Шелковые кандалы

Кейра задержалась после съемок, чтобы доделать работу. Почти все уже разъехались по домам, и теперь она позволила плечам расслабленно опуститься. Тишина пустых павильонов была целебной, в ней не звенел его голос, не висел в воздухе его тяжелый, оценивающий взгляд. Сбросив туфли на шпильках, она босиком, чувствуя прохладу бетона, поднялась по пожарной лестнице на крышу. Каждая ступенька отдаляла ее от гримерок, графиков и невысказанных правил. Здесь, наверху, дышалось полной грудью. Итан уже ждал. Уютный уголок под гигантской неоновой вывеской киностудии был обустроен: потрёпанный плед в клетку, две банки ледяного пива и бумажный пакет, от которого сладко пахло глазурью и малиной. —Нарушаешь субординацию, «наёмник», — фыркнула она, но с благодарностью приняла банку. Она периодически дразнила его, копируя шивоновское пренебрежительное обращение к нему. —«Мужчина мечты» мне нравится больше, — ответил Итан, его улыбка была лёгкой и беззаботной, какой не бывало на площадке. Здесь, вне зоны досягаемости камер и Шивона, они снова становились собой. Просто Кейрой и Итаном. Прошел уже месяц, как они работают вместе. Шивон всячески пытался извести Итана своими придирками и капризами, которые доходили до абсурда. На днях он отчитал мужчину за то, что его тень посмела лечь на его прекрасный шивоновский силуэт. «Вы загораживаете свет, Картер. Вы — препятствие. Уберитесь.» Но Итану было все равно до этих ничтожных попыток. Они не имели для него никакого значения. Его броня была выкована не здесь. Его спокойствие злило Шивона больше всего. Итан видел в этих выходках лишь детские истерики испорченного ребенка, который не получил игрушку. Настоящей угрозой он считал лишь то, что творилось в голове у Вандерлиха, и то, как Кейра съеживалась под его взглядом. Услышав его, Кейра озорно поставила банку и подошла к краю крыши, театрально набрав полные легкие воздуха, чтобы крикнуть во всеуслышание. Итан резко подскочил и подошел к ней. Он схватил ее в объятия за талию. — Не надо, — сказал Итан, приподняв девушку и развернув подальше от края крыши, — все и так уже в курсе. Голос его был спокоен, но в нем слышалось напряжение, не из-за высоты, а из-за того, что она оказалась так близко, теплая и живая в его руках. Он держал ее на весу дольше, чем того требовала безопасность, вдыхая запах ее шампуня, смешанный с вечерней прохладой. Девушка все так же озорно развернулась к нему лицом, когда он поставил ее на землю. Расстояние между ними стало неправильным, слишком интимным для простых друзей. Они пришли сюда, чтобы вместе полюбоваться закатом, но почему же он не мог оторвать глаз именно от нее? Солнце тонуло в мареве города, окрашивая облака в персиковые и лиловые тона, но весь этот великолепный спектакль природы мерк перед тем, как закатный свет золотил ее ресницы и играл в прядях ее волос. Приложив усилие и нарушив тишину, Итан сказал, отводя взгляд от Кейры: —Ну что, мой личный шторм, приступим к нашему пикнику, пока солнце не село? Они сидели плечом к плечу, наблюдая, как закат красит стеклянные стены павильонов в золото и розовый. Воздух был наполнен тишиной и покоем, такими редкими в их жизни. —Помнишь, как мы в детстве наблюдали за закатом вместе на крыше того старого дома? — Итан отломил кусочек пончика с сахарной пудрой и протянул ей. —Как я могла забыть? После того случая мама знатно меня наказала за то, что ушла, не предупредив ее с тобой, — Кейра закатила глаза, но улыбка выдавала её. Это воспоминание было островком счастья в море ее трудного детства. Итан на том острове был всегда. —Зато мы смогли увидеть падающую звезду. И я загадал желание. Оно сбылось. Она повернулась к нему, любопытство загорелось в глазах: —Ты тогда так и не сказал, что загадал. Итан отхлебнул пива, его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на крохотной капле малинового варенья в уголке её губ. «Всегда быть рядом и видеть твою улыбку…» — мысль ударила с такой силой, что у него похолодели пальцы, сжимавшие банку. Но это была лишь половина правды. Правда, которую он годами