки скорлупы — аккуратно, выбирая только пустые, те, от которых не пахло детьми. Завернул в паутину. Оставил у восточной стены. Малыши наблюдали. Бен стрекотнул — вопросительно. — Всё хорошо, — сказал Питер. — Это друзья. Одиннадцать пар глаз — шестьдесят шесть — смотрели на него с одинаковым выражением. Недоверие. Они не знали слова «друзья». Знали: мама, еда, гнездо, опасность. Мир за стенами паутинной крепости был опасностью. Всё, что не мама — опасность. Питер присел на корточки и протянул руку. Бен подполз первым — всегда первым — и прижался лбом к ладони. — Доверься мне, — тихо сказал Питер. — Пожалуйста. Стрёкот. Низкий, тёплый, вибрирующий. Доверяю. Мама знает. Результаты пришли через три дня. Тони привёз их лично. Не в броне — в обычной одежде. Стоял у восточной стены, десять метров, как договорились, и зачитывал вслух. Голос был странным. Питер не сразу понял — потрясённым. — ДНК. Двойная спираль, но с модификациями, которых Брюс никогда не видел. Человеческая основа — твоя, Питер. Это точно. Хромосомный анализ подтверждает. Они — твои. Генетически. Без сомнений. Питер знал это. Всегда знал. Но услышать вслух — от другого человека, подтверждённое наукой — было другое. Что-то внутри ослабло. Натянутая струна, о которой он не подозревал. Мои. Точно мои. Не ошибка. Не иллюзия. — Вторая половина... — Тони замолчал. — Говори. — Арахнидная ДНК. Но не от того паука, что укусил тебя. Другая. Сложнее. Брюс говорит — эволюционно более древняя. Питер, эти гены... они были в тебе с момента укуса. Спящие. Они активировались только... — Только? — Брюс думает — триггер. Какой-то внешний фактор. Стресс, гормональный всплеск, контакт с определённым веществом. Он не уверен. Но эти гены — они были запрограммированы. На активацию. На... размножение. Тишина. — Ты хочешь сказать, — медленно проговорил Питер, — что паук, который меня укусил, заложил в меня это? — Брюс говорит — не намеренно. Паук был экспериментальным, генетически модифицированным. Оскорп скрестил несколько видов. Один из них — Stegodyphus dumicola. Социальный паук. Матриархальная колония. Самки... — Самки что? Тони вздохнул. — Самки размножаются партеногенезом при определённых условиях. Без партнёра. Стрессовое размножение — когда колония под угрозой, тело само запускает процесс. Чтобы восполнить численность. Питер сидел в гнезде. Вокруг него — одиннадцать паучат. Бен и Мэри — прижавшись по бокам. Рик и Рэй — настороженные, у стены, слушающие чужой голос. Ричард — замерший, неподвижный, впитывающий каждое слово. Мэйби — на коленях. Партеногенез. Стрессовое размножение. Паук Оскорп вложил в него программу, и его тело — после трёх лет стресса, борьбы, ранений, потерь — решило, что колония под угрозой. Что нужно — размножиться. — Питер? Ты слышишь? — Слышу, — сказал он тихо. — Брюс говорит, это уникальный случай. Межвидовая гибридизация на клеточном уровне. Арахнидная морфология с человеческой нейрологией. Они... он хочет знать — они разумные? Питер посмотрел на Ричарда. Восьмой сидел в своём углу и плёл. Не просто паутину — структуру. Геометрическую, симметричную, с повторяющимся паттерном. Каждая нить — точно на своём месте. Каждый узел — продуманный. Шесть глаз двигались синхронно, оценивая, корректируя, совершенствуя. Ему было две недели от