Верни мне мой свет

      Дело не то чтобы сдвигается с мёртвой точки с оглушительным грохотом, но Марку хотя бы удается структурировать всё сказанное Гуменником и выдать полноценный, аргументированный психологический портрет маньяка. Наверху от этого документа немного, совсем чуть-чуть успокаиваются, посчитав, что следствие наконец-то нащупало вектор. Влад может хотя бы на пару дней вздохнуть полной грудью, пусть даже эта передышка дается ему колоссальной кровью. ​      Вчера он до хрипоты, сорвав голос, бился в кабинете у руководства, отстаивая Семененко и Щербакову. Вышестоящее начальство требовало крови и готово было повесить выговоры на оперов за "халатность" и "несодержательные отчёты". Владу пришлось потратить тонну нервов, донося до больших чинов простую истину: его ребята компетентны как боги, а пустые рапорты – это не их лень, а полное отсутствие улик на местах преступлений. ​Ане и Жене, конечно же, знать об этой бойне не следует. Дикиджи, как обычно, вымел весь сор сам, получив очередную порцию седых волос и знатную взбучку в хвост и в гриву за то, что расследование буксует. ​И вот именно поэтому, исключительно из-за нежелания лишний раз пересекаться в коридорах с сокомандниками и прятать глаза, Влад при первой же возможности сбегает. Он запрыгвает в свою "Ниву" и едет в центральную Алексинскую больницу. В руках у него шуршит сетка со спелыми, пахучими мандаринами. И ни в коем случае, упаси бог, не из-за шила в жoпе, которое нещадно колет и подгоняет его поскорее узнать от Гуменника новые подробности. Конечно же нет. Просто Влад – ответственный командир, который не хочет лишний раз выслушивать нотации от своих ребят.       ​Когда Дикиджи перешагивает порог больничного крыла, он с удовольствием отмечает, что местный главврач (которому Влад когда-то помог замять историю с угнанной машиной сына) не обманул. Петю поселили в одну из самых лучших, современных палат отделения. Здесь пахнет не удушливой хлоркой, а свежим ремонтом, пластиковые окна закрываются намертво, не пропуская сквозняки, отчего в комнате по-домашнему тепло. Даже медсёстры заходят сюда без привычного для совковых больниц выражения лица "как вы меня все достали". Отношение персонала максимально положительное, насколько это вообще возможно в учреждении, где люди в белых халатах вкалывают за мизерные зарплаты, а министерство ни во что их не ставит.       ​Петя сидит на кровати, опёршись спиной о подушки. Заметив Влада в дверном проёме, парень замирает, а потом улыбается – мягко-мягко, совершенно открыто, как улыбаются только по-настоящему близким людям. ​У Влада от этой улыбки внутри что-то вздрагивает и его резко прошибает горячим осознанием: он сделал действительно правильный выбор, когда решил забрать Гуменника к себе и втащить его в команду. ​Марк, конечно, перед выездом тоже долго втирал ему, что полностью одобряет это решение. Кондратюк, созвонившись с лечащими врачами Гуменника, выдал целую лекцию о том, что у Пети выявился редкий спектр ПТСР. Его травма отразилась не в классическом желании забиться под одеяло и плакать, а в маниакальном желании отомщения. Марк прямо сказал "Если бы мы не взяли его под опеку и не дали ему легальный инструмент в виде помощи следствию, Гуменник бы наворотил таких дров, что мы бы его потом из петли или из новой канавы доставали. Нельзя пускать его в открытое плавание и позволять самостоятельно тягаться со своим мучителем". ​Дикиджи тогда внимательно выслушал напарника, принял к сведению все его умные термины и даже мысленно погордился собой – мол, какой я дальновидный следователь. Но сейчас, глядя на Петю, Влад старается обо всех этих "нарушениях психики" не думать. Слишком уж небезразлична ему судьба этого парня. Ему хочется видеть в нём просто выжившего человека, а не медицинский диагноз с жаждой мести. ​Влад прикрывает за собой дверь, негромко шуршит сеткой с мандаринами и, по-свойски подмигнув, проходит вглубь палаты. ​– Здорово, теолог. – Негромко произносит Влад, ставя стул на привычное место спинкой вперёд. – Вижу, устроился с комфортом. Поднажрать витаминов не хочешь? Говорят, от абхазских мандаринов мозги начинают варить в три раза быстрее.       Пётр переводит на него уставший, но искрящийся тихим весельем взгляд и негромко спрашивает: – Пришли послушать то, что я не успел рассказать в прошлый раз? ​– И да, и нет. – Влад усаживается на стул, привычно сложив руки на спинке. – В первую очередь хотел глянуть, как ты тут обустроился. Всё устраивает? Комфортно? Врачи хорошие? Не обижают? ​– Всё в порядке. – Пётр кивает и в его голосе проступает искренняя благодарность. – Мне более чем комфортно. Спасибо Вам.       ​Его взгляд смещается чуть в сторону, с чистым, почти детским любопытством зацепившись за оранжевые плоды. Мандарины, которые Влад небрежно кинул на тумбочку рядом с кроватью, пахнут на всю палату Новым годом и сочной свежестью, напрочь перебивая больничный дух. ​– Давай на "ты", пожалуйста. – Влад тянется к сетке и, не глядя, ловко поддевает ногтем плотную шкурку, вскрывая первый мандарин. – Я не страшный мент из министерства, с которым нужно обязательно "выкать". Свои люди, считай.       ​Пётр секунду мешкается, пробуя новое обращение на язык, а потом едва заметно улыбается. – Хорошо... Так что Вы... Ты хотел узнать? Что-то конкретное, или я могу просто рассказывать всё подряд, как запомнил? ​– Да в принципе всё рассказывай. – Отзывается Влад. Он аккуратно разделяет очищенный мандарин на две половины, убирает белые прожилки и протягивает Пете. – В нашем положении любая, даже самая бредовая на первый взгляд информация может пригодиться. Мы сейчас за каждую зацепку зубами держимся.       ​Петя осторожно берет дольки из рук оперативника. Пальцы у него всё ещё немного подрагивают, но держится он поразительно стойко. Закинув мандарин в рот, он замирает на несколько секунд, глядя в окно, словно собираясь с мыслями и выстраивая в голове чёткую хронологию своего персонального ада. – На чём я тогда остановился... – Задумчиво произносит Гуменник, уперевшись немигающим взглядом в дольки мандарина в своей руке.       ​Он молчит несколько секунд, аккуратно разделяя дольки пальцами, а затем продолжает: ​– А... Поочерёдность, точно. Я не могу сказать, в какой именно очерёдности он убивает своих жертв, не могу назвать остальные "столпы", но... Я точно могу сказать, что этот маньяк – не классический убийца, который не знает имён своих жертв. Нет, он знает их биографию практически от и до, и именно по этой причине выбирает, кого "поймать" следующим. Но чтобы проанализировать всё население того или иного города, а также отследить нужного человека нужно очень много времени. Он же действует достаточно быстро... ​– Значит, у него есть доступ к каким-то архивам, базам данных, или он заранее знает, кого искать. – Делает вывод Влад, внимательно наблюдая за парнем. ​– Именно так. – Кивает Петя. – Но тот факт, что маньяк убивает людей в совершенно разных городах и посёлках области, почти полностью отметает вероятность того, что он работает где-то в местных государственных учреждениях, где у него есть доступ к личным делам жителей... Как вообще можно так легко находить нужных тебе людей? Да, ты можешь пробить их по ключевым словам в интернете, отследить их социальные сети и за счёт этого узнать, где они живут, где работают и где сейчас находятся. Но в таком случае это говорит о том, что у маньяка есть чёткое, конкретное представление о том, кого именно он ищет. То есть остальные "столпы" не такие размытые в своём понимании, как "божественность". Вероятнее всего, маньяк долго ломал голову над тем, кто именно должен умереть под этим "наименованием" и просто случайно наткнулся на меня...       ​Дикиджи нахмуривается, переставая чистить следующий мандарин. – То есть ты думаешь, что тот факт, что именно ты стал жертвой – просто случайное стечение обстоятельств? ​– Наверное... Не знаю... Но это странно, что он так часто и фанатично говорил о последовательности, в то время как на мне её нарушил. Его это по-настоящему тревожило. – Пётр на секунду прикрывает глаза и по его лицу пробегает едва заметная тень воспоминаний. – Это было видно по его поведению, по тому, как эта мысль стала для него навязчивой. Он будто винил себя, что нарушил своё собственное, высшее правило. Я к тому, что, видимо, ранее последовательность он никогда не нарушал. Но тогда возникает вопрос... Как он мог знать, что этой ночью я окажусь на автовокзале, если это было максимально спонтанное решение? Он не мог знать, что я поссорюсь с семьёй, что решу уйти, что это произойдёт именно в ночь с двадцать первого на двадцать второе марта. И что я не просто уйду из дома, а именно захочу уехать обратно в Москву... ​– Подобные подробности можно узнать только при наличии слежки. – Рассуждает Влад, разглядывая бледное лицо Гуменника. – Если ты говоришь о том, что он узнал о тебе случайно, это не обязательно значит то, что он узнал о тебе именно в день похищения. Возможно, он был в Новомосковске по каким-то своим делам, пересекся с тобой при каких-то условиях, при которых заинтересовался твоей личностью. Пробил информацию, убедился, что ты идеально подходишь под критерий "Божественности" и начал слежку. В последствии он оказался с тобой в то же время на автовокзале и просто выждал подходящий момент, чтобы похитить тебя без посторонних глаз. ​      Влад поддаётся чуть вперёд, заглядывая Пете в глаза. – При каких обстоятельствах вы вообще могли встретиться в городе до этого? Учитывая специфику "божественности", это должно было быть что-то напрямую связанное с религией. Место, где ты должен был показать себя как человек, глубоко разбирающийся в этой сфере. Вспоминай, Петя. Куда ты ходил? – Я приехал в Новомосковск к родителям погостить. – Глухо начинает свой рассказ Гуменник, отводя взгляд к окну. – Отец настоял на том, что я должен попробовать себя в роли священника... Он часто поднимал эту тему, ещё во