Слишком много лапок для одних объятий

На четырнадцатый день яйца запели. Не звуком — вибрацией. Питер проснулся от того, что весь кокон дрожал, гудел на частоте, которую не слышало человеческое ухо, но каждая клетка его тела улавливала. Одиннадцать голосов, одиннадцать ритмов, сливающихся в один пульсирующий хор. Они готовы. Он сел. Руки тряслись. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Первое яйцо треснуло в шесть тринадцать утра. Тонкая линия прошла по оболочке — не снаружи. Изнутри. Питер видел, как маленький силуэт напрягся, упёрся, надавил. Трещина разошлась, как расходится лёд на весенней реке. Оболочка прогнулась. Ещё удар. Ещё. Питер протянул руки — и остановился. Инстинкт сказал: не помогай. Они должны сами. Это важно. Первое усилие, первая борьба, первый вдох — сами. Он стиснул кулаки и ждал. Оболочка лопнула. Хлынула тёплая, прозрачная жидкость — по паутине, по пальцам. Питер не отдёрнул руки. Он смотрел, не мигая, как из разорванного яйца показалось — оно. Он. Она. Существо. Его ребёнок. Сначала — руки. Маленькие, человеческие, с длинными тонкими пальцами, покрытыми прозрачной слизью. Они цеплялись за края оболочки, тянули, рвали. Потом — голова. Мокрые тёмные волосы, прилипшие к черепу. Лицо — крохотное, сморщенное, слепо ищущее. Глаза. Четыре. Нет — Питер сосчитал — шесть. Три пары, расположенные на человеческом лице почти симметрично. Большие, тёмные, влажные. Два главных — крупнее, по центру, почти человеческие, карие, с огромными зрачками. Две пары поменьше — выше, на лбу и висках. Все шесть глаз моргнули одновременно и уставились на Питера. Он перестал дышать. Существо выбиралось дальше. Торс — маленький, худой, человеческий. Рёбра проступали под бледной кожей. Руки — две, обычные, с крохотными ладонями. А потом — ниже. Там, где у человеческого младенца были бы ноги, тело плавно переходило в другое. Хитиновое. Сегментированное. Округлое брюшко, мягкое ещё, не затвердевшее, бледно-серое с тёмными пятнами. Восемь ног — тонких, поджатых, мокрых — разворачивались, как лепестки цветка. Каждая заканчивалась маленькой лапкой с двумя коготками. Кентавр. Получеловек, полупаук. Арахнид. Существо — малыш — беспомощно задвигало ногами, скользя по мокрой паутине. Не могло встать. Слишком новое. Слишком слабое. Рот открылся — беззубый, розовый — и раздался звук. Тихий. Тонкий. Скрипучий писк, как у котёнка, если бы котёнок умел щёлкать. Зов. Каждая молекула в теле Питера ответила. Руки двинулись сами — подхватили, подняли, прижали к груди. Малыш был размером с крупную кошку — человеческая часть с ладонь, паучья — больше. Мокрый, тёплый, дрожащий. Восемь ножек немедленно вцепились в ткань костюма, коготки впились, и маленькое тело прижалось к Питеру с отчаянной, абсолютной силой. Шесть глаз моргнули и нашли его лицо. Узнавание. Питер видел его — мгновенное, ослепительное, как вспышка. Существо узнало его. Не глазами — чем-то глубже. Его запах, его тепло, его сердцебиение — всё то, что оно слышало четырнадцать дней сквозь оболочку яйца. Малыш издал новый звук — длинный, вибрирующий, довольный — и уткнулся лицом Питеру в шею. — О боже, — выдохнул Питер. Слёзы потекли сами. Он не успел — второе яйцо уже трескалось. Питер положил первого малыша в гнездо — тот запищал протестующе, все восемь ног потянулись обратно к маме — и повернулся ко второму яйцу. Та же борьба. Те же маленькие руки, разрывающие оболочку. Та же мокрая головка. Те же огромные глаза. Этот был — она? Он не знал, как определял, но знал — светлее. Волосы рыжеватые, мокрые. Паучье тело чуть мельче. Глаза — все шесть — зеленоватые. Третье. Четвёртое. Пятое. Гнездо наполнялось звуками — писком, щёлканьем, скрипом. Малыши ползали по паутине, сталкивались друг с