Слишком много лапок для одних объятий

Первое утро с паучатами научило Питера одной простой истине: одиннадцать — это много. Он открыл глаза и обнаружил, что трое карабкаются по стене. Один висел на паутинной нити, которую — откуда? — умудрился сплести сам, раскачиваясь маятником над полом. Двое дрались за остатки крысы, сцепившись паучьими ногами и тихо шипя друг на друга. Самый мелкий — последыш — сидел у Питера на груди, положив подбородок на кулачки, и смотрел на маму всеми шестью глазами. Ждал. — Доброе утро, — хрипло сказал Питер. Последыш заурчал. С потолка раздался грохот — один из тройки на стене сорвался и упал в паутинную сетку гнезда. Запищал. Не от боли — от возмущения. Остальные десять голов повернулись одновременно — и тут же потеряли интерес. Питер сел, придерживая последыша одной рукой, и провёл ревизию. Трое на стене — активные, шустрые, уже уверенно перебирают всеми восемью ногами. Первый — тот, что вылупился первым — лидер, лезет выше всех. За ним — рыжеватая девочка, вторая, не отстаёт. Двое дерущихся за еду — оба покрупнее остальных, с тёмными пятнами на хитине. Восьмой — тихий, наблюдательный — сидел в углу гнезда и методично ощупывал паутину. Все шесть глаз двигались независимо друг от друга, изучая текстуру. Три оставшихся ползали вокруг, сталкиваясь друг с другом, переваливаясь через собственные ноги. Координация ещё не пришла — но приходила быстро. Слишком быстро. К полудню они научились лазать. Не просто карабкаться — лазать. По стенам, по потолку, по Питеру. Особенно по Питеру. Он превратился в живое дерево, по которому одиннадцать паучат наперегонки взбирались вверх. Маленькие коготки цепляли костюм, хитиновые животики проползали по спине, рукам, голове. Один — четвёртый — нашёл, что мамины волосы можно хватать, и теперь ехал верхом, вцепившись восемью ногами в макушку. — Слезь, — сказал Питер. Четвёртый заурчал и устроился плотнее. Питер вздохнул и позволил. Еда. Запасов хватило на полтора дня. Одиннадцать маленьких ртов поглощали пищу с жадностью, которая пугала и восхищала одновременно. Крысы, голуби, сардины из консервных банок — всё исчезало. Малыши ели жадно, перемазываясь, толкаясь, отбирая друг у друга куски. Двое крупных — пятый и шестой — доминировали, оттесняя мелких. Последыш каждый раз оказывался без еды. Питер начал кормить его отдельно. Прятал кусочки мяса, отзывал малыша в сторону, подносил к его рту. Последыш ел медленно, аккуратно. Потом прижимался к маминой руке лицом и замирал. На исходе второго дня Питер пересчитал запасы и понял — нужно выходить. Скоро. Сегодня. Но оставить одиннадцать малышей одних... Он посмотрел на них. Они были всюду. На стенах, на потолке, на полу. Первый и вторая устроили гонку по периметру комнаты — восемь маленьких ног мелькали так быстро, что сливались в пятно. Восьмой тихо плёл что-то в углу. Что-то... похожее на маленькое гнездо. Они учатся. Быстро. Но — маленькие. Беспомощные. Если кто-то придёт, если найдёт — Нет. Питер встал. Начал плести. Часами. Методично, слой за слоем, запечатывая каждый вход, каждую щель, каждое окно. Паутина ложилась толстая, прочная — не та мягкая, что для гнезда. Боевая. На разрыв держит тонну. Два слоя. Три. Стены, потолок, пол. Воздух проходит, свет — едва-едва. Ничто крупнее мыши не пролезет. Крепость. Малыши наблюдали за ним, рассевшись по стенам. Шестьдесят шесть глаз следили за руками мамы. Несколько — первый, вторая, восьмой — начали повторять. Тянули из себя тонкие ниточки паутины и пытались приклеивать к стенам. Неуклюже, криво. Но пытались. — Умницы, — прошептал Питер, и остановился, потому что голос дрогнул. Охота. Он выскользнул через единственный лаз — узкий, на третьем этаже, за вентиляционной решёткой. Заплёл за собой. Отметил путь. Город встретил его оглушительным