времена, когда я выбирал университет. Он был категорически против того, чтобы я пошёл на светский факультет теологии и настаивал на семинарии. В этот раз он пообещал мне, что окончательно отстанет с уговорами, если я хотя бы раз попробую и мне не понравится. Я согласился просто для того, чтобы не разжигать очередной скандал по этому поводу. В итоге я отработал с ним в храме Божией Матери около двух недель. После чего честно сказал, что это не моё, но он... Не принял мой отказ. На почве этого и произошла та ссора, после которой я развернулся и отправился на автовокзал. ​– Значит, он мог видеть тебя за работой... – Влад задумчиво трёт подбородок, анализируя новые вводные. – Но... Почему он выбрал именно тебя? Не мог же он прошерстить инфу по всем работникам храма? Там же куча народу крутится. ​– Я не проповедовал на службах... – Говорит Петя, поворачиваясь к следователю. – Я скорее был как приглашённый преподаватель или экскурсовод. Храм старый, прихожане и заезжие паломники часто задавали мне сложные вопросы по истории религии, писанию – я отвечал. Развёрнуто, с точки зрения науки, а не только слепой веры. ​– То есть ты ярко выделялся на фоне остальных священников своими знаниями в сфере религии. Думаю, именно это могло заинтересовать убийцу и в последствии он начал под тебя копать... – Произносит Влад и достаёт свой телефон, быстро записывая свежую информацию в заметки. Пальцы уверенно стучат по экрану. – То есть он тот ещё дотошный хер. Ему недостаточно взять первого попавшегося батюшку, который без устали выдаёт заученные молитвы. Ему нужен тот, кто понимает внутреннюю кухню религии от начала и до конца. Кто осознаёт саму суть "божественного".       ​Дикиджи блокирует мобильник и поднимает глаза на притихшего парня, чувствуя, как охотничий азарт снова начинает бурлить в жилах. ​– Слушай, Петь... – Влад слегка прищуривается. – А ты помнишь кого-то конкретного из тех, кто задавал тебе слишком... Специфические вопросы за эти две недели? Может, кто-то подходил неоднократно или расспрашивал о вещах, которые обычному прихожанину вообще на хрен не сдались? – Мне жаль, но нет... Я никого такого не помню. – Разочарованно произносит Гуменник и переводит на Влада виноватый взгляд. – Была пара излишне фанатичных женщин в возрасте, которые будто хотели знать о православии всё, но это явно не наш случай. Скорее всего, убийца просто отсиживался в стороне и слушал, но таких тоже было предостаточно. ​– Блять, ладно... – Раздосадованно шикает Дикиджи, убирая телефон и с силой потирая переносицу. – Мы опять в тупике. Эта информация максимум годится для дополнений в психологический портрет этого урода, а так... Можно, конечно, посмотреть камеры вокруг храма за те две недели, вдруг чё засняли. Но учитывая его осторожность... Я пиздец сильно сомневаюсь в том, что нам это что-то даст. Можно попробовать, но времени мы на это потратим просто ебнуться как много. А у нас его нет.       ​Гуменник заметно поникает, его плечи опускаются, а пальцы снова едва заметно подрагивают на одеяле. Влад, завидев это, мгновенно реагирует – он подаётся вперёд и вновь кладёт ему руку на плечо в уже ставшем привычным, защитном жесте. ​– Э-э-эй, не раскисай. – Мягко, но уверенно говорит Дикиджи, слегка сжимая его худое плечо. – Ты нам всё равно очень много полезной инфы выдал, которую мы самостоятельно никогда бы не нашли. Так что ты молодец, выдыхай.       ​Взгляд Гуменника от его слов резко меняется. Вся беззащитность испаряется, уступая место тому самому острому, лихорадочному и решительному блеску, от которого у Марка звенели тревожные звоночки. Петя упрямо вскидывает голову. ​– Если ты достанешь мне ноутбук – я попробую найти исходник, откуда он берёт концепцию ритуала. Я более чем уверен, что вся эта его система со "столпами" – сборная солянка из разных учений, оккультизма и деструктивных текстов. Но если я пойму, на какие именно источники он опирается... Что-то дельное я, думаю, смогу найти.       ​Влад замирает, глядя на этот внезапный всплеск фанатичной решимости в глазах парня. С одной стороны, внутри шевельнулось опасение – Марк ведь предупреждал, что у Пети психика на грани и, наверное, его не стоит подпускать к этой теме слишком близко. С другой стороны, сидеть сложа руки Дикиджи просто физически не умеет, а идея Пети пахнет реальным шансом. ​– Ноутбук, значит... – Протягивает Влад, медленно убирая руку с его плеча и задумчиво прищуриваясь.       Влад встаёт со стула, отходит в сторону двери, где на полу сиротливо примостился его забитый хламом портфель. С громким, резким вжиканьем расстёгивается молния, и Дикиджи, немного пошуршав бумагами, достаёт свой личный ноутбук – слегка потёртый, но мощный и надёжный. ​Он возвращается к постели Гуменника и аккуратно, стараясь не задеть забинтованные ноги парня, кладёт технику ему на колени. ​– На, держи. – Хмыкает Влад. – Пароль английскими буквами "херзнает", маленькими, в одно слово. Пользуйся на здоровье. ​      Петя заторможенно смотрит то на чёрный пластиковый корпус ноутбука, то на самого Влада. ​– Это твой? – Тихо спрашивает он.       ​Влад утвердительно кивает, скрестив руки на груди. ​– А ты? – Гуменник удивлённо приподнимает брови. – Он же тебе тоже нужен для работы, документов... ​      Дикиджи беспечно машет рукой и плюхается обратно на стул, едва не заскрипев ножками по линолеуму. ​– Ой, да брось ты. У меня в кабинете на работе ещё один есть, стационарный. Развалюха та ещё, кашляет при каждом включении, но для рабочих целей и отчётов – норм, сойдёт. Так что чё хочешь с ним делай. Свобода полная. Хочешь – фильмы смотри, хочешь – в игрушки играй, если скучно станет... Но только про поиск информации не забывай. Пожалуйста. Это сейчас в приоритете. ​– Я найду всё, что смогу, обещаю. – Пётр мягко и невероятно тепло улыбается. ​      Влад под этим пристальным благодарным взглядом зеленых глаз и из-за этой чистой улыбки отчего-то густо смущается. По телу разливается глупое, непривычное тепло. Он резко прочищает горло, отводит глаза в сторону тумбочки и деловито перебирает оставшиеся мандарины, отчаянно пытаясь вернуть себе вид сурового и безразличного опера. – Я тебя оставлю пока... Ну, чтобы ты мог в тишине и спокойствии поискать чё там тебе надо. – Влад, так и не глядя на Гуменника, вновь поднимается со стула.       ​Смущение всё ещё сидит где-то под коркой, поэтому Дикиджи развивает бурную, суетливую деятельность: запихивает один мандарин в карман куртки, подхватывает свой портфель и быстрым шагом направляется к выходу. Уже взявшись за ручку, он замирает в дверях и оборачивается. ​– И это... По соцсеткам моим не ковыряйся плиз. – Влад неловко шмыгает носом. – Мы, конечно, с тобой теперь коллеги и скрывать мне особо нечего, да и рабочих чатов секретных на нём нет, но всё равно – вдруг чё личное выползет. Фотки там дурацкие или ещё какая хрень. Короче, не надо.       ​Петя, оценив прямоту, понимающе и серьёзно кивает, даже не думая улыбаться или подкалывать. ​Влад облегчённо выдыхает и поднимает руку в коротком жесте прощания. ​– Ну, я тогда пошёл. Выздоравливай, ищи информацию и если что – звони. У медсестёр на посту мой личный номер есть, я предупредил.       ​И, не дожидаясь ответа, Дикиджи стремительно покидает палату, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре больницы он наконец останавливается, приваливается спиной к крашеной стене и делает глубокий вдох. Сердце почему-то стучит чуть быстрее обычного. Достав из кармана мандарин, Влад крутит его в ладони, матерится про себя на собственную дурацкую сентиментальность и, накинув куртку, шагает на выход. Нужно позвонить Марку, которому точно придётся рассказать, что теолог официально включился в игру.       В кабинете пахнет дешёвым кофе и густым табачным дымом. На часах уже третий час ночи и кофеин давно перестал спасать. Владу кажется, что у него от дикого недосыпа и сигаретного смога уже просто закатываются глаза, а силуэты начинают плыть. ​– Для нас сейчас самое главное – это понять, выбирает он места "содержания" своих жертв специально или случайно. – Произносит Аня, напряжённо всматриваясь в карту Тульской области, висящей на стене. ​– Ты думаешь, что раз Гуменник от него улизнул, то есть вероятность, что он вернётся на одно и то же место с новой жертвой? – Спрашивает Дикиджи, лениво катая шариковую ручку по столу взад-вперёд. ​– Да. Гуменник говорил про ритуал... Вдруг эти места тоже имеют сакральное значение в его больной башке? – Отвечает Щербакова, не оборачиваясь. ​– Мы поставили на Ключевой патруль. – Лениво подаёт голос Семененко, который вновь сидит с закинутыми на стол Влада ногами и умудряется выглядеть так, будто его вообще всё это не касается. – Но там вокруг дохера лесов и полей. Чтобы реально оцепить такую территорию, надо вызывать как минимум всех ментов из Новомосковска и отрядов двадцать от "ЛизаАлерт" до кучи. И то не факт, что это поможет. ​– Единственное, что мы сейчас можем – это мониторить всех людей в округе, которые подходят под критерий "божественности". – Влад со вздохом трёт воспалённые глаза. – Всяких профессоров, служителей храмов, которые дрочат на свою работу, выдающихся учеников семинарии... Но их, блять, в области так дохера, что я даже не совсем понимаю, за кого хвататься в первую очередь. ​– Для того чтобы понять, кого именно нам надо искать – надо мыслить так же, как наш маньяк! – Как-то слишком воодушевлённо для трёх часов ночи выдаёт Кондратюк.       ​На него сразу же синхронно переводятся три пары уставших, скептически настроенных глаз. В гробовой тишине слышно только, как за окном шумит дождь. ​– А мы знаем, как он мыслит? – Приподняв одну бровь, с ледяным спокойствием спрашивает Щербакова. ​      Марк под этим тройным прессингом сразу теряет весь свой профессиональный энтузиазм. Он тупит глаза в пол и виновато качает головой. – Нет. Пока не знаем. ​– Вот именно. – Отрезает Влад, стукнув ручкой по столу. – Поэтому у нас снова вся надежда на Петю. Если он сможет нарыть нам информацию о том, какой именно ритуал проводит этот ебанько, то тогда мы сможем понять, какой шаг он будет делать следующим. Из какого источника этот бред выкопан. ​– И сколько нам придётся ждать? – Скучающе спрашивает Женя, разглядывая свои ногти. – Пока этот урод всю округу к хренам не переобескровит? Парень в больнице под кайфом от таблеток, у него в голове каша, а мы сидим и ждём чуда.       ​Влад чувствует, как внутри от Жениного тона мгновенно закипает привычное раздражение. Ноздри следователя гневно раздуваются и он поднимает тяжёлый взгляд на Семененко. ​– Я так смотрю, ты с Гуменником вообще церемониться не собираешься. Ну конечно, это же не Марк. Его в задницу целовать не обязательно, перед ним можно не прыгать. ​– Да не целую я Кондратюка в задницу! Чё вы все заладили?! – Моментально возмущается Женя, резко сдёргивая ноги со стола и садясь прямо. На его щеках даже проступает недовольный румянец. ​– Целуешь – Тихо усмехается Щербакова, наконец отлипая от карты. – Ты его больше всех нас уважаешь, холишь и лелеишь. Слова поперёк не скажешь.       ​Женя оскорблённо фыркает и отворачивается, что-то бурча себе под нос, а Аня тем временем переводит уже серьёзный, потускневший от усталости взгляд на Влада. ​– Но вообще Женя прав, Влад. Если Гуменник в ближайшие пару дней ничего не найдёт... Боюсь, что мы найдём ещё один труп. Свежий. И в этот раз маньяк не допустит осечки.       Влад понимает. Он, сука, прекрасно всё понимает. ​Он отдал Гуменнику ноутбук ещё четыре дня назад, и с тех пор – ни ответа, ни привета. Абсолютная тишина, которую изредка разбавляют только сухие, неутешительные сообщения на мобильный от Вениамина Витальевича. Главврач Алексинской больницы коротко докладывает, что у Гуменника наблюдается стабильное ухудшение состояния. Физически парень идет на поправку, а вот ментально... Ментально он медленно уходит под воду. ​И Влад винит себя за это. Грызет с каждым часом всё сильнее, доводя себя до исступления. ​Вениамин Витальевич, конечно, пытался его успокоить. Говорил по телефону мягким, умудрённым опытом басом, что это плановое ухудшение, стандартный откат после отмены сильных седативных и с поиском информации в сети оно никак не связано. Но Владу кажется... Нет, он блядски уверен, что медик ему нагло, профессионально пиздит, просто чтобы опер не рвал на себе волосы. ​А тут ещё и Марк добавил жару. Когда Кондратюк узнал про отданный ноутбук, он Дикиджи чуть голову на месте не открутил. Обычно мягкий и интеллигентный психолог орал так, что в кабинете штукатурка сыпалась. Марк чуть ли не по пальцам разъяснял Владу, какому риску он подверг парня "Ты понимаешь, что пока Гуменник ищет эту инфу, он добровольно жрёт собственные триггеры ложками?! Он варится в том, что его ломало! Это детонатор, Влад, его накроет так, что мы его из петли не вытащим!" ​      Влад тогда промолчал, только губы в кровь искусал. Потому что Марк был прав. ​Дикиджи меньше всего на свете хочет навредить Пете. Он вообще никому в этой жизни вредить не хочет, старается людей защищать, но к Гуменнику у него какое-то обострённое, щемящее чувство ответственности. Этот бледный, надломленный теолог с его измученной улыбкой засел у опера под кожей глубже, чем стоило бы по уставу. ​Влад со злостью швыряет ручку в стену, наплевав на то, что Аня и Женя тут же уставляются на него. ​– Всё, хорош. – Хрипло говорит Дикиджи, сгребая со стола ключи от «Нивы» и куртку. – Сидите тут, мониторьте семинарии. Женя, ноги со стола убери, бесишь. Я в больницу. ​– Влад, три часа ночи, тебя туда никто не пустит. – Резонно замечает Щербакова. ​– Пустят. – Отрезает Влад уже у самого выхода. – Меня пустят.       Да ни хера его, конечно же, не пускают. Дежурные медсестры встречают его с какими-то странно бегающими, виноватыми глазами. Стоило Владу переступить порог отделения, как они начали испуганно лепетать что-то про тихий час, строгий режим и то, что "пациентам ночью положено спать". Но даже когда Влад достаёт из кармана удостоверение и буквально тычет им в лицо, женщины всё равно упёрто, как по методичке, твердят одно и то же "К Петру нельзя, ему нужен абсолютный покой, Вениамин Витальевич строго-настрого запретил". Дикиджи это их поведение напрягает до предела и местами даже до усрачки пугает. Ментовское чутьё, отточенное годами паршивой работы, прекрасным образом даёт ему знать: здесь что-то произошло и ему это что-то нагло недоговаривают. Внутри холодеет от самых жутких догадок. ​Поэтому приходится отбросить в сторону образ хорошего парня, играть по-крупному и откровенно угрожать бедным женщинам. Влад нависает над стойкой, врубая режим прожжённого опера, и жёстко заявляет, что если его сейчас же не пропустят, он вызывет сюда дежурный наряд и их всех прямо с ночной смены повяжут за препятствие особо важному следствию.       ​Срабатывает безотказно. Медсёстры испуганно ахают и моментально упархивают в разные стороны, как потревоженные воробьи, оставляя на передовой одну несчастную девчонку. Та на абсолютно негнущихся ногах, шурша халатом, ведёт Влада по тёмному, залитому мертвенно-зелёным светом коридору к палате Гуменника. ​Глядя на то, как молоденькая медсестра буквально трясётся от страха при каждом шаге, Владу становится паршиво. Своя же эмоциональность опять ударила по невинным. Он шумно выдыхает, сбавляя обороты, и произносит уже гораздо тише, почти миролюбиво: ​– Ты это... Слышишь? Не боись. Я ж несерьёзно тогда про отряд сказал. Не надо меня бояться. Прости.       ​Девушка испуганно оборачивается, но шага не замедляет. Влад неловко чешет затылок свободной рукой. ​– Просто мне очень, понимаешь, пиздец как нужно с ним поговорить... Дело вообще не терпит отлагательств. Жизнь людей от этого зависит.       ​Медсестра ничего не отвечает, лишь судорожно сглатывает и останавливается у нужной двери. – Там это... Не убрано... – Испуганно шепчет медсестра, пятясь назад и вжимая голову в плечи. – Мы пытались, правда, но он не даёт. Кричит, держится за эти листы, говорит, что Вам это важно... Ну и... И мы просто не знали, что делать, Вениамину Витальевичу побоялись звонить среди ночи. ​      Она сжимается в напуганный комок и стремительно уходит в противоположную сторону, растворяясь в темноте коридора. ​Влад остаётся один у закрытой двери. Он замирает, прислушиваясь. Из-за тонкого пластика доносится негромкое шуршание, прерывистое дыхание и сухой, яростный скрип – звук грифеля, с силой царапающего бумагу. Надавив на ручку, Дикиджи тихо открывает дверь и застывает на пороге, не в силах сделать даже вдох. ​В палате царит полумрак. Петя сидит прямо на полу, у самого стыка стены и окна. Поза дикая, изломанная – ему явно больно и неудобно из-за свежих швов и стягивающих бинтов, но он будто вообще не замечает своего тела. Он упоенно, с маниакальной скоростью что-то чертит в толстом альбоме. ​       Вся палата превратилась в филиал сумасшедшего дома. Вокруг Гуменника веером разбросаны десятки, сотни исписанных и изрисованных листов. Схемы, пентаграммы, цитаты на латыни и старославянском. Некоторые записи нанесены карандашом прямо на светлый больничный паркет. На кровати сиротливо горит экран ноутбука – единственный источник света, который выхватывает из темноты осунувшееся, бледное лицо Пети с огромными чёрными тенями под глазами. Парень выглядит как призрак. Он что-то быстро, лихорадочно бормочет себе под нос, полностью погружённый в этот кошмар. Подавив подступивший к горлу ком, Дикиджи делает тяжёлый шаг в палату. ​Едва слышный щелчок закрывшейся за спиной двери эхом отдаётся в тишине. Петя вздрагивает, замирает и медленно поворачивает шею. Он поднимает на Влада ошалелые, блестящие от лихорадочного блеска глаза, в которых не осталось и следа от прежней мягкой улыбки. ​– Я нашёл... – Хрипло, почти беззвучно срывается с его искусанных губ. Петя судорожно цепляется пальцами за альбом, протягивая его в сторону следователя. – Влад, мне кажется, я всё нашёл...       Влад, не думая о чистых джинсах и усталости, тяжело опускается на колени прямо на исписанный паркет. Он берёт в подрагивающие пальцы альбом и его взгляд падает на сумбурные, хаотичные записи, наслоения цитат и рваные зарисовки каких-то оккультных знаков. В этом безумном переплетении линий сквозит такой ужас, что у Дикиджи на секунду перехватывает дыхание. ​Петя, заметив это движение, начинает лихорадочно, задыхаясь, подползать к нему на руках, волоча за собой забинтованные ноги. Швы тянет, на лбу парня выступает крупный холодный пот. ​Влад взволнованно поднимает на него глаза и тут же чертыхается сквозь зубы. Заметив, что дрожащие руки Пети уже не выдерживают веса собственного тела и у него вот-вот подогнутся локти, Дикиджи резко подаётся вперёд. Он крепко подхватывает парня за предплечья, не давая ему упасть лицом на разбросанные листы. ​– Иди сюда, обопрись на меня. – Тихо, с щемящей нежностью говорит Влад.       ​Он аккуратно притягивает Гуменника к себе, бережно помогая ему развернуться и устроиться так, чтобы тот мог облокотиться боком о его широкое плечо и крепкую грудь. Петя оказывается совсем близко – горячий, бьющийся в лихорадке, пахнущий больничным мылом и застарелым страхом. Влад чувствует, как парня крупно трясёт, и сильнее фиксирует ладонь на его плече, давая ему ту самую точку опоры, в которой теолог так отчаянно нуждался эти четыре дня. ​– Всё, тихо, я держу. – Выдыхает Дикиджи прямо в растрёпанную макушку Пети, пока его пальцы продолжают сжимать альбом. – Спокойно. Рассказывай, что ты там откопал. Только не торопись, дыши.       Петя затихает на его груди и Влад чувствует, как постепенно успокаивается его бешеное сердцебиение. Гуменник делает глубокий вдох и наконец прекращает так сильно дрожать, полностью доверив свой вес крепким рукам оперативника. ​– Я был прав... – Петя вновь делает рваный вдох, утыкаясь взглядом в альбом. – Я был прав, когда говорил, что это сборная солянка. Но я нашёл... Вот.       ​Он тычет бледным пальцем в одну из строк в своих записях, где среди хаоса карандашных линий проступает чёткая схема. ​– Я нашёл концепцию столпов – это взято из гностических апокрифов второго века, смешанных с манихейством. Там мир держится на духовных опорах. И я предположил, что жертвы, как это принято в ритуалистике, должны быть расположены каждая на своём месте. – Заполошно, глотая окончания слов, объясняет Гуменник. – То есть имеет значение не только "порядковый номер" жертвы, но и её положение в пространстве. Сначала я подумал, что он их уже мёртвых укладывает в нужные места на карте, но на это ничего нормально не накладывалось и с точки зрения его концепции вообще не имело смысла...       ​Петя вновь начинает задыхаться из-за того, как быстро и эмоционально он говорит. Его грудная клетка ходит ходуном, и Влад, пугаясь этого состояния, решает прервать его, мягко осаживая. ​– Почему не имеет смысла? Тихо, Петь, не гони коней. Дыши.       ​Гуменник делает несколько быстрых, глубоких вздохов, переводя дух, и послушно продолжает объяснение чуть медленнее: ​– Потому что это не ритуал очищения конкретных людей, как могло бы показаться изначально. Это ритуал очищения всего. Он верит в концепцию "Осквернения мира". Будто люди своим греховным, грязным существованием отравляют всё сущее вокруг. Поэтому он ищет тех, кто является абсолютным олицетворением "чистых" качеств. Их кровь и дух – панацея для умирающего мира. Это значит, что дело не в мёртвых телах и не в том, где их находят. Дело именно в их живой крови и самом процессе очищения души.       ​Влад на секунду замирает и в его глазах вспыхивает понимание. Он вновь перебивает его, подхватывая мысль: ​– То есть смысл не в тех местах, где он оставляет тела... А в тех, где он держит жертв взаперти и пытает. ​– Да! Именно так! И я понял, как именно он выбирает места для этого! – Воодушевлённо, с пугающим азартом произносит Гуменник. ​      Влад чувствует, как парня снова начинает заносить в эту опасную лихорадку. Дикиджи мягко, успокаивающе оглаживает его по растрёпанной голове ладонью и просит: ​– Дай мне секунду, Петь.       ​Он аккуратно, стараясь не нарушить их позу, достаёт свой телефон из кармана куртки и заходит в приложение. ​– Ты не против, если я включу диктофон? – Спрашивает Влад, заглядывая парню в глаза. – Мне нужно, чтобы то, что ты будешь говорить дальше, сохранилось в полном виде. Мы не должны упустить ни одной детали, моя команда должна услышать это дословно.       ​Петя коротко, отрицательно качает головой, мол "Да, конечно, включай". Влад нажимает на запись, кладёт мобильник рядом на паркет и кивает. ​– Всё, пишет. Рассказывай про географию. Какая там система? – Так вот... В его концепции пятнадцать столпов, как он и говорил. В записях, которые рассказывают об этой концепции, я нашёл строчку про то, что жертвы должны быть расположены в соответствии с символом, но сам символ я не нашёл. – Продолжает Гуменник, водя пальцем по исчерченному развороту. – Я перебрал кучу символики, связанной с гностиками и манихеями, и единственный вариант, который подходит по количеству узлов, то есть по количеству жертв – это семиконечная звезда магов с пересечением в центре. Септаграмма.       ​Петя делает короткую паузу, судорожно сглатывая, и перелистывает страницу на свой собственный, пугающе чёткий рисунок – остроконечную звезду. ​– В оккультизме и средневековой алхимии это не просто геометрическая фигура. Семиконечная звезда – это Звезда Магов, символ неделимости, совершенства и семи столпов творения. Семь вершин – это семь первоэлементов, семь планет и семь высших ангелов. Но этот урод усложнил систему. Если провести линии от каждого из семи лучей к противоположным, они пересекаются внутри, образуя ещё семь внутренних узлов. Семь внешних точек, семь внутренних пересечений и один единственный, главный центр. В сумме – ровно пятнадцать сакральных точек. Пятнадцать столпов, на которых, по его мнению, должен удержаться обновлённый, очищенный мир. И он методично забивает эти гвозди в карту области.       ​Гуменник дышит часто, поверхностно, его палец упирается в жирную точку прямо посреди рисунка. ​– Каждое место, где он проливает кровь "чистой" жертвы – это точка фиксации. Убивает он по всей Тульской области, что говорит о том, что центр символа – сама Тула. Но при наложении на карту форма семиконечной звезды упорно не ложилась на места обнаружения тел. Вообще. Точки, на которые указывает символ, не там, но рядом. А вот Ключевой, где удерживали меня – ложится на один из внутренних узлов идеально, пропорции безупречны. И моя теория о том, что важны места удержания, а не места, где были найдены уже опустошённые тела сошлась! Понимаешь? Он увозит трупы подальше, чтобы запутать следствие, но ритуал совершает строго в узлах Звезды Магов. Если при обыске хотя бы пары мест, куда указывают геометрические узлы фигуры, найдутся хоть какие-то улики, подтверждающие, что в этих точках удерживали уже найденных жертв... Моя теория подтвердится на все сто процентов. И мы сможем наперёд просчитать ход мыслей маньяка. Мы узнаем, где он затаился прямо сейчас.       ​Петя замолкает, обессиленно роняя руку на колени, и время от времени его взгляд всё ещё возвращается то к записям, то к зарисовкам в своём альбоме. Он сделал это. Он взломал чудовищный шифр. ​Влад же смотрит на него как на восьмое чудо света, окончательно потеряв дар речи. В голове следователя длинным, оглушительным эхом разносится запоздалое понимание того, какую безумную работу проделал этот истощённый, едва живой парень за четыре дня. Влад отмирает и хрипло произносит: – То есть... То есть ты хочешь сказать, что чтобы завершить ритуал, ему нужно будет вернуться в ту сгоревшую хрущёвку? Серьёзно? В Ключевой?       ​Петя отрицательно качает головой, его волосы растрёпываются от этого резкого движения. ​– Нет. Ему не нужна именно эта точка координат. – Настойчиво объясняет парень. – Если наложить звезду на настенную карту Тульской области с самым распространенным масштабом один к двумстам тысячам, то узел будет указывать не на конкретное здание метр в метр, а на наименование населённого пункта. То есть географически он может выбрать вообще любое другое место в Ключевом. Главное, чтобы это было в пределах этого посёлка.       ​Влад нахмуривается, в его оперативной башке одно за другим всплывают несостыковки. Он внимательно смотрит на парня и спрашивает: – Но почему ты думаешь, что он ориентировался именно по настенной карте? И почему именно этот сгоревший дом? Там в округе ещё куча заброшек, не так сильно бросающихся в глаза. Есть старые склады, глухие подвалы, еще хрущевки, в конце концов. Почему он притащил тебя именно туда?       ​Этот простой, логичный вопрос следователя падает в душную тишину палаты, как тяжёлый камень. ​Глаза Пети внезапно округляются и начинают панически бегать из стороны в сторону. Он замирает на секунду, а затем начинает судорожно, с безумной скоростью листать свой альбом назад и вперёд. Страницы рвутся под его ногтями, грифель размазывается по бумаге. С каждой перевёрнутой страницей Гуменник напрягается всё больше, его дыхание сбивается на свистящий хрип. ​Когда он начинает перелистывать исписанные листы по второму кругу, ища ответ, которого там просто нет, Дикиджи всем телом ощущает, как парень под его рукой начинает крупно, болезненно дрожать. На Петином лице проступает такой дикий ужас, будто маньяк снова стоит прямо перед ним. ​Гуменник резко сжимается в плотный комок, подтягивая колени к груди, крепко зажмуривается и безумно виновато, со слезами и явным страхом в голосе произносит: – Я не знаю... Господи, я не знаю... Я не подумал об этом... Я упустил это, я не подумал!       ​Его начинает трясти так, что зубы стучат. Психика, четыре дня работавшая на износ, окончательно даёт сбой от собственной мнимой ошибки. ​Видя, как парня накрывает мощнейшая паническая атака, Влад действует на чистых инстинктах. Он одним резким движением вырывает из его одеревеневших рук злополучный альбом, швыряет его куда-то в темноту палаты и с силой прижимает Петю к своей широкой груди. Он утыкается подбородком в его макушку, надёжно пряча парня от всего этого бумажного кошмара, и начинает быстро, горячо шептать ему прямо в ухо: ​– Всё хорошо, тихо, тихо... Ты молодец, Петь. Ты невероятный молодец, слышишь меня? Ты так нам помог, ты просто космос какой-то совершил. У нас ещё есть время, не переживай ты так. Ты и так уже сделал невероятно многое, никто бы в жизни до этого не додумался. Спасибо. Спасибо тебе огромное... Я горжусь тобой, Петь. Слышишь? Я пиздец как тобой горжусь. Выдыхай. – Я найду ответ, клянусь, я найду... – Всхлипывает Гуменник, судорожно вцепляясь пальцами в плотную ткань куртки Дикиджи, будто это его единственный спасательный круг во всём мире. ​       Влад на каком-то чистом рефлексе сильнее зарывается носом ему в растрёпанные волосы, тяжело выдыхая и продолжая размеренно поглаживать парня по вздрагивающей спине. В этот момент для Дикиджи перестаёт существовать и душный отдел, и неуловимый маньяк, и недосып. Остаётся только этот хрупкий, изломанный теолог, которого нужно защитить любой ценой. ​– Я знаю. И я тебе помогу, обещаю. – Твёрдо произносит Дикиджи, вкладывая в эти слова всю уверенность, на какую только способен.       ​Под этим обещанием Петя в его руках резко, в одно мгновение расслабляется, обмякая всем телом и издавая какой-то еле слышный, болезненно-облегчённый скулящий звук. Напряжение, державшее его разум в тисках последние четверо суток, наконец-то даёт трещину. ​– Спасибо... Спасибо, что веришь в меня. – Едва различимым шёпотом произносит Гуменник, утыкаясь лбом куда-то в ключицу опера.       ​Влад сильно зажмуривается, чувствуя, как у самого к горлу подступает тяжёлый ком. Этому безумно сильному, надломленному, но чертовски умному парню он верит на все сто процентов. И будет верить до самого конца.