засовывал в самый дальний угол души, чтобы не разрушить хрупкий баланс их дружбы. Он хотел не просто быть рядом. Он хотел быть ее причиной. Хотел, чтобы эта улыбка была дарована ему, а не вырвана усталой победой над днем. Он хотел стереть с ее лица не только варенье, но и следы усталости, страха, чужого взгляда. — Не надо было торопиться, — тихо сказал он, и слова повисли в воздухе, обретая двойной смысл. О звезде? О чувствах? Его рука медленно потянулась вперёд. Большой палец, шершавый от постоянных тренировок, коснулся её кожи, аккуратно стерев сладкое пятнышко. В этом простом жесте было столько нежности, что у Кейры перехватило дыхание. Его прикосновение обожгло. Ярко, как вспышка, осветившая все потаенные уголки ее души, где годами пряталось что-то большое и пугающее. «Друзья так не делают,» — пронеслось в голове, но тело отказывалось слушаться. Оно застыло, жадно впитывая это мимолетное тепло. Она сидела, залитая последними теплыми лучами солнца, и он видел каждую черточку её острого, овального лица, которое всегда казалось таким выразительным и живым. Её нос с небольшой, изящной горбинкой придавал профилю характер и силу, делая не просто милой, а по-настоящему красивой. А её глаза... Карие, но не как у Шивона — бездонные и холодные. Её глаза были теплыми, с золотисто-зеленым отливом, как лесной ручей, освещенный солнцем. Сейчас в них плескалось смущение и та искорка, которая зажигалась только рядом с ним. «В них сейчас нет Шивона, — с ликованием подумал Итан. — Ни тени. Они полны только этого момента. И меня.» Её длинные волосы цвета тёмного блонда с холодным пепельным оттенком выбились из небрежного пучка и шелковистыми прядями обрамляли лицо, мягко касаясь её шеи. На фоне общей сдержанности её внешности малиновое пятно варенья казалось ярким всплеском жизни, который он так бережно стёр. Она не отстранилась. Просто смотрела на него, и в тишине ночной крыши было слышно только их дыхание. Ее взгляд был вопросом, разрешением и мольбой одновременно. Тёплые пальцы задержались на её щеке, и Кейра замерла, потеряв дар речи. «Скажи "стоп". Скажи: "Итан, что ты делаешь?". Сделай что-нибудь», — умоляла себя какая-то последняя осторожная часть ее сознания. Но более сильная часть, та, что изголодалась по простой, честной нежности, молчала и ждала. Боялась, что любое движение разрушит это хрупкое, невозможное волшебство. Итан наклонился к ней чуть ближе. Пространство между их лицами превратилось в заряженное электрическое поле. Он видел, как расширились ее зрачки, как задрожали ресницы. К тишине добавился звук их сердцебиения. Гулкий, предательский стук, сливающийся в один тревожный ритм. Кейра закрыла глаза в ожидании. Это был последний, самый красноречивый ответ. Увидев это, Итан тепло улыбнулся, и его глаза стали меньше, возле них собрались складочки счастья. Ее губы были так притягательны в этот момент. Он понимал, что не может больше сдерживаться. Вся его выдержка, все эти годы молчаливого обожания, терпеливого стояния рядом, все это рухнуло под тяжестью одного ее жеста. Он прикрыл свои глаза, и вот тепло растеклось по его телу от этого прикосновения губ к губам. Оно было мягче, чем он себе представлял, и слаще малинового варенья. В нем не было ничего от яростной страсти, лишь бесконечное, копившееся годами облегчение и вопрос: «Почему мы ждали так долго?» Спустя столько лет граница их дружбы была разрушена этим нежным и желанным действием. Поцелуй был короткий, но полный эмоций. Невысказанных. Что были глубоко внутри. Когда он отпрянул от девушки, то увидел, что она вся залилась краской. Ее глаза заметались по сторонам. Мир вокруг снова обрел звуки и очертания, но теперь он был другим. Измененным. В нем уже не было категории «просто друг Итан». — Смотри, солнце почти село, — выдохнула она, и голос ее звучал хрипло, сбито. Она схватилась за эту фразу, как утопающий за соломинку. Нужно было сказать что-то, что вернет почву под ноги, хоть как-то обозначит, что мир не перевернулся с ног на голову. Но он перевернулся. Он посмотрел в сторону заката, но все его мысли