Верни мне мой свет

      Прочесывание поселка Ключевой не дало ровным счетом ничего. Новомосковские опера перевернули вверх дном каждый заброшенный барак, каждую прогнившую дачу и подвал в радиусе трех километров от сгоревшей хрущевки, но убийца словно растворился в воздухе. ​В самой комнате, где нашли Гуменника, криминалисты работали двое суток. Результат – абсолютный ноль. Ни одного волоска, ни одной чешуйки кожи, ни одного смазанного отпечатка пальца на звеньях тяжелой цепи или брошенных орудиях истязания. Стерильная, пугающая чистота. Этот серийник действует с хирургической аккуратностью. Даже уходя в спешке, уходя в панике из-за внезапного появления Дикиджи, он умудрился не оставить после себя ни единого биологического следа. Словно они воюют не с человеком, а с призраком.       ​Единственной осязаемой ниточкой во всей этой чертовщине остаётся сам Пётр Гуменник. Парень выжил, перенес несколько сложнейших операций и уверенно идет на поправку в закрытом боксе Новомосковской городской больницы под круглосуточной охраной. ​Но здесь упертые районные следователи наступают на те же грабли. За целую неделю с момента своего спасения Петя не проронил ни единого полезного слова. Он полностью игнорирует расспросы местных оперов, в упор не видит штатного психолога и наотрез отказывается идти на контакт с врачами, замыкаясь в глухой обороне. На любые попытки надавить на него или разговорить парень сухо повторяет одну и ту же фразу "Я буду говорить только с теми, кто ведет дело. С теми, кто меня вытащил". Влад рвался в Новомосковск в первый же день, как только Петя пришел в себя в реанимации. Он буквально сидел на телефонах, требуя выписать ему пропуск в палату. Но местное руководство закусило удила. Областные чинуши из районного отдела высокомерно заявили, что "сами со всем разберутся" и "разговорят пацана без посторонней помощи".       ​Хер там плавал. Потеряв драгоценную неделю и окончательно зайдя в тупик, Новомосковск капитулировал. Сегодня утром на стол Влада лег официальный запрос. ​И вот теперь Дикиджи снова гонет свою измученную "Ниву" по разбитой трассе, яростно накручивая руль. Дворники со скрипом размазывают по лобовому стеклу липкую дорожную грязь. Влад не спал толком все эти дни, глуша дешевый кофе из автомата и злость внутри него кипела нешуточная. Нашли время играть в межведомственные амбиции, пока ублюдок, возможно, выбирает себе пятнадцатую жертву. ​На пассажирском сиденье молча едет Марк, бледный и сосредоточенный. ​После того как осмотр места преступления в Ключевом не принёс ровным счётом ничего, кроме осознания, что они имеют дело со стерильно аккуратным маньяком, следствие вновь оказалось в полнейшей беспросветной жoпе. Полное отсутствие улик давило на мозги. Вся надежда теперь была на Марка, который сутками не спал, пытаясь выжать хоть какой-то правдивый психологический портрет из тех крох, что у них имелись. ​– Хорошо... Что мы имеем на данный момент? – Хмуро произносит Влад, крепче сжимая руль и не отрывая взгляда от серой, разбитой дороги.       ​Марк открывает чистый блокнот, время от времени нервно покусывая губы. Его голос звучит глухо от усталости: ​– По факту всё то же самое... Взрослый мужчина, тридцати пяти – сорока пяти лет. Скорее всего, либо рослый, либо с внушительными физическими данными. Если женщины и подростки до этого давались ему легко, то вот Пётр... Его рост намного внушительнее, чем у того паренька, который был пятой жертвой. Даже если учитывать тот факт, что преступник лишает жертв сознания перед тем, как транспортировать их, Петя, при отсутствии у маньяка физической силы или габаритов, стал бы для него огромной проблемой. ​      Марк вздыхает, поправляя воротник куртки. ​– Далее... Преступник совершенно точно имеет медицинское или биологическое образование. Или хотя бы профильные навыки. У него есть умение профессионально устанавливать катетеры в крупные сосуды без мгновенной смерти жертвы от воздушной эмболии. Внешность... Вероятнее всего – абсолютный невидимка. Мужчина, не привлекающий внимания и не вызывающий никаких подозрений у прохожих. Отсюда также можно предположить, что у того, кого мы ищем, нет жены и детей, а также близких друзей или излишне заинтересованных в его жизни коллег. Подумай сам: его частые разъезды и отсутствие по ночам не вызывают ни у кого вопросов.       ​Влад молча слушает, чувствуя, как внутри разрастается раздражение. ​– Что ещё... – Марк задумчиво стучит ручкой по блокноту. – У него есть личный транспорт. Вероятнее всего, какая-то крупная машина с тонировкой, в которую можно легко спрятать и перевезти человека Петиного роста. Ну, или вообще закрытый фургон. Он внимательный, осторожный и чистоплотный. И... И на этом как бы всё. Больше об этом ублюдке предположить нечего. Мы топчемся на месте. Мы даже не знаем, в каком именно районе его искать: он наследил по всей области.       ​Влад шумно, со свистом вдыхает. Господи, какой же пиздец. ​Под это описание попадает колоссальное количество людей. Любой одинокий хирург, лаборант, ветеринар или даже медбрат скорой помощи из Тулы, Алексина или Новомосковска, имеющий старую "Газель" или минивэн, идеально вписывается в эту схему. Ищи иголку в стоге сена. ​– Остаётся надеяться только на то, что Петя что-то слышал или видел, пока этот урод возился вокруг него. – Цедит Влад, резко закладывая руль вправо и сворачивая к массивным воротам Новомосковской городской больницы. – И на то, что он захочет нам это рассказать после недели молчания с местными умниками.       ​"Нива" со скрипом тормозит у главного корпуса. Влад глушит мотор, вытаскивает ключ из зажигания и поворачивается к Марку. – Пошли. Посмотрим, насколько наш кремень готов к диалогу.       ​Больница встречает их классическим невзрачным совковым ремонтом: облупившаяся зелёная краска на стенах, тусклые люминесцентные лампы и стойкий, бьющий в нос запах хлорки. Они проходят к регистратуре, Влад молча выкладывает на стойку удостоверение и направление из областного управления. Полная медсестра с максимально недовольным, уставшим лицом долго изучает бумаги, шумно вздыхает, но в итоге всё же разрешает им пройти. ​Она нехотя провожает их по длинному коридору до палаты Петра, на ходу выдав стандартные наставления о том, что пациента лучше не нервировать, не давить на него и вообще "не задерживаться, у нас тихий час скоро". Открыв перед ними дверь, она тут же испаряется. Марк заходит следом за Владом и бесшумно садится на стул прямо у входа, мгновенно сливаясь с окружением и превращаясь во внимательного, незаметного слушателя. Ещё в участке, перед выездом, они с Владом твёрдо решили, что начать диалог должен именно Дикиджи. Именно Влад должен был отпечататься в памяти Гуменника как тот, кто вытащил его из ада – ведь его лицо парень увидел первым, когда погасший взгляд зацепился за свет фонаря. Марк же для него остается абсолютно незнакомым человеком из органов, а лишние чужаки могут заставить Петю замкнуться или начать что-то утаивать.       ​Влад проходит вглубь палаты. Пётр всё это время, с самой секунды, как повернулась дверная ручка, следит за ним абсолютно спокойными, чистыми и внимательными глазами. Никакой паники, никакого посттравматического бреда. ​Парень выглядит несравнимо лучше, чем тогда, на грязном матрасе в заброшенной хрущёвке Ключевого. Лицо немного округлилось, ушла эта жуткая мертвенная синева под глазами, раны на груди скрыты под чистыми больничными бинтами, а катетер из бедра, слава богу, давно достали. Врачи говорят, что парень быстро идёт на поправку, и Влад, несмотря на всю свою служебную чёрствость, не может быть равнодушным к этой новости. Они успели. Этот человек будет жить и совсем скоро станет полностью физически здоровым. ​Пётр молчит, продолжая изучать вошедшего следователя. Влад понимает, что затягивать паузу нельзя – инициативу нужно брать сразу. Он подходит к кровати, берет свободный деревянный стул и ставит его рядом с постелью Гуменника, развернув спинкой к нему. Скинув с себя помятую куртку, Влад небрежно вешает её на эту самую спинку и плюхается на сиденье, скрестив руки перед собой и положив на них подбородок. ​Дикиджи решает ломать дистанцию сразу: вести себя не как профессиональный холодный следователь с протоколом, а дружелюбно, просто и даже немного развязно – как со старым знакомым. ​– Ну привет. – Влад слегка ведёт плечом и понимающе усмехается. – Как себя чувствуешь? Местные коновалы тебя тут окончательно замучили своими расспросами, да?       