роду. — Да, — сказал Питер. — Они разумные. Той ночью он не мог уснуть. Малыши спали — кучей, как всегда. Бен похрапывал — тихо, с присвистом. Мэри дёргала ногой во сне. Нед причмокивал. Рик и Рэй лежали сплетёнными — не разобрать, где один, где другой. Джина обнимала собственную паутинную поделку, прижав к груди, как игрушку. Анна пищала во сне — тонко, сонно. Харли спал, как всегда, в невозможной позе — вниз головой, зацепившись тремя ногами за потолок. Майлз устроился на спине у Питера. Привычка осталась — с первого дня. Мэйби — на груди. Шесть закрытых глаз. Маленькие руки сжимают мамину ладонь. Партеногенез. Стрессовое размножение. Они были запрограммированы. Питер смотрел в потолок и думал — впервые за три недели — ясно. Туман инстинктов отступил. Не ушёл — отступил. Дал пространство. Он — Питер Паркер. Ему девятнадцать лет. Он Человек-паук. Он живёт с тётей Мэй в Квинсе. Он любит физику и черничные маффины. У него есть друзья — Нед, Эмджей, Тони. У него есть жизнь. И у него одиннадцать детей. Оба эти факта — реальны. Оба — его. Одно не отменяет другое. Но как их совместить? Мэйби шевельнулся. Открыл один глаз — нижний, левый. Посмотрел на маму. Убедился, что мама здесь. Закрыл глаз. Уснул. Такой маленький. Такой уязвимый. Такой мой. Питер поднёс телефон к глазам. Экран осветил гнездо голубоватым светом. Набрал сообщение. «Тони. Мне нужно поговорить с Мэй. По-настоящему. Лицом к лицу. Но не здесь. Где-нибудь на нейтральной территории. Можешь организовать?» Ответ пришёл через двенадцать секунд. «Давно пора, парень. Завтра. Укажи время.» Питер убрал телефон. Лежал. Думал. Одиннадцать маленьких сердец стучали вокруг него. И его собственное — двенадцатое — стучало в ответ.

Встреча

Утро. Сборы. Питер никогда прежде не готовил малышей к своему уходу по-настоящему. Раньше — выскальзывал, быстро, пока не передумал. Возвращался — и находил одиннадцать испуганных существ, лихорадочно цепляющихся за него. Теперь — иначе. Он сел в центре гнезда. Позвал — стрёкот, длинный, созывающий. Все одиннадцать подтянулись в течение минуты. Расселись вокруг. Шестьдесят шесть глаз — на маму. Питер сглотнул. Как объяснить арахнидам, что мама уходит, но вернётся? Он начал со звука. Вибрация — уход. Короткий перерыв. Другая вибрация — возвращение. Повторил трижды. Уход-возвращение. Уход-возвращение. Бен стрекотнул первым. Понял. Мэри — следом. Ричард молчал, но его глаза — все шесть — моргнули синхронно. Понял раньше всех, но ждал, пока поймут остальные. Нед, Майлз, Джина — подхватили. Рик и Рэй — с опозданием, неохотно. Анна запищала протестующе. Харли — спал. Мэйби смотрел. Не стрекотал. Не пищал. Просто смотрел — шестью тёмными глазами. Маленькие руки лежали на коленях — человеческий жест, потому что у Мэйби человеческая часть начиналась выше, чем у остальных. — Я вернусь, — сказал Питер. Вслух. По-человечески. — Обещаю. Мэйби моргнул. А потом — медленно, неуверенно — открыл рот и произнёс звук. Не стрёкот. Не щёлканье. — М-ма. Тишина. Десять маленьких голов повернулись к последышу. — Мма. Ма. Питер перестал дышать. — Ма-ма. Он не помнил, как выбрался из гнезда. Помнил только — слёзы на лице и ветер на мокрых щеках. Крыши Нью-Йорка под ногами. Солнце — непривычно яркое после недель в полутьме. Город шумел, двигался, жил. А в его