были в этом поцелуе. Который заставлял его сердце трепыхаться от новых чувств. Чувств, которые теперь некуда было девать. Они вырвались на свободу и требовали места в ее жизни. И он уже знал, что не загонит их обратно. Где-то внизу, далеко, загудел мотор последней уезжающей машины. А здесь, на их крыше, время остановилось, сосредоточившись на биении их сердец, до его прикосновения, до её прерывистого дыхания. —Кейра... — его голос прозвучал как шёпот, полный такой обнаженной нежности и вопроса, что у нее снова сжалось сердце. Он протянул руку, чтобы снова коснуться ее лица, но замер, давая ей выбор. Принять или оттолкнуть. Этот жест был важнее поцелуя. Это была просьба о допуске в новую, неизведанную территорию их отношений. Она посмотрела на его руку, потом в его глаза, в эти зеленые, ясные глубины, которые всегда были для нее особенным местом. Тихим, безопасным и теплым. И, сделав крошечный, почти невидимый кивок, сама прижалась щекой к его ладони. Ответ был дан. Молча. И от этого он значил в тысячу раз больше. Когда на небе было уже полно звезд и стало прохладно, они встали, прервав эту идиллию. Воздух, еще минуту назад напоенный доверием и сладостью, теперь казался тонким и зыбким. Они спустились по пожарной лестнице, все еще немного смущенные, и пошли на остановку, чтобы поехать домой. Каждый шаг по асфальту возвращал их к реальности — к графикам, к Шивону, к необходимости как-то существовать в этом новом, непривычном измерении друг друга. На остановке они стояли молча, близко, их плечи почти прикасались друг к другу. Молчание было неловким и понятным. Они оба просто не знали, как теперь себя вести. Итан засунул руки в карманы, чтобы не сделать того, что так хотелось, — не обнять ее за плечи, не поймать за руку. Его привычная роль друга-защитника теперь была окрашена новым смыслом, и он боялся перейти невидимую черту. Кейра же смотрела на дальние огни, думая о том, что его палец на ее щеке оставил незримый след, который теперь жжет. «Что теперь? — вертелось у нее в голове. — Утро, работа, все как всегда? Но ничего уже не будет, как всегда.» В автобусе они сели вместе, тоже молча смотря в разные стороны — он в запотевшее стекло, она — на свои руки, сложенные на коленях. Между ними лежало невидимое, но ощутимое пространство из невысказанных слов и только что случившегося чуда. Но в какой-то момент, утомленная демоном капризов за день и под действием хмеля, Кейра уснула. Ее тело, подчиняясь усталости и глубокому, подсознательному чувству безопасности, медленно наклонилось, и голова упала на плечо Итана. Он замер. Сначала от неожиданности, потом — от нахлынувшей волны нежности, такой острой, что у него перехватило дыхание. Он старался не шевелиться, чтобы не разбудить ее. Теперь его неподвижность была не неловкостью, а осознанным даром, высшей формой заботы. Он слышал ее ровное, глубокое дыхание, чувствовал, как тяжелеет ее тело в полном расслаблении. «Вот так, — подумал он, и сердце его сжалось от щемящей радости. — Она может вот так. Рядом со мной. Отключиться, довериться, быть беззащитной. После всего, что с ней происходит...» Это знание было для него дороже любых слов. Осторожно, чтобы не потревожить ее сон, Итан повернул голову в ее сторону. В свете мелькающих уличных фонарей он видел тень ресниц на ее щеках, расслабленные губы. Он вдыхал аромат ее шампуня — тот самый, что свежо пах днем и теперь, смешавшись с вечерней прохладой и сладковатым запахом пончиков, стал для него запахом счастья. Преодолевая сантиметр, отделявший его губы от ее макушки, он легонько, почти невесомо, поцеловал ее в шелковистые волосы. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй обета. Печать на безмолвном договоре: «Я здесь. Ты в безопасности». Когда они доехали до их района, Итан легонько коснулся кончика ее носа, чтобы разбудить. Его палец был шершавым и теплым. —Эй, приземляемся, — прошептал он. Кейра открыла глаза, мгновение глядя на него абсолютно пустым, растерянным взглядом, не понимая, где она и почему его плечо такое твердое и теплое под ее щекой. Потом сознание вернулось, и она отпрянула, смущенно проводя рукой по лицу. —Прости, я… —Не извиняйся, — он прервал ее, и его улыбка была такой теплой и понимающей, что у нее внутри все перевернулось. — Ты храпела, как трактор. Все пассажиры в восторге. Она фыркнула, толкнув его в плечо, но улыбка выдавала облегчение. Он снова шутил. Мир не рухнул. Он помог ей встать, и они направились дальше домой. Тихие улицы спального района казались другим миром после неонового великолепия студии. Кейра улыбалась, поправляя шарф, который Итан заботливо ей намотал. И в этот миг, словно чёрная туча, из ниоткуда выплыла Шерри. Её лицо было искажено не просто злостью, а глубоким, личным оскорблением. — Ну конечно! — её голос, резкий и пронзительный, разрезал вечерний воздух. — Моя дочь, вместо того чтобы налаживать связи с достойными людьми на работе, опять ошивается с дворовой шпаной! Кейра побледнела. — Мама, прекрати... Но Шерри уже наступала, её пальцы с длинным маникюром впились в бока, а взгляд, полный ледяного презрения, сверлил Итана. — Ты, — она ткнула в его сторону, будто указывая на неодушевлённый предмет. — Сколько можно? Зачем ты трешься возле моей дочери? Что ты себе позволяешь? Ей нужен перспективный мужчина! Карьера! Стабильность! А не какой-то... нищий сирота без роду и племени! — Последние слова она выкрикнула, и они повисли в воздухе, острые и ядовитые, как осколки стекла. «Сирота.» Слово ударило Итана не в сердце, а ниже, в то самое старое, закостеневшее место, где десятилетиями спала боль. Оно не ранило, оно взорвало мину, заложенную в далёком детстве. Он не видел больше разгневанную женщину. Перед глазами поплыла картинка, от которой кровь стыла в жилах. Ему лет восемь. Новый, чужой подъезд. Запах тётиной стряпни, она пекла пирог, чтобы он почувствовал себя лучше, чтобы обстановка была более домашней, смешивался со страхом. Он стоял на лестничной клетке, догоняя мяч, который выкатился из квартиры. Навстречу ему, гремя каблуками, шла молодая, уже тогда вечно недовольная Шерри, ведя за руку маленькую Кейру. — Осторожно, Кейра! — она резко одёрнула дочь, будто от грозящей заразы. Её взгляд скользнул по Итану, по его слишком длинным, купленным на вырост штанам, по лицу, на котором ещё не сошли синяки под глазами. И она сказала. Не ему. Констатируя факт для вселенной, громко и чётко, чтобы он услышал: —Вот видишь, дочка. Так бывает. Бог наказывает непослушных детей. Забирает родителей. Чтобы другие, хорошие, не забывали слушаться своих мам. Так ему и надо. Ничтожеством расти будет. Маленькая Кейра тогда испуганно прижалась к матери, глядя на него широкими глазами. А он... он просто замер, чувствуя, как та старая, рваная рана на душе, которую тётя только-только начала бережно зашивать, разверзлась снова, и в неё насыпали соли и пепла. Он был не просто несчастным. Он был наказанным Богом. Он был ничтожеством. И это была не просто злость — это было мировоззрение. Её правда. Вернувшись в настоящее, Итан почувствовал, как челюсти его свело так, что заныли скулы. Он стоял, сжимая ключи от квартиры в кулаке так, что металл впивался в ладонь. Он не смотрел на Шерри, а смотрел сквозь неё, в того маленького мальчика, которого она убивала словами много лет назад и пыталась добить сейчас. — Мама, это чудовищно! — кричала Кейра, её голос дрожал от ярости и стыда. — Замолчи! Сию же секунду! Но Итан её уже почти не слышал. В ушах стоял тот детский гул. Гул, в котором растворялись слова Шерри, сказанные позже, когда он подрос: «Не зарься на неё. Ты ей не пара. Костьми лягу, но не дам вам быть вместе. Ты — никто.» Шерри, видя его бледное, окаменевшее лицо, почувствовала мимолётное, гадливое удовлетворение. Попала в больное. Значит, ещё не очерствел. Она выпрямилась, её губы сложились в тонкую, победоносную линию. —Всё сказала. Кейра, домой. Немедленно. А ты... — она бросила последний взгляд на Итана, — оставь её в покое. Ей и так хватает проблем с этой её работой, не хватало ещё тебя. Она развернулась и, схватив за руку сопротивляющуюся Кейру, потащила её в подъезд. Дверь захлопнулась. Итан