Пётр молчит какое-то время. Его трезвый, непривычно глубокий взгляд медленно скользит по лицу Дикиджи – задерживается на костяшках пальцев, переходит на переносицу, очерчивает губы и подбородок. Он словно заново сверяет образ своего спасителя с тем, что отпечатался в его памяти в тёмной комнате хрущёвки. ​Когда этот молчаливый осмотр заканчивается, взгляд парня заметно смягчается. Он слегка склоняет голову набок и негромко произносит: – Я рад, что Вы приехали. Я все эти дни ясно давал понять Вашим коллегам, что разговаривать буду только лично с Вами или с Вашими прямыми напарниками.       ​Влад непонимающе нахмуривается, чуть подавшись вперёд. У входа слышится тихое, едва различимое поскрипывание ручки – Марк уже вовсю делает первые пометки в своём блокноте. Психологический портрет жертвы обещал быть интереснее, чем портрет маньяка. ​– Почему ты отказывался говорить с ними? – Прямо спрашивает Дикиджи, внимательно наблюдая за реакцией парня. ​– Потому что Вам и так все кто можно вставляет палки в колёса. – Абсолютно спокойно, без тени рисовки или страха отвечает Гуменник. – По этой же причине я рискнул потратить больше времени на поиск номера и позвонить именно в Ваше отделение, а не просто по общей горячей линии полиции.       ​Влад смешливо фыркает, забавно сморщив нос, и качает головой. – Ишь ты какой... Откуда ты вообще знаешь, что нам, как ты выразился, вставляют палки в колёса? ​– В местных пабликах это дело мусолят уже год. – Ровным тоном поясняет Гуменник, поудобнее устраиваясь на подушках. – Я видел новость о том, что расследование передали Вашей группе и читал реакцию районных служб на это решение в комментариях и интервью. Всё же понятно. Если бы я передал информацию полиции Новомосковска, они бы просто присвоили эти данные себе, устроили бы показуху, а Вас списали бы со счетов. На меня же им было бы плевать с высокой колокольни.       ​Влад усмехается, не веря своим ушам, и бросает быстрый взгляд на Марка, который в этот момент тоже поднимает глаза от блокнота, удивлённо приподняв брови. ​– Это очень... Дальновидно и заботливо с твоей стороны, Петя. Спасибо, конечно... – Влад снова поворачивается к парню, скрестив руки на спинке стула. – Но откуда такое доверие ко мне и моей команде? Мы ведь даже не знакомы были. ​– Вы не выглядите как люди, которым всё равно на человеческие жизни. – Гуменник смотрит Владу прямо в глаза и в этом взгляде снова проступает тот самый несокрушимый напор, который поразил Дикиджи в Ключевом. – Вы скорее будете вынюхивать каждый угол в поисках настоящего преступника, чем найдёте первого попавшегося убедительного подозреваемого и повесите всё на него, чтобы побыстрее закрыть дело и отчитаться перед начальством. Вы слишком эмоциональный и дотошный для таких действий.       ​Влад на секунду замолкает, переваривая услышанное. Парень на больничной койке, едва избежавший страшной смерти, рассуждает о ведомственных интригах и читает людей с пугающей, почти профессиональной точностью. ​– Ну, в проницательности тебе не откажешь. – Уже серьёзнее произносит Влад, слегка кивнув. – Раз уж мы нашли общий язык... Расскажи, как ты там оказался? Что ты помнишь?       Пётр отводит глаза в верхний левый угол палаты. Марк тут же отмечает этот жест в блокноте: парень не придумывает на ходу, он действительно выуживает из памяти образы. ​Он молчит какое-то время, словно заново прокручивая в голове события той ночи, а затем начинает задумчиво говорить: ​– Я был на автовокзале ночью. Мне нужно было срочно уехать из-за... Определённых личных проблем внутри моей семьи. Но на кассе сказали, что ночной автобус отменили из-за невостребованности и я был вынужден остаться там до утреннего рейса. Время тянулось долго. Где-то в районе двух часов ночи я вышел из здания автовокзала, чтобы дойти до круглосуточного магазина и взять что-то перекусить. Выходил со стороны автобусной стоянки, через шлагбаум – так ближе, не пришлось бы обходить забор... ​      Петя делает короткую паузу, его кадык судорожно дергается. ​– Дальше всё произошло очень быстро. Кто-то резко схватил меня сзади за шею и намертво заткнул рот тканью с каким-то химическим, едким запахом. Хлороформ или что-то на подобии... Я пытался сопротивляться, честно, но у меня просто не получилось вырваться. Меня затолкнули в машину. Номер и марку я, понятное дело, не видел, но это точно был крупный тёмный внедорожник. Чёрный, темно-синий или тёмно-серый. Не могу сказать точно, освещение на заднем дворе вокзала было очень плохим. Я ещё пытался подняться внутри салона, нащупать ручку двери, но сознание окончательно уплыло, тело перестало слушаться... А потом я уже очнулся в том доме, на цепи, где Вы меня нашли. ​– Ты знаешь, сколько ты там пробыл? – Напряжённо спрашивает Влад. Он ловит себя на том, что затаил дыхание, боясь услышать точный ответ.       ​Пётр переводит взгляд куда-то мимо Влада, уставившись в блеклую больничную стену, и глухо произносит: ​– На автовокзале я был в ночь с двадцать первого на двадцать второе марта... А спасли вы меня, если я не ошибаюсь, восемнадцатого апреля. ​      Жуткий, беспросветный пиздeц. ​Почти четыре недели. Этот парнишка провёл в бетонном склепе на цепи, под пытками, в абсолютном неведении, почти месяц. Двадцать восемь дней ада. За это время маньяк успел похитить, перевезти в Поповку и убить тринадцатую девочку, пока Петя сидел в темноте и ждал, когда ублюдок вернётся к нему. ​Влад крепко зажмуривается, чувствуя, как внутри всё начинает клокотать от бешеной ярости. Он мысленно считает до десяти, медленно выдыхая. Злостью, матом и раздражением тут парню не поможешь. Нужно копать дальше, пока Петя готов говорить. ​– Двадцать восемь дней... – Тихо, едва слышно повторяет Марк у двери и звук его ручки, замершей над бумагой, кажется в тишине палаты оглушительным. ​      Влад открывает глаза, сгоняя с лица выражение ужаса, и снова упирается подбородком в сложенные руки. ​– Ты держался как чертов титан, Петь. Правда. Далеко не каждый взрослый мужик вывез бы такое. Скажи, пока ты был там... Он разговаривал с тобой? Ты запомнил его голос, повадки, может, какие-то детали одежды или его шагов? Каждую мелочь, Петь, вспоминай. – Он очень много говорил. Но я расскажу Вам только в том случае, если Вы официально возьмёте меня в помощь следствию. – Произносит Гуменник, вновь переведя на Влада свои серьёзные глаза.       ​Дикиджи от такой наглости аж опешивает и непонимающе приподнимает бровь. Пару секунд он просто переваривает услышанное, а потом даже коротко хохочет от того, в какую неожиданную, абсурдную сторону вывернул их диалог. ​– Ты собрался меня шантажировать, парень? – Влад забавно качает головой, опершись локтями о спинку стула. – Ну допустим. Во-первых, на кой хрен тебе это нужно? А во-вторых, какой нам от тебя прок в самом следствии, кроме твоих же показаний о словах этого урода? Ты гражданский и еле живой к тому же. ​– Мне это нужно, потому что я хочу, чтобы этого урода поймали и посадили как можно быстрее. Нельзя, чтобы появились новые жертвы. – Без единого колебания, чётко отчеканивает Петя. В его глазах впервые за всё время зажигается какой-то странный, лихорадочный, болезненно-азартный огонёк. – А вам это нужно, потому что для того, чтобы разобраться в его словах, логике и мотивах, вам необходим узконаправленный специалист. И Вы не сможете его найти так быстро, как Вам бы этого хотелось. ​– Какой ещё, блять, специалист? – Переспрашивает Влад, начиная терять нить разговора. – Психиатр, что ли? Так у меня вон свой у двери сидит. ​– Теолог. – Ровно произносит Петя, даже не моргнув. – Вам нужен теолог, который досконально разбирается в сфере деструктивных сект, культов и оккультизма.       ​Влад глупо хлопает глазами, открывает было рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость про попов и кадила, но тут со стороны входа подает голос Марк. Шорох перелистываемых страниц личного дела, которое Кондратюк предусмотрительно прихватил из архива Новомосковского отдела, звучит как судейский молоток. ​– Пётр Олегович Гуменник, двадцать девять лет. – Зачитывает Марк, быстро пробегаясь глазами по строчкам и тихо поскрипывая ручкой в блокноте. – Родом из Новомосковска Тульской области. Отец – православный священник, настоятель местного храма. Мать – теолог с православным уклоном, преподаватель. Пётр пошёл по стопам матери и отучился на факультете теологии и религиоведения в РГГУ, окончив обучение с красным дипломом. Впоследствии прошёл курсовое обучение по направлению альтернативной духовности и социологии религии... ​      Влад медленно поворачивает голову к Марку, потом обратно к Пете. Его рот смешно открывается и закрывается, но звуки наружу не идут. Из худощавого парня, которого они мысленно записали в обычные среднестатистические работяги, Петя на глазах превращается в дипломированного эксперта по чертовщине. ​– Ваш серийник совершает убийства по религиозным соображениям. – Припечатывает Гуменник, не моргая и глядя Дикиджи прямо в душу. – Это не просто бессмысленные жертвы, чтобы утолить жажду крови. Это ритуал. Оформляйте меня как консультанта и я выверну вам его наизнанку. – Хорошо... Хорошо, договорились. Мы будем работать вместе, окей? – Влад сдаёт назад, понимая, что козыри сейчас не у него. Он приподнимается на стуле и придвигает его вплотную к постели Гуменника. – А теперь... Теперь расскажи, что там тебе говорил этот урод.       ​Пётр переводит дух, устраиваясь на подушках чуть ровнее, и начинает говорить. Его голос звучит ровно, пугающе академично для человека, который сам едва не стал частью этой безумной лекции. ​– Он не считает себя злодеем, наоборот, он думает, что он спаситель. Он искренне верит в то, что если он проведёт жертвоприношение, то мир вокруг прекратит скатываться во тьму. Он постоянно говорил о том, что ему нужно найти идеальных жертв, что многие только кажутся подходящими, а когда он начинает процесс "очищения", то понимает, что это не то.       ​Влад резко подается вперёд, перебивая его: – Процесс очищения? Ты про кровь, что ли? ​      Петя качает головой и его длинные волосы качаются вместе с ней, на секунду буквально загипнотизировав Дикиджи своей отрешённостью. ​– Процесс очищения – это процесс истязания. В его понимании это как извращённая версия учений тибетских монахов: чтобы познать собственное "я" и очистить дух, необходимо пройти через боль, неудобства и лишения. Или это можно также трактовать как альтернативную версию "раскрещивания", но в данном случае это не разрыв связи с Богом, а разрыв связи с земной тьмой. За счёт причинения сексуального, морального и физического насилия... ​      Пётр внезапно запинается. Его дыхание на мгновение становится прерывистым, а пальцы судорожно сжимают край больничного пододеяльника. Но он волевым усилием встряхивает головой, на пару секунд прикрывает глаза и продолжает, будто зачитывая сухой доклад: ​– Так вот... По его мнению, он будто бы очищает души жертв посредством осквернения их тел. Ломает земную оболочку, чтобы выпустить чистый дух.       ​Влад чувствует, как на его лице без какого-либо контроля со стороны разума появляется выражение шока, смешанного с полным непониманием. ​– Обескровливание же ждет лишь тех жертв, которые успешно проходят этот процесс очищения. – Тихо, но отчётливо добавляет Гуменник. – То есть тех, кто не сломался ментально до состояния психоза, чья душа осталась "чистой" после всех кругов его ада. Для него эта кровь – святой нектар, финал ритуала. А от других он, видимо, просто избавляется, когда понимает, что "материал" испорчен.       ​Дикиджи подбрасывает на стуле. Он вновь перебивает парня, едва не хватая его за руку: – То есть... Погоди. Все те глухари, все те убийства по области, которые мы изначально отметали из-за отсутствия схожести причин смерти – со сломанными шеями, задушенные, забитые до смерти... На самом деле могут быть его рук дела?! Просто потому, что они "не прошли" его блядский отбор?! ​– Да. – С тяжёлым, свистящим выдохом произносит Петя. ​      Он открывает глаза и вновь заглядывает Дикиджи прямо в душу – пристально, беззащитно и одновременно жутко. ​– Жертв больше. Намного больше, чем тринадцать. И начались они задолго до той, что вы окрестили первой... Касательно самого обескровливания... – Петя вновь отводит глаза куда-то мимо Влада, в пустоту между тумбочкой и стеной. Его взгляд мгновенно меняется, становясь стеклянным, отрешённым, а побелевшие пальцы с силой до треска ткани сжимают больничное одеяло. – Он постоянно говорил про смирение. Твердил, что только тогда кровь будет чистой, лёгкой и подходящей для ритуала.       ​В палате повисает такая тишина, что слышно, как на улице капли дождя бьются об отлив окна. Гуменник сглатывает и его голос опускается до едва различимого шёпота. ​– Когда я был на грани потери сознания... После всего, что он делал... Он всегда ложился на матрас рядом со мной. Гладил по голове. Говорил, что я молодец. Что мне осталось ещё чуть-чуть для того, чтобы понять. Чтобы полностью смириться... – ​Петя делает судорожный, рваный вздох, словно ему не хватает воздуха в душной комнате. ​– Что ещё интересно, так это то, что в сексуальном насилии для самого ритуала.. Нет никакого смысла. Он, вероятнее всего, совершает его из-за собственного скрытого фетиша. Это его личная девиация. ​– Вид смиренной, полностью сломленной жертвы привлекает его сексуально. – Негромко, но чётко подает голос Марк со своего места, продолжая развивать мысль теолога. – Ему хочется физически прикоснуться к этой чистоте, которую он сам же и создал своими руками. А с приятными ему визуально людьми он, видимо, просто не может остановиться. Наступает аффект. Из-за чего в материалах дел мы и наблюдаем такую разницу: у некоторых жертв следы насилия носят характер точечного подавления, а у других – они ужасающи по своей жестокости...       ​Петя резко, надрывно дёргается и низко опускает голову, пряча побледневшее лицо за распущенными волосами. Всё его тело судорожно сжимается, превращаясь в один плотный, дрожащий узел боли. Поднятые к подбородку колени ходят ходуном под тонкой тканью. Его не беспокоит ни боль в натянувшихся швах, ни вероятность навредить себе неосторожным движением. ​– Марк, блять, хорош! – Яростно шикает Влад, резко обернувшись к психологу и рубя воздух ладонью, приказывая тому немедленно замолчать.       ​Дикиджи разворачивается обратно к кровати, чувствуя, как внутри всё переворачивается от жалости и злости. Профессиональный цинизм опера испаряется. Влад осторожно, чтобы не напугать, протягивает руку и аккуратно, едва касаясь, кладёт ладонь на подрагивающее плечо парня. ​– Тихо, Петь, тихо... Всё, замяли тему. – Мягко проговоривает Влад, стараясь вернуть парню ощущение реальности. – Ты здесь, в больнице. Его тут нет. Слышишь меня? Ты со всем справился, ты живой. Отдыхай, парень. Больше никаких вопросов на сегодня. – Он говорил, что каждая жертва – это олицетворение одного из "столпов"... – Глухо произносит Гуменник, так и не поднимая головы. Его голос идет откуда-то из-за завесы волос, монотонный и страшный. – Всего их пятнадцать. Я должен был стать "Божественностью" из-за моего рода деятельности и родословной – все мои близкие кровные родственники так или иначе связаны с религией. ​Петя делает паузу, его плечи под ладонью Влада на секунду каменеют. ​– Он будет искать мне замену. И пока он её не найдёт, новых жертв не будет. Он убивает в строгой последовательности этих столпов. Он раб своего графика. ​– Вот почему он метался между тобой и девочкой из Поповки, которую мы нашли в день твоего звонка. – Тихо, соображая на ходу, произносит Дикиджи. На лбу следователя выступила холодная испарина. Картинка, которую они безуспешно пытались собрать столько времени, со щелчком сложилась в уродливое полотно. ​– Да. – Абсолютно безжизненным голосом отозвался Петя. – Она должна была умереть первее меня. Но меня, судя по всему, он нашёл раньше. Нарушил порядок. Поэтому так долго держал меня живым... Ждал её часа.       ​Влад, сам того не контролируя, всё это время мягко, успокаивающе поглаживает парня по худому, вздрагивающему плечу. Пальцы Дикиджи помнят, каким ледяным был этот парень на месте преступления, и сейчас ему подсознательно хочется отдать ему всё своё тепло. ​– Всё, прекращай. – Мягко, но настойчиво обрывает его Дикиджи. – Если тебе есть ещё что нам рассказать – расскажешь потом. Нам нужно переварить ту информацию, которую ты уже выдал, а тебе нужно отдохнуть и прийти в себя.       ​Петя медленно поднимает на него глаза. Волосы откидываются назад, обнажая бледное лицо и огромные зрачки. ​– То есть Вы будете мотаться сюда ко мне, чтобы задать интересующие вопросы? ​      Влад озадаченно чешет затылок и растерянно переглядывается с Марком. Тот едва заметно кивает, подтверждая общую мысль. Гнать "Ниву" по два-три часа в один конец каждый раз, когда им понадобится консультация теолога – за гранью их физических возможностей. ​– Похоже на то... – Протягивает Влад, а затем предлагает. – Либо... Либо, если ты дашь согласие, мы транспортируем тебя в Алексинскую больницу. К нам поближе. Нам так будет проще работать, да и тебе спокойнее – там наш главврач, палату сделаем охраняемую, перекроем все ходы, буду тебе апельсины носить. Что думаешь?       ​Петя согласно кивает, даже не раздумывая. – Я даю своё согласие. Но вместо апельсинов лучше мандарины – их чистить проще.       ​Влад мягко, ободряюще улыбается ему. Он аккуратно убирает руку с его плеча и краем глаза замечает, как Пётр инстинктивно, почти незаметно тянется за этим уходящим теплом вслед, словно лишаясь единственного якоря. ​– Тогда я прямо сейчас пойду к главврачу и напишу запрос о переводе. – Влад поднимается со стула, подхватывая куртку. – А ты пока отдыхай. И... Спасибо, Петя. Серьёзно. Благодаря тебе это дело наконец-то сдвинется с мёртвой точки.       ​Петя ничего не отвечает, лишь измученно, слабо улыбается Владу вслед. И эта тихая, надломленная улыбка провожает полицейских до тех пор, пока за Дикиджи и Кондратюком с глухим стуком не закрывается тяжёлая больничная дверь... – То есть теперь у нас есть теолог. – Резюмирует Женя, вальяжно закинув ноги на рабочий стол Влада и лениво крутя в пальцах шариковую ручку. ​– Да. – Бросает Влад, увлеченно вбивая в базу данных всю информацию, которую им выдал Петя. Клавиатура под его пальцами трещит, как пулемёт. ​– И наш маньяк – это ебанутый наглухо фанатик. – Подает голос Аня. Она сидит на небольшом продавленном диванчике у стены, устало оперевшись спиной на плечо Трусовой. Саша не говорит ни слова, но смотрит на Влада во все глаза, ловя каждое движение. ​– Да. – Снова коротко отвечает Влад, всё ещё не отрывая взгляда от мерцающего монитора. ​– И нам совсем скоро перевезут этого самого теолога, чтобы он работал с нами, хотя сам он сто процентов поехал крышей после всего случившегося? – С явным скепсисом задает вопрос Женя. ​      Влад на автомате открывает рот: – Да...       ​Но тут же спохватывается, резко переводит взгляд на сидящего перед ним Семененко и недовольно хмурится, едва не сломав ноготь о клавишу "Enter". – То есть нет! То есть да... Короче, блять, не совсем так. Он не поехал крышей, Женя. Он абсолютно в порядке. Держится как стена, говорит по делу, мыслит логически.       ​Марк, до этого тихо стоявший у окна, медленно подходит к столу Влада. На его лице нет и капли оптимизма Дикиджи. Он отрицательно качает головой. ​– Он не в порядке, Влад. Парня резали, жгли, насиловали и морально уничтожали неделями, вливая ему в уши всю эту фанатичную оккультную дичь. Ты буквально заткнул меня там, в палате, когда увидел, как Гуменник реагирует на мои слова. Ты сам видел, как его скрутило. У парня очевидное, тяжелейшее ПТСР. Оно ещё не успело проявиться во всей красе только потому, что он сейчас сидит на убойной куче больничных обезболов и седативных. Я как психолог тебе говорю: я не имею ни малейшего понятия, насколько сильно и больно его накроет, когда в его организме рассосутся все медикаменты. ​– А если не накроет? – Влад упрямо выставляет подбородок, отказываясь сдавать назад. – Почему вы все так заранее уверены, что он ебнется? Может же быть такое, что психика вывезет и всё будет нормально? ​– Не может. – Отрезает Марк, глядя на друга с тяжёлым сочувствием. – Нет, есть, конечно, вероятность, что его ПТСР будет проявляться исключительно в редких приступах, спровоцированных конкретными триггерами. Но есть точно такая же, огромная вероятность, что проблемы станут постоянными. Панические атаки, галлюцинации, бред, глухая депрессия. Работать с ним в таком состоянии будет попросту нереально. Мы его сломаем окончательно.       ​Влад возмущённо поджимает губы, чувствуя, как внутри всё протестует против этой холодной медицинской раскладки. Он вспоминает, как Петя судорожно цеплялся за пододеяльник, но всё равно продолжал говорить, пытаясь помочь. Как инстинктивно потянулся за его рукой. ​– Но мы можем дать ему шанс! – Влад с силой хлопает ладонью по столу, отчего ноги Жени наконец соскальзывают на пол. – Его знания сейчас – наш единственный грёбаный маркер. Они бесценны. У нас ни хера нет времени, людей и средств, чтобы искать дипломированного теолога ему на замену по всей стране, пока этот маньяк выбирает себе новую "Божественность"! Потерпим. Психолог ты у нас или кто? Вот и подлечишь его по ходу дела.       ​Марк лишь тяжело вздыхает и отворачивается, понимая, что переспорить Дикиджи, когда тот почуял след, практически невозможно. На кону стоят жизни и Влад готов рискнуть даже осколками чужой психики. – Я возьму его под свою ответственность. – Твёрдо произносит Влад, обводя команду тяжёлым взглядом. – Если вам будет так угодно – ездить к нему в палату буду я один, разговаривать и обмениваться информацией тоже. Никто из вас с ним контактировать не обязан. ​– А когда его выпишут? – Спрашивает Женя с обманчиво-мягкой усмешкой, качнувшись на стуле. – Сделаешь его своей кабинетной зверушкой? ​– А когда выпишут... Я посажу его к себе в кабинет, чтобы он не мозолил вам глаза, и буду с ним раскрывать это дело, мать вашу! – Вскипает Дикиджи, у которого от напряжения уже звенит в ушах. ​– Ну то есть кабинетной зверушкой, как я и сказал. – Уже откровенно издевается Женя. Он подперает подбородок ладонью, с явным удовольствием наблюдая, как от ярости раздуваются ноздри Влада. ​– Он не зверушка! – Рявкает Дикиджи, резко подавшись вперёд. – Он человек, который вызвался помочь спасти чужие жизни, несмотря на весь тот пиздец, что пережил сам! Имей уважение, Семененко, или рот свой закрой!       ​В кабинете на секунду повисает звенящая тишина. Влад дышит тяжело, кулаки на столе побелели. ​– Да чё ты, Влад, остынь. Он же тебя специально драконит. – Тихо усмехается Саша, мягко подтолкнув Аню локтем. – Это ж Женя. Он милым и пушистым только с Марком умеет быть, когда тот ему лекции по психоанализу читает.       ​Семененко в ответ лишь удивленно хлопает глазами, не понимая, когда это он успел побыть с Марком "милым и пушистым". ​Влад раздражённо закатывает глаза и отворачивается к окну, разглядывая стекающие по стеклу капли дождя. Злость медленно уступает место давящему упрямству. Он вспоминает стеклянный, беззащитный взгляд Пети и то, как парень судорожно сжимал одеяло, пытаясь выдать следствию каждую деталь. ​– С ним всё будет нормально. – Уже тише, но с железной уверенностью повторяет Влад, глядя на своё смутное отражение в стекле. – Я лично прослежу за тем, чтобы Пете было комфортно и чтобы его психике больше ничто не угрожало. И дело мы раскроем. Обязательно раскроем. Чего бы нам это не стоило.