Слишком много лапок для одних объятий

Тони не ушёл. Питер слышал его — по ту сторону паутинной стены. Жужжание брони на холостом ходу. Мерное дыхание через фильтры шлема. Тихое бормотание — Старк разговаривал с Пятницей, голос слишком низкий, чтобы разобрать слова. Сканирует. Конечно, сканирует. Малыши замерли в абсолютной неподвижности. Одиннадцать маленьких тел, распластанных по стенам и потолку — идеальный камуфляж. Даже дышали тихо, синхронно. Откуда они знали, что нужно прятаться? Никто не учил. Просто — знали. — Двенадцать теплосигнатур, — медленно проговорил Тони. Теперь он не скрывал, что говорит вслух. — Одна крупная — твоя. Одиннадцать мелких. Нечеловеческая конфигурация. Питер, что за — — Тони. — Я слушаю. — Отойди от стены. Пауза. — Почему? — Потому что они тебя чувствуют. И боятся. Тишина. Длинная. Питер слышал, как Тони переступил с ноги на ногу — сервоприводы тихо скрипнули. — Они? Последыш на груди Питера задрожал. Мелко, часто, всем своим маленьким телом. Питер накрыл его ладонью и издал звук — тихий, вибрирующий, успокаивающий. Из тех, что появились сами, которым никто не учил. Безопасно. Мама здесь. Тихо. Дрожь утихла. — Старк, — голос Питера был ровным. Чужим. — Отойди на десять метров. Сядь. Сними шлем. Выключи сканеры. Тогда — поговорим. — Ты серьёзно думаешь, что я — — Пожалуйста. Снова тишина. А потом — тяжёлые шаги. Назад. Дальше. Звук раскрывающейся брони — Тони вышел из костюма. Скрип — сел. Десять метров. Питер выдохнул. Он говорил через стену. Не видел лицо Тони, и это помогало. Проще рассказывать в темноту, в паутину, в бетон. Проще — когда не нужно видеть, как у собеседника расширяются глаза, отвисает челюсть. Рассказал. Не всё. Основное. Живот. Симптомы. Яйца. Кладка. Вылупление. Одиннадцать. Каждое слово давалось с усилием. Не потому что стыдно — хотя стыдно тоже. А потому что каждое слово ощущалось как предательство. Инстинкт выл: молчи, не раскрывай, не показывай, не подпускай к гнезду никого. Но Питер Паркер — тот маленький, далёкий, упрямый голос на дне сознания — заставлял. Тони молчал. Долго. Потом сказал: — Три недели. — Что? — Ты пропал три недели назад. Мэй... — Тони осёкся. — Мэй подала заявление на второй день. Я искал тебя с третьего. Камеры, спутники, дроны. Ты как сквозь землю. Три недели. Питеру казалось — три дня. — Мэй, — прошептал он, и что-то человеческое, тёплое, болезненное кольнуло в груди. — Она... — С ума сходит, Питер. Не спит. Не ест. Думает, что ты мёртв. Боль. Настоящая, не инстинктивная — человеческая. Тётя Мэй, которая жарила ему оладьи по утрам. Которая целовала в макушку, даже когда он стал выше неё на голову. Которая однажды призналась, что каждый вечер, пока он патрулирует, сидит у окна и ждёт. Она ждала три недели. — Мне нужно... — начал Питер и замолчал. Что? Что ему нужно? Позвонить? Пойти домой? Привести домой одиннадцать паучат? — Мне нужна помощь, — сказал он наконец. И голос сломался на последнем слове. За стеной Тони Старк тяжело вздохнул. — Ну наконец-то, парень. Договорились так. Тони не входит. Не приводит никого. Не сканирует. Не трогает паутину. Привозит еду — много, свежую, оставляет у восточной стены. Каждый день. Без вопросов. Взамен — Питер разрешает Брюсу Бэннеру прислать дистанционное оборудование. Датчики, камеры. Не в гнездо — рядом. Чтобы хотя бы понять, что произошло. Что они такое. Что он такое — теперь. — И Мэй, — сказал Тони. — Нет. — Питер — — Нет. Не сейчас. Я позвоню ей. Голосом. Скажу, что жив. Но она не может — они не готовы — я не готов — — Ладно. Ладно. Звонок. Каждый день. Питер кивнул, хотя Тони не видел. Шаги. Тони поднялся. Щёлкнул — броня закрылась вокруг него. — Питер. — Да? — Сколько, ты сказал? Одиннадцать? — Одиннадцать. Пауза. — Ты хоть придумал им имена? Питер открыл рот. Закрыл. Нет. Он не придумал им имена. Он думал о них номерами — первый, вторая, восьмой, последыш. Как — как объекты. Не как — Последыш на его груди поднял голову. Шесть маленьких глаз нашли его лицо. Рот приоткрылся, и малыш издал свой