остался стоять один в наступающих сумерках. Холодный ветер пронизывал куртку. Он медленно разжал онемевшие пальцы. На ладони отпечатался глубокий красный след от ключа. Физическая боль. Её он понимал. Её можно было перетерпеть. Тишина после её визга стала оглушительной, давящей на барабанные перепонки. Он прижал ладони к ушам, закрыв глаза, но это только усиливало гул внутренний, кровавый. И тогда, сквозь годы, до него донесся настоящий звук, дикий скрип тормозов, выворачивающий душу наизнанку, оглушительный звон бьющегося стекла, и потом… Тишина. Абсолютная, ватная, мёртвая. Та, после которой его жизнь разделилась на «до» и «после». И голос Шерри, наложившийся на ту тишину много лет спустя, будто завершая начатое той аварией: «Так ему и надо. Ничтожеством расти будет.» — Что же такого я вам сделал? — шёпот сорвался с его губ, грубый, как этот асфальт. Он не обращался к пустоте. Он спрашивал у той молодой, жестокой Шерри из своего детства. — Чем я заслужил такое отношение? Тем, что был тихим? Тем, что посмел дружить с вашими детьми? Или может тем, что твоя дочь, единственный светлый человек в этом проклятом подъезде, подарила мне яблоко в тот самый день, когда ты назвала меня ничтожеством? Он был всего лишь маленьким мальчиком. Одиноким и до глубины души раздавленным горем. А она не видела в нём человека уже тогда. В груди, прямо под рёбрами, закипела знакомая, чёрная, ярость. Но не та, что выплёскивается наружу. Та, что холодит разум и заставляет кулаки сжиматься так, что кости трещат. Он поднял голову, глядя на окно её квартиры. — Я буду бороться, — тихо, но чётко сказал он в сторону этого окна, в сторону всей её жизни, построенной на чужом унижении. — За неё. И не остановлюсь. В это же мгновение в подъезде гремела своя война. — Что ты делаешь?! — Кейра выдрала свою руку из цепких, холодных пальцев матери. Её собственные пальцы дрожали, но не от страха. От чистейшего, белого гнева, который она в себе и не подозревала. — Как ты смеешь говорить такие вещи?! Ты слышала себя?! — Я всего лишь сказала правду, которую ты, видимо, не в состоянии принять! — Шерри фыркнула, её лицо исказилось в неприятной, театральной гримасе оскорблённой добродетели. Она была не просто недовольна, она была осквернена неповиновением. Её дочь не просто перечила, ставила под сомнение её право решать, что есть правда. — Он тебя не достоин. Разве это не очевидно? Ты же не глупая, Кейра. Очнись! — Ты ничего не понимаешь! — Голос Кейры сорвался, в нём зазвенели сдерживаемые слёзы ярости и стыда за неё, за эту женщину. Её руки сжались в кулаки. Плечи приподнялись, спина выпрямилась, это была поза загнанного зверя, решившего дать бой. — Я САМА решу, кто достоин! И он… — она сделала шаг назад, к двери, её взгляд горел, — Он в тысячу раз достойнее любого другого! Потому что у него есть СЕРДЦЕ! Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и выпорхнула на улицу, хлопнув тяжёлой дверью. В подъезде осталась Шерри, в полном, ошеломляющем вакууме от неповиновения. А затем вакуум стал стремительно заполняться кипящей, удушающей яростью. Кровь в висках застучала, как молот. — Итан! Его имя, выкрикнутое её голосом, сорвало его с места. Он ещё не успел даже отреагировать, как она, вся в развевающемся от бега шарфе, с глазами, полными слёз и решимости, врезалась в него на полном ходу, обвивая руками его шею. — Прости… Прости, прости, прости… — она шептала, зарываясь лицом в его куртку, вдыхая запах ветра и его. — Я не знала, что она… «Она вернулась.» Мысль ударила его, как словно ток. Не рациональная, а животная. Она не осталась там, в тепле и «безопасности» материнской тирании. Она выбежала. В холод. К нему. «Она здесь. Ради меня.» Оцепенение от боли и прошлого треснуло, рассыпалось. Его руки, только что беспомощно висевшие по швам, обхватили её с такой силой, будто хотели вобрать в себя, спрятать от всего мира. Он прижал её к себе, чувствуя, как дрожит её тонкое тело. И эта дрожь была не страхом, а адреналином битвы, которую она только что приняла. Он прикрыл глаза, опустив лицо в её волосы. