Верни мне мой свет

​      Кабинет, который выделили Владу под "особую следственную группу", больше напоминал свинарник или архив, куда списывают мебель, пережившую три пожара и один потоп. Подвальный этаж Алексинского ОМВД, где пахнет сыростью, старой бумагой и дешевым табаком. На стене висит выцветшая карта Тульской области, утыканная красными флажками. Двенадцать штук. Двенадцать трупов за год, разбросанных по глухим углам, как ненужный хлам. ​Начальство сделало все красиво. Хочешь копать, Дикиджи? Наглый самый? Ну на, копай. Вот тебе глухарь, от которого у главка из Тулы уже изжога, а вот тебе "элита" сыска, с которой ты либо уволишься через месяц, либо сам в петлю полезешь. ​Влад сидит за хлипким столом, зло затягиваясь сигаретой – класть он хотел на запреты о курении в помещении. Напротив него сидит его "команда".       ​Анна Щербакова, криминалист, методично раскладывает на соседнем столе инструменты, будто собираясь не на выезд, а на хирургическую операцию. Лицо каменное. Год назад она отказалась подмахнуть экспертизу по сынку местного бизнесмена, который сбил человека, и ее карьере наступил закономерный пиздец. Теперь она здесь, в этом подвале, смотрит на мир волком и не ждет от жизни ничего хорошего. ​В углу, на продавленном диване, листает потрепанный блокнот Марк Кондратюк. Местный "мозгоправ", которого оперативники между собой звали не иначе как "дармоедом". В провинциальном розыске психологов держат для галочки, и Марк со своими теориями о мотивах и детских травмах вызывает у прожженных ментов только глумливое ржание. ​Дверь со скрипом отворяется, и в кабинет, пошатываясь от усталости, заходит Евгений Семененко. Главный судмедэксперт района с потухшим взглядом человека, который видел столько дерьма, что оно перестало его удивлять. Из кармана его халата торчит хвост промежуточного отчета. ​– Ну что там, Жень? – Влад тушит бычок о дно консервной банки. – Порадуй меня. Скажи, что тринадцатая – это просто несчастный случай. ​      Семененко тяжело вздыхает, бросает папку на стол прямо перед Дикиджи и устало трет переносицу. ​– Хуй там плавал. Если это и несчастный случай, то только для нас, потому что нам это говно разгребать. Девочка, четырнадцать лет. Нашли в заброшенном коровнике под Поповкой.       ​Аня даже не поворачивает головы, продолжая протирать спиртом пинцет, но ее пальцы едва заметно вздрагивают. Марк поднимает глаза от блокнота. ​– Опять то же самое? – Тихо спрашивает Кондратюк. ​– Угу. – Семененко упирается руками в стол, наклоняясь к Владу. От него пахнет формалином и мятными конфетами, которыми он глушит запах разложения. – Механика та же. Держали где-то трое суток. Связана, истязали... Там живого места на девчонке нет, всю промежность порвали. Но финал один – обескровливание. Чистое, профессиональное, блять, как в мясном цеху. В сосудах – пустота. Кожа синяя, сухая, как пергамент. Жидкости в организме вообще не осталось, он из нее все выкачал через бедренную артерию, как поступал и с другими жертвами.       ​Влад открывает папку. На цветных снимках коровья кормушка, а в ней вытянутое, неестественно белое тело девочки в цветастом платьице. Из-за отсутствия крови гематомы на лице выглядят как черные, уродливые кляксы. ​– Месяц назад, когда дело было у Тульских, они писали, что зацепок ноль... – Цедит Влад, чувствуя, как внутри закипает привычная, глухая ярость. – Ни биологии, ни отпечатков. Этот ублюдок чистоплотный, как хирург. ​– Он не просто чистоплотный, он систему знает. – Подаёт голос Щербакова, резко щелкнув чемоданом. – На всех местах преступлений ни одной ниточки. Ни следов шин, ни обуви. А коровник этот... Туда даже местная алкашня редко заходит. Он знал, куда идти. ​– Или он местный, или очень хорошо готовится. – Добавляет Марк, подходя к столу и всматриваясь в фотографии. – Посмотрите на позу. Он не бросает их как попало. Он их укладывает. Почти аккуратно. Это не хаотичный сброс тела, это... Манифест. Он показывает нам результат своей "работы". Для него это искусство. ​– Засунь свое искусство ему в задницу. – Огрызается Влад, поднимаясь со стула и хватая куртку. – У нас труп свежий. Сутки, максимум полтора, как выбросил. Ублюдок ходит где-то рядом, может, прямо сейчас пиво пьет и ржет над тем, как мы тут сопли жуем. Ань, Жень – в машину. Едем в Поповку. Посмотрим, что там "не заметили" наши доблестные коллеги из районного.       ​Влад смотрит на Кондратюка, который остается стоять у стола. ​– А ты, Маркуша, сиди и думай. Ищи связь с другими жертвами. Если связи нет – выдумай её. Потому что если мы обосремся и на этом трупе, начальство нас сожрет и даже не поперхнется. ​      Они выходят из участка, на улице Алексин встречает их мелким, мерзким дождем, который мгновенно превращает дорожную пыль в серую кашу. Город засыпает под свинцовым небом, даже не подозревая, какая мразь дышит ему в затылок. Дорогу к Поповке развезло так, что старая служебная "Нива" воет на всю округу, буксуя в раскисшей глине. Весна в этом году выдалась ублюдской: май на носу, а с неба херачит ледяная моросня, ветер пробирает до костей, и грязь под ногами чавкает так, будто засасывает заживо. ​Пока добрались до отшиба, где чернеет силуэт полуразрушенного совхозного коровника, стемнело окончательно. Фонари выхватывают из темноты только стену мелкого дождя, да покосившиеся бетонные балки. ​— Сука-а... – Сквозь зубы цедит Влад, проваливаясь берцем в очередную скрытую яму и едва не ломая щиколотку.       Кусты цепляются за куртку, ветки бьют по лицу. ​Позади Семененко крепко держит Аню под руку. С её миниатюрным ростом в этой кромешной тьме и на таком рельефе делать нечего – один неверный шаг и криминалист уедет в травму с переломом. Щербакова не спорит, только сильнее сжимает свой чемодан, упрямо нагибая голову против ветра. ​Внутри коровника не лучше. Едва они перешагивают порог, в нос ударяет такой концентрированный коктейль, что желудок моментально сжимается в узел: застарелая плесень, сырость, въевшийся в бетон за десятилетия запах коровьего навоза и поверх всего этого – сладковатый душок тлена. ​Они ковыряются там добрых два часа. ​Аня работает как одержимая. Словно ищейка, она чуть ли не ползком, на коленях, вылизывает каждый сантиметр этого гребаного коровника и подступов к нему. Фонарь в её руке мечется от балки к балке, высвечивая трещины в бетоне, обрывки старой изоленты, какой-то мусор, но все мимо. Пусто. Абсолютно, блять, ничего. ​Осмотр тела девчонки в полевых условиях тоже не приносит ни хера нового. Женя, чертыхаясь и грея замерзшие пальцы дыханием, проверил все, что мог. Все те же маркеры, что и на прошлых двенадцати жертвах. Идеальная, сука, механическая работа. ​Влад стоит у кормушки, не мигая смотря на синюшное лицо мертвой девочки. Зубы сжимаются так, что ноют скулы. ​– Ань... – Тихо, со скрытой угрозой и отчаянием в голосе зовет он. – Точно нихера нет?       ​Щербакова поднимается с корточек, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Лицо её в луче фонаря выглядит мертвенно-бледным. ​– Точно. Даже следов обуви нет. Я ума не приложу, как в такую погоду можно было принести тело и не оставить на полу ни единого развода жидкой грязи...       ​Семененко, стоявший чуть в стороне, нервно фыркает, пытаясь закурить мокрую сигарету не снимая перчаток. ​– Бахилки с собой берет, наверное.       ​Влад резко разворачивается на пятках. Луч Жениного фонаря ударяет ему прямо в глаза, ослепляя и взрывая мозг вспышкой ярости. ​– Нихуя не смешно, Жень! – Рявкает Дикиджи, шагнув к эксперту. – У нас тринадцатый труп на руках! Тринадцатый, блять! И никаких улик, а ты тут стоишь шутки шутишь?! И убери в сторону этот ебучий фонарь, я не вижу нихера!       ​Семененко молча опускает руку с фонариком, направляя луч в пол. Наступает тяжелая тишина, нарушаемая только стуком капель по прогнившей крыше. Спорить никто не начинает. Все понимают: Влад готов на стену лезть от бессилия. Они топчутся на месте уже столько времени, а ублюдок опережает их на три шага вперед. Тело эвакуируют ближе к полуночи. Вызывают дежурных оперов, погружают девчонку в труповозку и отправляют Жене в морг на полноценное вскрытие. ​В участок возвращаются в первом часу ночи. Аню и Марка Влад силой выгоняет отсыпаться – толку от них сейчас нет, только глаза мозолят своей усталостью. Семененко вроде еще шуршит в своей лаборатории этажом выше, а может, тоже уже сдался и уехал спать. ​Дикиджи остается один. В подвальном кабинете горит одна-единственная лампа, выхватывая из темноты горы бумаг. Влад сидит, обхватив голову руками, и в сотый раз перебирает раскрытую папку. ​Перед глазами плывут ровные строчки записей Марка – попытки составить психологический портрет, которые сейчас кажутся просто набором красивых слов. Отчеты Ани, в которых раз за разом повторяется слово "отсутствует". Заключения Жени о времени и способе обескровливания. И бесконечные, бесполезные показания псевдосвидетелей, которые "что-то видели", но на деле просто пытались привлечь к себе внимание. Списки подозреваемых – местных алкашей, бывших зеков, психически больных – всех их уже по три раза проверили, перетряхнули и вычеркнули из дела за железными алиби. ​Тупик. Полный, беспросветный пиздец. ​Влад тянется за очередной сигаретой, но пачка оказывается пустой. Он зло сминает её в кулаке и швыряет в угол, чувствуя, как стены этого подвала медленно сжимаются, готовые его раздавить.       