шумом. Гудки, голоса, музыка из чьего-то окна. Питер прижался к стене здания и зажмурился. Слишком ярко. Слишком громко. Слишком открыто. Быстро. Еда. Назад. Он двигался иначе, чем раньше. Раньше — прыжки, петли, полёт. Теперь — тени, карнизы, пожарные лестницы. Тихо. Незаметно. Не привлекая внимания. Добыча, а не развлечение. Продуктовый склад на окраине. Ночная смена — двое охранников, оба спят. Питер проскользнул через крышу, набрал мяса — замороженного, много, сколько мог унести — и исчез. На обратном пути поймал четырёх голубей прямо в воздухе. Не задумываясь. Рука метнула паутину, дёрнула, спеленала. Рефлекс. Вернулся за сорок минут. Вскрыл лаз — и одиннадцать тел бросились ему навстречу. Облепили. Обвили. Защёлкали, запищали. Маленькие руки хватали, маленькие лица утыкались в шею, в грудь, в руки. Последыш забрался на плечо и не слезал. Они ждали. Они скучали. Нет — боялись. Питер прижал их к себе, всех, сколько смог обхватить, и стоял так долго, пока последний писк не стих и не перешёл в урчание. — Я здесь. Никуда не денусь. Вот, принёс вам поесть. На пятый день после вылупления они начали общаться. Не словами. Звуками — щелчки, стрёкот, вибрация. У каждого — свой голос, своя частота. Первый — низкий, уверенный. Вторая — быстрый, переливчатый. Восьмой — тихий, редкий, точный. Последыш — высокий, почти на грани слышимости. Они разговаривали друг с другом. А Питер понимал. Не сразу — поначалу это был просто шум. Но на шестой день он осознал, что различает: голод. Страх. Холодно. Мама. Где мама. Мама здесь. Не слова. Значения. Когда двое крупных снова начали ссориться из-за куска мяса, Питер — не думая — издал звук. Низкий, вибрирующий, из груди. Короткий. Хватит. Оба замерли. Повернулись. Все шестьдесят шесть глаз в комнате смотрели на него. Питер и сам не понял, что произнёс. Тело знало. Голосовые связки — перестроенные, мутировавшие — произвели стрёкот, который каждый паучонок понял. Он заговорил на их языке. На седьмой день после вылупления пришёл Тони Старк. Питер почувствовал его первым — паучье чутьё полыхнуло за полминуты до того, как репульсоры загудели у восточной стены здания. Всё тело окаменело. Малыши среагировали мгновенно. Считали его страх — или почувствовали своим. Все одиннадцать замерли, прижались к полу, к стенам, к потолку. Затихли. Инстинкт. Хищник. Питер встал. Медленно. Бесшумно. Переместился к стене, за которой слышал жужжание брони. Руки прилипли к бетону. Тело — между Старком и выводком. Всегда между. — Питер? — голос Тони, приглушённый фильтрами шлема. — Пятница засекла теплосигнатуру. Двенадцать объектов. Парень, ты там? Мэй с ума сходит. Три недели, Питер. Три чёртовых — Тони постучал по стене. По паутине. Пауза. — Это... паутина? Какого... Звук резака. Тони начал вскрывать стену. Питер зашипел. Тот же звук — низкий, грудной, вибрирующий. Но громче. Намного громче. Такой, от которого дрожали стёкла в оконных рамах. За стеной стало тихо. — Питер? — голос Тони изменился. Осторожнее. Напряжённее. — Это ты? Позади — тихо, едва слышно — один из малышей запищал. Испуганно. Питер оскалился. И в этот момент он понял — ясно, отчётливо, с ужасающей простотой — что если Тони Старк войдёт в эту комнату, он будет драться. Насмерть. За каждого. За всех одиннадцать. Потому что он — мама. — Не входи, — сказал Питер. Голос — чужой. Хриплый. Низкий. — Тони. Не входи. Пожалуйста. Тишина. — Ладно, — медленно сказал Тони. — Ладно, парень. Я не вхожу. Но ты мне расскажешь. Что. Происходит. Питер прижался спиной к стене и закрыл глаза. За спиной зашуршало — одиннадцать паучат ползли к нему, один за другим, прижимались, обвивали ногами. Последыш забрался на грудь и свернулся клубком прямо над его сердцем. — Я не знаю, — прошептал Питер. И это была правда. И ложь одновременно.