голове — один звук, на повторе, бесконечным эхом. Мама. Кафе в Мидтауне. Тони забронировал весь этаж — никого, кроме них. Два выхода, камеры отключены, охрана снаружи. Питер вошёл и увидел Мэй. Она стояла у окна. Худая — слишком худая. Тёмные круги под глазами. Руки сжаты в кулаки. Волосы — собранные, но небрежно, не как обычно. Она повернулась. Увидела его. На мгновение — только на мгновение — лицо Мэй Паркер рассыпалось. Всё, что она держала три недели — страх, гнев, отчаяние, надежду — хлынуло наружу. Потом она собралась. Стиснула челюсть. — Сядь, — сказала она. Питер сел. Мэй села напротив. Руки на столе. Костяшки белые. Тони стоял у двери — молча, скрестив руки. Не вмешивался. — Говори, — сказала Мэй. И Питер рассказал. Всё. С самого начала — живот, тошнота, яйца. Гнездо. Инстинкты. Вылупление. Одиннадцать малышей — получеловек, полупаук. Имена. Партеногенез. Стрессовое размножение. Говорил ровно, как отчёт. Потому что если позволить себе чувствовать — сломается. Мэй слушала. Не перебивала. Лицо — каменное. Только руки выдавали — мелко дрожали на столе. Когда он закончил, тишина стояла такая, что было слышно, как гудит кондиционер. — Одиннадцать, — сказала Мэй. — Да. — Одиннадцать. — Да, Мэй. Она закрыла глаза. Открыла. — Покажи мне. — Что? — Фотографии. Видео. Что угодно. Покажи мне моих внуков, Питер. У Питера дрогнуло всё лицо. Он полез в телефон — единственный снимок, сделанный два дня назад. Мэйби на груди, Бен у бока, остальные — размытые тени на периферии. Мэй взяла телефон. Двумя руками. Как святыню. Она смотрела на экран, и Питер видел, как меняется её лицо. Шок — мгновенный, рефлекторный, при виде паучьих ног и множества глаз. Потом — усилие. Сознательное, жёсткое. Мэй Паркер заставила себя смотреть. Маленькие человеческие руки. Крохотные лица. Тёмные волосы — как у Питера. Шесть глаз — странных, но не злых. Детских. — Вот этот, — Мэй ткнула пальцем в Мэйби. — Самый маленький? — Да. Последыш. Мэйби. — Мэйби, — повторила она. Голос дрогнул. — А этот? Вот этот, крупный? — Бен. Мэй подняла глаза. В них стояли слёзы. — Ты назвал его Бен. — Да. Она нажала ладонь к губам. Закрыла глаза. Плечи вздрогнули — раз, другой. Потом убрала руку. Выдохнула. Посмотрела на Питера — прямо, твёрдо, по-паркеровски. — Когда я могу их увидеть? Питер открыл рот. Инстинкт заорал — нет, не подпускай, опасность, гнездо, дети — и впервые за недели Питер Паркер посмотрел инстинкту в лицо и сказал: заткнись. — Скоро, — сказал он. — Нужно их подготовить. Они... они боятся чужих. Всех. Но я попробую. Я... Мэй протянула руку через стол и взяла его ладонь. — Питер. — Да? — Я вырастила тебя. Я справлюсь с одиннадцатью. Тони у двери тихо хмыкнул. — Одиннадцать пауко-детей. Легко. Что может пойти не так? Мэй посмотрела на него. — Вы. Вы можете пойти не так, мистер Старк. Поэтому вы будете финансировать всё, что потребуется. — Я уже — — Всё, мистер Старк. Тони поднял руки. — Да, мэм. Питер смотрел на Мэй — худую, измученную, с мокрыми щеками и стальным взглядом — и впервые за три недели почувствовал, как человеческая часть его души не просто шевельнулась. Расправила плечи. Мэй справится. Тони поможет. Я — не один. А потом — тихо, на самом дне сознания — другая мысль. Мэйби сказал «мама». Может быть, всё действительно будет хорошо.