Гипнотизировать изученные уже сто раз вдоль и поперек бумаги не имеет никакого смысла. Но Влад надеется. Надеется, что их команда, Тульские ребята и районные отделы что-то упустили. Он снова и снова листает одни и те же бумажки, чувствуя, что каждое прочитанное слово нервирует его все больше. ​Влад сверяет даты смерти всех жертв. Временные промежутки между убийствами разные – это он выяснил еще когда только взялся за дело. Но в чем причина? Ищет подходящих жертв? Это не совсем похоже на правду, ведь в жертвах нет ни одной схожей внешней черты и между собой они никак не связаны. Да, можно допустить тот факт, что ублюдок осторожничает, но слова Марка про манифест... Убийца прекрасно осознает свою безнаказанность, а значит действует осторожно, но уверенно. ​Со слов Кондратюка, с учетом длительности и бесплодности расследования, убийца должен был стать смелее и начать убивать чаще, наплевав на осторожность. Однако этого не происходило. Частота не росла. ​"Что если убийства совершаются не с целью убить?" проносятся в голове слова Кондратюка, которые тот обронил на одной из прошлых летучек. "Что если он убивает их из-за того, что они ему наскучили? Он истязает их, насилует и так снова и снова. В какой-то момент его жертвы "ломаются". Перестают кричать, сопротивляться, молить о пощаде... И ему просто становится скучно. Он убивает жертву, выкидывает ее и идет искать новую". ​В таком случае может ли быть причиной нерегулярности убийств стойкость одних жертв и слабость других? Вполне вероятно. Одну он ломает за пару дней, а с другой возится неделями, упиваясь процессом. Но он не просто их убивает и выкидывает – он выкачивает из них кровь. До единой капли. Для чего? ​В дверь кабинета тихо стучат. В проеме показывается голова Трусовой – дежурного оператора горячей линии на сегодняшнюю ночь. ​– Так и знала, что ты еще тут. – Выдыхает она, поправляя съехавший форменный воротник. – Слушай, Дикиджи, ты можешь присмотреть за телефоном?       ​Влад оборачивается на нее и скептически приподнимает бровь. – А сама что, уже не справляешься? Кофе в глотку не лезет?       ​Саша недовольно закатывает глаза. – Ну не бузи, Владик. Мне нужно срочно сделать личный звонок. Всего пятнадцать минут, не больше. Пожалуйста. Там всё равно глухо, как в танке, только баба Нюра с Ленина звонила полчаса назад – опять ей инопланетяне в вентиляцию пердят.       ​Дикиджи страдальчески стонет, но все равно встает из-за стола, хрустнув затёкшим позвоночником. Перебирать эти гребаные папки сил уже нет. ​– С тебя нормальный кофе, Сашуль. – Буркает он, проходя мимо нее. – Сваришь в турке, а не эту растворимую химозу. ​– Да хоть коньяк, капитан. – Бросает она уже спиной, быстро скрываясь в конце коридора с мобильным у уха.       ​В дежурке по-особенному тошно. Мерзко и ритмично гудит люминесцентная лампа под потолком, наводя дикую тоску. На стене тикают дешевые пластиковые часы. За окном всё так же херачит ледяной дождь, превращая Алексин в одно сплошное серое болото. ​Влад тяжело опускается на колёсный стул, который жалобно скрипит под его весом. На сером столе стоит допотопный телефонный аппарат, лежит раскрытая книга учёта сообщений и недопитый Сашин чай, успевший покрыться едва заметной плёнкой. Дикиджи откидывается на спинку и уставляется в темное окно. ​Телефонный аппарат взрывается резким, дребезжащим звонком. Влад дергается, выругивается и тянется к трубке. ​– Дежурная часть ОМВД по городу Алексину, капитан Дикиджи слушает. – Сухо чеканит он, пододвигая журнал.       ​На том конце провода тишина, прерываемая лишь странными шорохами. ​– Алё? Вас не слышно. – Влад нахмуривается, сильнее прижимая трубку к уху. ​– Прошу, помогите мне... – Раздается тихий мужской голос. Судя по звучанию, молодой парень.       ​Влад весь подбирается, сонливость исчезает моментально. – Как вас зовут? Где вы находитесь? – Быстро, но максимально спокойным тоном задает он дежурные вопросы.       ​В трубке раздается судорожный вздох, а затем пару мгновений абсолютной тишины. "Прислушивается к окружению" понимает Влад. И лишь затем парень на том конце снова начинает говорить дрожащим голосом: ​– Пётр Гуменник... Я не знаю... Это... Это заброшенная хрущевка или... Что-то из подобных домов. Стены... Стены в копоти и сильно пахнет гарью...       ​Влад напрягается всем телом, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. – Вас держат там насильно? Вы помните, как туда попали? ​      В трубке вновь на несколько мгновений воцаряется молчание, прерывистое и тяжелое. ​– Да... Я попал сюда не по своей воле, но я не помню как... Я не могу сбежать... Я... Я не могу ходить... Он ранил меня... – Где Вы находились до того, как оказались в этом месте? Вы видели лицо того, кто ранил Вас? – Спрашивает Влад, наскоро записывая имя и фамилию говорящего размашистым, неровным почерком в Сашин журнал. ​– Автобусный вокзал Новомосковска, я собирался уехать утром... Он в маске... Я здесь уже очень долго, он иногда уходит... – Отвечает парень, судорожно дыша.       ​"Ему холодно" проносится ненужная, лишняя мысль в голове Дикиджи, пока он слушает прерывистое дыхание и стук зубов. ​– Вы были на автовокзале ночью? – Спрашивает Влад, фиксируя информацию. ​– Да, я... – Парень испуганно замолкает на полуслове. ​– Тот, кто удерживает Вас, сейчас в здании? – Тише спрашивает Влад, почти переходя на шепот, чтобы не выдать парня.       ​В трубке слышится сдавленное, испуганное угуканье. ​Дело дрянь. Полная жoпa. Парнишка в смертельной опасности, а Влад даже примерно не знает, где он находится — хрущевок и заброшек по тульскому району сотни. Но чутье, сука, то самое ментовское чутье подсказывает, что это именно их случай. Новая, четырнадцатая жертва. Этот Пётр еще борется за жизнь, он еще цепляется за нее и если теория Марка о "стойкости" верна – у них есть немного времени до того, как его убьют. Ублюдок еще не наигрался. ​– Мы найдем вас. Продержитесь столько, сколько сможете. – Твердо произносит Дикиджи и звонок обрывается.       ​В ушах звучат короткие гудки. Влад замирает, молясь про себя, чтобы Пётр сам положил трубку, услышав шаги, а не был пойман с поличным. ​Влад резко вскакивает, швырнув ручку на стол. Медлить нельзя. Он вылетает из дежурки, на ходу вытаскивая мобильный. Пальцы дрожат от адреналина, пока он листает контакты: Аня, Марк, Семененко. Нужно поднимать всех. Прямо сейчас.       ​До Новомосковска добрых километров сто тридцать через Тулу. Он мог бы передать дело Новомосковскому отделу, но нет... Что-то подсказывает Дикиджи, что они должны сделать всё самостоятельно. Влад вжимает педаль газа в пол старенькой "Нивы", выжимая из неё всё возможное. Мотор ревет на разрыв, дворники бешено гоняют по лобовому стеклу ледяную водяную кашу. На часах три ночи, встречных машин почти нет и это единственное, что играет им на руку. ​Аня сидит на переднем сиденье, намертво вцепившись в поручень над дверью, её бледное лицо то и дело освещается экраном смартфона. Сзади, толкаясь локтями, в свои телефоны пялятся Марк и Женя. ​– Гуглите заброшенные дома в округе Новомосковска. Его не могут держать в жилом доме, соседи бы услышали. – Бросает Влад, резко выкручивая руль на повороте. – И смотрите старый фонд. Он сказал "хрущёвка или типа того". Быстрее, шевелитесь!       ​Времени, если верить теории Кондратюка, у них чуть больше, чем обычно. Но Влад слишком хорошо понимает, какой ценой они получают эти грёбаные часы. Парень на том конце провода сейчас платит за их время собственной кожей, кровью и рассудком. ​– Да охереть не встать... – Отзывается Марк, судорожно вбивая поисковые запросы. – В самом Новомосковске заброшек до хера, от старых сталинских бараков до недостроенных больниц. ​– Я нашел один небольшой заброшенный квартал, но он в черте города, и его вот-вот собираются перестраивать под новые ЖК... – Семененко приближает карту на своём экране. – Я сомневаюсь, что убийца стал бы так рисковать. Слишком шумно для него. ​– Не то, ищите еще. – Отрезает Влад, обгоняя по встречке редкую фуру.       ​Мысли Дикиджи путаются и злят его. Какого, блять, черта? Новомосковск – это вообще противоположная сторона Тульской области. Совершенно другое направление. До этого все двенадцать жертв и тринадцатая девчонка, которую они нашли вечером, были исключительно по их стороне: Алексин, Поповка, Новое Павшино, Протасово... Откуда вылез Новомосковск? Это крупный промышленный город, он в два раза больше их Богом забытого Алексина. Зачем маньяку искать жертву там? И почему парнишка позвонил именно в Алексин? Почему не в любое другое отделение? ​– Есть заброшки в посёлке Ключевой, это совсем рядом с Новомосковском. – Неуверенно произносит Марк, подаваясь вперёд, между передними сиденьями. – От Новомосковского автовокзала туда ехать минут пятнадцать, практически по прямой, никуда вилять не надо. Но я не знаю... Там бывший посёлок шахтёров, половина домов расселена. Это не единственное такое место в районе. Там этих выработок и пустых посёлков – жопой жуй.       ​Влад резко бросает взгляд в зеркало заднего вида, а потом протягивает руку назад. – Дай посмотреть.       ​Он сбрасывает скорость, съезжая на разбитую обочину и притираясь к отбойнику. Машину ощутимо встряхивает. Дикиджи выхватывает телефон из рук Марка и уставляется на экран, где открыта сводка местных новостей Новомосковского района. Влад листает снимки и вдруг его палец замирает. ​На экране светятся фотографии полуторамесячной давности. На фоне черного ночного неба полыхает старое здание – типичная трехэтажная панельная хрущевка на окраине Ключевого. Заголовок гласит "Крупный пожар в выселенном поселке Ключевой. МЧС ликвидировали возгорание в пустующем доме". На следующих фотографиях, сделанных уже днем, здание выглядит как уродливый, обгоревший скелет. Окна зияют чернотой, а бетонные перекрытия и внутренние стены квартир сплошь покрыты плотным, въевшимся слоем угольной гари и копоти. "Стены в копоти и сильно пахнет гарью...". Слова Петра вспыхивают в голове Влада неоновым светом. Заброшенный дом после крупного пожара. Запах гари там за полтора месяца никуда не выветрится – въелся намертво в бетон и кирпич. Ублюдок обустроил свое логово прямо в выгоревшей дотла, Богом забытой коробке, куда после пожарных никто в здравом уме больше не сунется. ​– Едем в Ключевой. – Глухо произносит Влад, возвращая телефон Марку и с силой вбивая первую передачу. "Нива" с пробуксовкой выворачивает назад на асфальт. ​– Ты уверен? – Аня поворачиаается к нему. – Влад, это просто догадка по пожару. Если мы ошибёмся, мы потеряем три часа. Парня за это время могут убить. ​– Мы не ошибёмся. – Дикиджи сжимает руль так, что белеют костяшки пальцев. – Этот посёлок стоит прямо на трассе, у него идеальная логистика, чтобы незаметно вывезти труп в любой конец области. И там всё черное от гари – всё, как сказал Петя. Это наш адрес.       Они доезжают даже быстрее, чем планировали. Узкие пролёты хрущёвки встречают их мёртвым холодом и густым амбре. Очаг возгорания явно находился наверху: если первый этаж пострадал в основном от воды и копоти, то на третьем царит настоящий ад. Стены здесь не просто испачканы – они напоминают обугленный монолит, покрытый толстым, шелушащимся слоем сажи. Потолок провис, обнажив ржавую арматуру. ​Под ногами с предательским хрустом лопаются куски выбитых стёкол, крошится пережжённый бетон. Влад двигается первым, ведя стволом ПМ перед собой. Сердце колотит в уши с такой силой, что, кажется, этот стук разносится по всему посёлку. Скрытничать не получается. Если этот ублюдок внутри – он уже знает об их визите. ​На лестничной клетке третьего этажа зияют три дверных проёма. Железные двери давно выставили мародёры или пожарные, остались лишь обгоревшие косяки. Влад замирает, прислушиваясь. Тишина. Гнетущая, звенящая тишина, в которой слышится только прерывистое дыхание Ани за его спиной. Куда идти? ​      Дикиджи оборачивается. В тусклом сером свете, пробивающемся сквозь дыры в крыше, он натыкается на взгляд Марка. Парень буквально вжимается в плечо Семененко, его глаза круглые от страха. Кондратюку двадцать восемь, он судебный психолог, интеллигент, который психопатов видел только на допросах, да в чистых палатах лечебниц. Он не опер, не криминалист. Оружия в руках, небось, со времён присяги в универе не держал. Влада обжигает резким уколом совести: на эмоциях, в угаре погони он притащил пацана на бойню. Напади маньяк сейчас – Марк станет первой и самой лёгкой мишенью. ​Выбор нужно делать за секунды. Оставлять Щербакову охранять его? Смешно. Анька, конечно, баба с характером, но её сорок килограммов веса против взрослого мужика не устоят. ​Влад тычет пальцем в Женю, затем в Марка и резко ведёт ладонью вниз "Оставаться здесь. Ждать". Семененко, на удивление, не спорит – лишь крепче перехватывает свой ствол, прикрывая собой Кондратюка.       ​Влад скользит взглядом по проёмам. Левый. Почему левый? Хрен знает. Шестое чувство, интуиция или просто слепая удача. Он коротко кивает Ане и шагает внутрь квартиры. ​Они двигаются синхронно, как учили. Первая комната – груды обгорелого хлама, пусто. Коридор, бывшие ванна и туалет – куски кафеля на полу, пусто. Кухня – ржавый остов плиты, пусто. ​Внутри у Влада всё начинает медленно опускаться. Паническая мысль, холодная и липкая, бьется в висках "Я ошибся. Слишком поверил в себя. Надо было вызывать Тулу, оцеплять район, поднимать СОБР... Обосрался". Руки с пистолетом едва заметно дрожат от удушающей злости на самого себя. Остается последняя, дальняя комната. ​Здесь темнее всего – единственное окно наглухо заколочено досками и кусками фанеры снаружи. Влад делает осторожный шаг вперёд, в кромешную тьму, и под его берцем что-то звякает. Звук получается громким, металлическим. ​Дикиджи замирает, пытаясь разглядеть хоть что-то под ногами, но зрение отказывается подчиняться этой темноте. Аня дышит ему прямо в затылок, готовая к любому кипишу. Влад медленно, стараясь не шуршать, присаживается на корточки и ведёт рукой по полу. Пальцы натыкаются на холодное, тяжёлое железо. ​Цепь. Толстая, сука. ​Влад легонько, едва ощутимо дергает её на себя. В ту же секунду из угла комнаты раздается сдавленный, на грани слышимости болезненный стон. Реакция Ани идеальная. Никаких криков. Она в долю секунды выхватывает фонарь, врубает его и ударяет мощным лучом света в дальний угол, одновременно вскидывая пистолет.       ​Вспышка выхватывает из темноты страшную картину. ​На полу, на каком-то грязном, залитом кровью матрасе, лежит парень. На нем нет живого места: синяки, глубокие кровоточащие порезы, а из бедра, прямо сквозь штанину, выходит пластиковый медицинский катетер с выходящей из него трубкой, завязанной в узел. Парень изо всех сил зажимает рот обеими руками, чтобы случайно не выдать себя звуком. ​Но вопреки всему этому ужасу, он не выглядит напуганным. Несмотря на тяжелейшее состояние, рваные раны и явную потерю крови, его взгляд остается жёстким. В его глазах нет слепой паники. По этому взгляду Дикиджи мгновенно понимает: парень прекрасно осознает близость своей скорой смерти, но не прекращает бороться. Он готов биться за свою жизнь до самого конца, цепляясь за каждый вдох. Вот почему ублюдок возился с ним так долго – парнишка просто отказывался ломаться. ​– Тихо, свои, полиция. – Влад моментально убирает пистолет в кобуру и на коленях подползает к нему, закрывая парня спиной от дверного проёма. – Петя, верно? Мы за тобой. Всё, тихо... ​      Гуменник смотрит на него волком. Его взгляд помутнённый и тяжёлый. Парень, видимо, не до конца осознает, кто именно перед ним находится – спасители или вернувшийся мучитель. Зубы его плотно сжаты, а пальцы до белизны впиваются в собственные ладони. ​Влад резко оборачивается к Щербаковой. – Зови Семененко. И звони в скорую и в Новомосковский отдел, запрашивай оперативную группу, пусть летят сюда на всех парах.       ​Аня понятливо кивает. Она ещё раз быстро, профессиональным рваным движением обводит комнату лучом фонаря, убеждаясь, что в темноте углов кроме них и жертвы никого нет, и выбегает в коридор, громко зовя Женю. ​Семененко оказывается перед Гуменником молниеносно, будто всё это время стоял на низком старте за дверью. Медицинские перчатки с тихим треском натягиваются на его пальцы. ​– Влад, помогай. Аккуратно, на счёт три. – Командует медик.       ​Они слаженно, стараясь не причинять парню лишней боли, переворачивают Петра на спину. И стоит свету фонаря упасть на его торс, как у Влада перехватывает дыхание. Ранений больше, гораздо больше, чем казалось изначально. Настоящее лоскутное одеяло из человеческой боли: страшные химические ожоги, глубокие рваные раны, наливающиеся багровым гематомы и пугающее множество хаотичных порезов – часть из них уже покрылась сухой коркой, часть сочится сукровицей. Ублюдок планомерно уничтожал это тело день за днём. Женя ошупывает рёбра Гуменника, проверяя на наличие переломов и парень от этого прикосновения резко дергается, будто в попытке отползти в сторону. Пластиковая трубка в бедре Петра от неосторожного движения отсоединяется от катетера и из него упругой, ровной струйкой начинает хлестать тёмная кровь, стремительно заливая грязный матрас. ​– Сука, зажим! – Рявкает Женя, теряя всю свою напускную флегматичность.       ​Он точным движением намертво пережимает трубку, останавливая фонтан, и быстро достает из своей сумки дополнительные инструменты. ​Женя прижимает два пальца к сонной артерии Пети, одновременно всматриваясь в его бледное, почти прозрачное лицо. Гуменник потерял колоссальное количество крови, его кожа ледяная, а сердце колотится как безумное. Он держится на одном чистом, упрямом адреналине, и если они не поспешат прямо сейчас – парень просто умрёт у них на руках. Семененко, не прекращая обрабатывать раны, тяжело и зло выдыхает. – Он был здесь раньше тринадцатой жертвы, Влад. Намного раньше.       ​Дикиджи нахмуривается, не понимая, как такое возможно. – В смысле, блять? Мы же её только вечером нашли! Или вашу маму и тут и там показывают? ​– В прямом. Ранения на той девочке в коровнике были свежее. Он здесь уже давно. Этот ублюдок держал его неделями, уезжал, убивал других и снова возвращался к нему. – Заключает Женя, судорожно вскрывая ампулу с противошоковым и пытаясь сделать хоть что-то, чтобы Гуменник дожил до стерильного стола реанимации. ​ – То есть ты хочешь сказать, что у него прямо сейчас может быть еще несколько живых жертв в других местах? – С ужасом произносит Влад, наблюдая за тем, как Женя ловким, заученным движением вкалывает Гуменнику противошоковое.       ​В голове Дикиджи со свистом прокручиваются все тринадцать трупов. Тринадцать пустых оболочек, выброшенных в лесах и подвалах. И Пётр, который сидел здесь, на цепи, пока в Поповке умирала тринадцатая девочка. ​– Я ошибся... – Тихо подает голос стоящий в дверном проеме Марк. – Он не просто держит их, пока они не сломаются. Он распределяет время. Он уходит от одной жертвы к другой, затем, скорее всего, живет свою обычную жизнь, ходит на работу, здоровается с соседями, а потом возвращается, чтобы продолжить. Он относится к ним, как к игрушкам, которые можно бросить, а потом снова играть с ними. Это что-то из детства... Одинокий ребенок, отсутствие внимания, деструктивная семья... ​      Влад резко вскидывает голову. Жила на его шее вздувается, а взгляд, устремленный на психолога, едва ли не физически обжигает злостью. Нашел время для лекций. ​– Маркуша, зайчик. – Жестко перебивает его Влад и в его голосе проступает такой ядовитый сарказм, что Кондратюк осекается на полуслове. – Мы обязательно послушаем о том, из-за чего у этой твари шарики за ролики зашли. Обязательно, блять. Но только после того, как убедимся, что его "игрушка" не умрет у нас на руках.       ​Дикиджи снова поворачивается к Гуменнику, который под действием лекарств начинает дышать чуть ровнее, хотя его пальцы всё ещё судорожно скребут матрас. ​– Жень. – Влад нагибается ближе к эксперту. – Хватит шить его наживую. Аня! Что там со скорой и Новомосковскими операми?! Когда они будут здесь? – Двадцать минут. – Произносит Щербакова, заходя обратно в комнату и убирая телефон в карман куртки.       ​Влад смотрит на то, как Женя заканчивает тугую перевязку бедра Гуменника, закрепляя бинты поверх пережатого катетера. Руки Дикиджи всё ещё в чужой, липкой крови. ​– У него есть столько времени? – Спрашивает он, глядя на серое лицо Петра. ​      Женя поджимает губы, на секунду замирая, а потом резко застегивает сумку. – У меня есть с собой адреналин и ещё куча херни, которая заставит его сердце биться, если оно откажется это делать. Но нам нужно перенести его в машину. Нет никакой гарантии, что маньяк не вернётся в ближайшее время.       ​Влад понятливо кивает. Спорить не о чем. ​Они действуют быстро и слаженно, насколько позволяют обстоятельства. Марк с Аней распиливают цепь, Влад подхватывает парня подмышки, Женя берет за ноги, стараясь не потревожить раненое бедро. Гуменник весит прилично и тащить его по тёмным, заваленным обгорелым хламом пролётам хрущёвки – тот ещё квест. Под ногами то и дело пронзительно хрустит стекло, Марк подсвечивает дорогу впереди, а Аня идет замыкающей, держа ствол наготове и то и дело оборачиваясь на каждый шорох заброшенного посёлка. ​Ледяной дождь на улице сразу бьёт по лицам. Они дотаскивают Гуменника до "Нивы", которую Влад предусмотрительно оставил в отдалении от сгоревшего дома, в тени раскидистых старых деревьев. Марка и Аню Влад оставляют караулить снаружи – контролировать периметр, пока они возятся с погрузкой. Петра аккуратно укладывают на заднее сиденье. Места в обрез, парня приходится скрючить, но его голову Женя устраивает у себя на коленях, чтобы полностью контролировать состояние и держать пальцы на сонной артерии. ​ ​– Петя, Петя, слышишь меня? Не спать, смотри на меня! – Женя слегка хлопает парня по ввалившимся щекам.       ​Глаза Гуменника то и дело закатываются, уходя белками вверх, дыхание становится поверхностным и редким. Семененко матерится сквозь зубы, то и дело доставая из сумки ампулы, нашатырь и шприцы. Ему раз за разом приходится буквально вырывать Петра из подступающего небытия, возвращать его в сознание, пока они, затаив дыхание, ждут опергруппу из города. Каждая минута в этой темноте тянется как грёбаный час, а ледяной дождь с силой барабанит по крыше машины, отсчитывая чужие секунды жизни. Влад сидит на водительском сиденье, намертво вцепившись в руль и тупо смотрит на тёмный, щербатый силуэт сгоревшей хрущёвки сквозь залитое дождём лобовое стекло. ​Мысли в голове Дикиджи крутятся с бешеной скоростью, цепляясь за детали, которые никак не складываются в нормальную логическую цепочку. ​Катетер. Чёртов пластиковый катетер в бедре Пети. ​Ублюдок установил его буквально перед самым их появлением, ведь если бы он сделал это раньше Гуменник любым неаккуратным движением бы уже сто раз вырвал его и умер от потери крови. Но почему именно сейчас? Либо Пётр ему просто наскучил и маньяк приехал сегодня в посёлок, чтобы завершить свою "игру", но в процессе услышал рёв мотора и сбежал. Либо... Он всё же поймал Гуменника с поличным во время того самого телефонного звонка, который Петя умудрился сделать, и решил избавиться от него до приезда полиции.       ​И вот тут логика нормального преступника ломается безвозвратно. ​Если тебя зажали в углу, если ты понимаешь, что жертва сдала локацию и опера уже едут – что ты сделаешь? Любой напуганный обыватель просто перережет парню горло. Один точный удар ножом, секунда делов – свидетель мёртв, а ты выигрываешь время на побег. Почему нельзя было просто быстро убить его? Зачем возиться с катетером? ​Почему маньяку так принципиален процесс обескровливания, что между быстрым избавлением от свидетеля и соблюдением привычного ритуала убийства с огромной вероятностью того, что жертву успеют спасти – он выбрал именно второе? ​Более того, если бы он просто прирезал Гуменника или свернул ему шею, у следствия не было бы веских причин связывать это убийство с делом маньяка, над которым они сейчас работают. Мало ли криминала по областям? Но катетер в бедре – это прямое, стопроцентное доказательство. Это его фирменный почерк, кричащий "Это я!". Зачем так рисковать ради ритуала? Он раб своей технологии, для него убийство без обескровливания – не убийство?       ​Но это далеко не единственный вопрос, который не даёт Дикиджи покоя. ​Даже если брать в расчёт предположение Марка о том, что у него одновременно несколько жертв сидят взаперти в разных точках и ждут его, то зачем искать их в таком отдалении друг от друга? Какой смысл тратить так много времени на то, чтобы постоянно мотаться между ними? Между тринадцатой девочкой в Поповке и Гуменником здесь, в Новомосковском районе, расстояние в три часа езды. Три часа в один конец по разбитым дорогам, мимо постов, камер, тратя бензин и драгоценное время. ​Значит ли это, что его жертвы не случайны? Что он не берёт первую попавшуюся девчонку с остановки или парня у магазина? ​Влад нахмуривается, вглядываясь в темноту за окном. Да, чёрт возьми, это значит именно это. Ублюдок ищет конкретных людей, подходящих под какие-то его личные, глубоко запрятанные в больной башке критерии. Он готов выслеживать их, везти чёрт знает куда, тратить часы на дорогу просто потому, что ему нужен именно этот человек. ​Но сама причина всё ещё остается неясной. Что связывает девчонку из коровника и Петю? Что связывает всех этих жертв? Они проверяли родственников, знакомых, место жительство и род деятельности – никакой связи. Влад глубоко вздыхает, понимая, что когда Петю заберут врачи, ему придётся вытрясти из Марка все его психологические теории до последнего слова.