звук — высокий, тонкий, вопросительный. Мама? Всё хорошо? Мама? — Нет, — сказал Питер. — Пока нет. Репульсоры взвыли. Тони улетел. Первая посылка появилась через четыре часа. Питер учуял её раньше, чем увидел — свежее мясо, рыба, что-то сладкое. Ящик стоял у восточной стены, как и договорились. Ни записки, ни следов. Только еда. Много. Питер вытащил ящик через лаз и вскрыл его внутри гнезда. Малыши — все, кроме последыша — мгновенно подтянулись. Носы задёргались, маленькие рты открылись. Сырая говядина, разделанная на куски. Свежий лосось. Креветки. Упаковки протеиновых смесей. И — в самом углу — коробка черничных маффинов. Питер уставился на маффины. Его любимые. Те, что продавались в кафе напротив башни Старка. Тони всегда покупал ему после тренировок. Горло сжалось. Он раздал мясо малышам — быстро, привычно, следя, чтобы последыш получил свою долю. Двое крупных попытались отобрать кусок у восьмого — Питер стрекотнул, низко и коротко. Нельзя. Оба отступили. Когда все одиннадцать наелись и расползлись по гнезду — сонные, тяжёлые, — Питер сел в угол и съел маффин. На вкус — как раньше. Как до всего. Черника, тесто, сахарная крошка. Нормальная человеческая еда. Он плакал, пока ел. Звонок Мэй. Тони оставил телефон вместе со второй посылкой. Новый, одноразовый, с единственным номером в памяти. Питер держал его в руках сорок минут, прежде чем нажал кнопку вызова. Гудок. Гудок. Гуд— — Алло? — голос Мэй. Хриплый. Сорванный. — Кто это? — Мэй. Тишина. Секунда. Две. Три. Всхлип. — Питер? — Это я. Я жив. Я в порядке. Мэй, послушай — Но Мэй не слушала. Мэй плакала — в голос, навзрыд, так, что телефон захлёбывался. Питер слышал, как она пытается говорить и не может — слова тонули в рыданиях. Три недели. Три недели она думала, что он мёртв. — Мэй. Мэй, пожалуйста. Послушай меня. Я не могу прийти домой. Пока. Мне нужно... мне нужно кое-что... — он замолчал. Как объяснить? Как сказать: Мэй, у тебя одиннадцать внуков, они наполовину пауки, и я, кажется, их мама? — Где ты? — голос Мэй стал стальным. Тем самым, которым она говорила с директором школы, с полицейскими, с врачами. Голос женщины, которая вырастила сироту и не сломалась. — Питер Бенджамин Паркер, где ты? — В безопасности. — Это не ответ. — Мэй, я — За спиной раздался грохот. Двое крупных снова сцепились, и на этот раз по-настоящему. Паучьи ноги стучали по бетону, хитин щёлкал о хитин. Один зашипел — злобно, тонко. Питер обернулся, издал резкий стрёкот — прекратить немедленно — и оба разлетелись в стороны, прижав ноги к телу. Покорно. Испуганно. В трубке было тихо. — Что, — медленно сказала Мэй, — это был за звук? Питер закрыл глаза. — Мэй. Мне нужно время. Пожалуйста. Я позвоню завтра. И послезавтра. Каждый день. Обещаю. Но мне нужно — мне нужно время. Мэй молчала так долго, что Питер подумал — связь оборвалась. — Ты ранен? — Нет. — В плену? — Нет. — Тебя кто-то заставляет? Он посмотрел на последыша, который подполз ближе и положил маленькую ладошку на его колено. Шесть глаз смотрели вверх. — Нет, — сказал Питер. — Никто не заставляет. Выдох. — Я буду ждать, — сказала Мэй. Тихо. Ровно. — Я всегда жду. Но если ты не позвонишь хоть один день — один — я переверну этот город. — Я знаю. — Я люблю тебя. — Я тоже, — прошептал Питер и положил трубку. Потом лёг в гнездо и свернулся вокруг выводка. Одиннадцать маленьких тел привычно прижались, заняли свои места. Последыш — на груди. Первый — у правого бока. Вторая — у левого. Восьмой — рядом, но не вплотную, сохраняя своё крохотное пространство. Остальные — вокруг, между, поверх. Семья. Человеческая часть Питера — та, что звонила Мэй, что плакала над маффином, что помнила имя Питер Бенджамин Паркер — шевельнулась. Тихо. Но настойчиво. Имена, подумал он. Тони прав. Им нужны имена. Первый — тот, кто вылупился первым, кто лезет выше всех, кто всегда впереди. Отважный. Упрямый. Как — — Бен, — прошептал Питер. Первый — Бен — шевельнулся во сне. Маленькая рука сжала мамин палец. Питер закрыл глаза. Остальные десять имён пришли к рассвету.