другом, путались ногами. Некоторые пытались взобраться на стены — срывались, падали в мягкую паутину. Один добрался до потолка и завис вниз головой, беспомощно шевеля ножками. Питер метался между яйцами и вылупившимися — снимал с потолка, подталкивал отползших обратно к гнезду, помогал выбираться из скорлупы. Шестой. Седьмой. Восьмой родился тихим. Не пищал — только смотрел. Все шесть глаз — внимательных, тёмных — следили за Питером неотрывно. Когда Питер взял его на руки, малыш не вцепился — осторожно, медленно обвил паучьими ногами его предплечье и лёг головой на ладонь. Маленькая человеческая рука нашла палец Питера и сжала. Девятый. Десятый. Одиннадцатый — последний — вылупился с трудом. Яйцо было чуть меньше остальных, и малыш внутри — слабее. Питер сидел над ним, стиснув зубы, слушая, как маленькое тело бьётся об оболочку. Раз. Другой. Трещина — крошечная. Пауза. Ещё удар. Давай. Давай, маленький. Ты сможешь. Оболочка поддалась. Этот был самым мелким. Бледнее остальных, тоньше. Паучьи ноги подрагивали. Но глаза — все шесть — нашли Питера мгновенно, и малыш пополз к нему, волоча непослушное тело по мокрой паутине, с упорством, от которого у Питера сжалось сердце. Он подхватил его, прижал к себе. — Я здесь. Я здесь, маленький. Ты справился. Одиннадцать. Все здесь. Все живые. Все его. Питер сидел в центре гнезда. Малыши облепили его — буквально. Трое на спине, вцепившись лапками в костюм. Двое на коленях, свернувшись. Один на плече, уткнувшись лицом в волосы. Остальные вокруг — прижимались боками, переплетались паучьими ногами, карабкались друг по другу, чтобы быть ближе к маме. К маме. Питер больше не вздрагивал от этого слова. Они пахли — странно, но не неприятно. Сладковато, с металлическим привкусом. Их кожа была тёплой — человеческая часть, а хитиновая — прохладной, гладкой. Маленькие рты открывались и закрывались, ища — что? Еду. Конечно. Запасы. Питер потянулся к ряду коконов на стене. Крыса, спелёнутая в паутину. Он разорвал кокон, и — Остановился. Посмотрел на мёртвую крысу в руке. Посмотрел на одиннадцать маленьких существ, прижавшихся к нему. Пальцы — его собственные — разорвали тушку. Легко. Привычно. Мясо — мелкими кусочками, мягкое, чтобы беззубые рты справились. Первый малыш — тот, кто вылупился первым — потянулся к еде. Маленькие руки схватили кусочек, запихнули в рот. Жевал — дёснами, сосредоточенно, шесть глаз зажмурены от удовольствия. Заурчал. Остальные полезли следом. Питер кормил их — одного за другим. Рвал мясо, подносил к маленьким ртам, вытирал испачканные подбородки. Самого мелкого — последыша — кормил с пальца. Тот сосал, обхватив палец обеими ручками, и смотрел на Питера снизу вверх всеми шестью глазами. Доверие. Абсолютное, безоговорочное, нерушимое. Мама накормит. Мама защитит. Мама здесь. К вечеру они уснули. Все одиннадцать — кучей, клубком, переплетением человеческих и паучьих конечностей. Маленькие грудные клетки вздымались в рассинхрон. Паучьи ноги подёргивались во сне. Один — тот, тихий, восьмой — во сне держал Питера за палец и не отпускал. Питер лежал в центре живого клубка и смотрел в потолок. Часть его — маленькая, далёкая, человеческая — шептала: это безумие. Тебе нужна помощь. Посмотри на себя. Посмотри на них. Это ненормально. Но он чувствовал их. Каждого. Одиннадцать маленьких сердец, стучащих вокруг него. Одиннадцать тёплых тел, прижавшихся к нему. Одиннадцать пар — нет, шестьдесят шесть — глаз, которые видели в нём весь свой мир. Его дети. Его выводок. Его. — Спите, — прошептал Питер, закрывая глаза. — Мама никуда не уйдёт. Снаружи завыла сирена. Где-то далеко, в другой жизни, город нуждался в Человеке-пауке. Человек-паук свернулся теснее вокруг одиннадцати спящих паучат и не пошевелился.