И пусть горит метка: Финал

      Альбус стоял у входа в тюремный блок и смотрел на массивную стальную дверь.       Он приехал сюда два часа назад. Сидел в машине, сжимая руль, смотрел на серые стены и думал: я не войду. Потом думал: я войду. Потом снова: не войду.       В итоге вошёл.       Потому что метка горела всю ночь. Потому что письмо лежало в ящике, и он перечитал его сорок семь раз. Потому что Дэвид ушёл, и квартира стала пустой, и Альбус понял: он бежал три года, но так и не научился жить без Геллерта.       Он хотел поставить точку.       Увидеть его вживую, посмотреть в глаза и сказать: «Всё кончено. Я не вернусь. Я свободен».       Но когда охранник открыл дверь и Альбус шагнул в комнату для свиданий, он понял: слова застряли в горле.       Геллерт сидел за стеклом.       Он изменился. Волосы стали длиннее, на скулах появилась лёгкая щетина, под глазами залегли тени. Но глаза были те же — холодные, пронзительные, голодные.       Он улыбнулся, когда увидел Альбуса.       Медленно. Больно. Так, как умел только он. — Я знал, что ты придёшь, — сказал Геллерт в трубку телефона. Голос его был слегка хриплым, но тёплым. — Ты всегда приходишь.       Альбус сел напротив, отделённый стеклом, и сжал трубку так, что побелели пальцы. — Я пришёл, чтобы сказать тебе, что это конец, — сказал он. — Правда? — Геллерт наклонил голову, и в глазах его мелькнула знакомая усмешка. — Тогда зачем ты здесь? Ты мог просто не отвечать на письмо. Мог выбросить его. Мог забыть. Но ты приехал. Значит, ты ещё не закончил.       Альбус хотел возразить, но слова не шли.       Он смотрел на Геллерта и видел того же самого человека, которого полюбил четыре года назад. Того, кто в библиотеке смотрел на него и говорил: «Ты читаешь Ницше?». — Ты убил людей, — сказал Альбус. — Двух людей. Моих парней. — Твоих парней, — повторил Геллерт, и в голосе его прозвучала горечь. — Ты называешь их своими парнями. Но они даже не знали тебя. Не так, как я. — Ты не имел права! — Я имел. Потому что ты мой. Ты был моим, когда мы встретились. Ты остался моим, когда ушёл. Ты принадлежишь мне, даже когда ненавидишь меня. Метка не врёт, Альбус. Ты чувствуешь, когда я злюсь. Ты знаешь, когда я скучаю.       Геллерт поднял левую руку и закатал рукав. На его запястье чернела татуировка — такая же, как у Альбуса. Только ярче. Живее. — Она всё ещё горит, — тихо сказал Геллерт. — Каждую ночь. Я чувствую тебя. Твою боль. Твой страх. Твою любовь. Ты не можешь убежать от этого.       Альбус закрыл глаза. — Я не хочу тебя любить, — прошептал он. — Я не хочу. Ты сделал меня монстром. Ты заставил меня чувствовать себя виноватым за то, что я хочу быть счастливым. — Я не заставлял, — Геллерт прижал ладонь к стеклу. — Ты сам выбрал быть со мной. Ты сам согласился на метку. Ты сам сказал «да». Я не брал тебя силой, Альбус. Ты хотел меня так же, как я хотел тебя.       Альбус открыл глаза. — Ты убил людей, — повторил он. — И я сяду за это. Двадцать лет. Я уже отсидел три. Ещё семнадцать, и я выйду. И тогда, Альбус, я приду к тебе. Не для того, чтобы забрать. Для того, чтобы спросить: ты готов отпустить меня по-настоящему? Или ты всё ещё мой?       Альбус замер. — Ты думаешь, я буду ждать семнадцать лет? — Ты не будешь ждать, — Геллерт улыбнулся, и в улыбке его мелькнула печаль. — Ты будешь жить. Но я буду знать: однажды ты проснёшься и поймёшь, что никогда не любил никого так, как меня. И тогда ты придёшь. Как сейчас.       В комнате повисла тишина.       Альбус хотел встать и уйти. Хотел сказать: «Ты ошибаешься, я не вернусь». Но он не мог пошевелиться. — Зачем ты позвал меня? — спросил он тихо. — Чтобы увидеть, — ответил Геллерт. — Просто чтобы увидеть.       Он встал. Охрана шагнула вперёд. — Спасибо, что пришёл, Альбус, — сказал Геллерт, прижимая телефон к уху последние секунды. — Я люблю тебя. И я буду ждать. Всегда.       Он положил трубку и ушёл в глубь тюремного коридора.       Альбус остался сидеть за стеклом, сжимая мёртвую трубку.       Он вышел из тюрьмы и стоял на улице, глядя в серое небо. Метка горела.       И он не знал, что делать с этой болью.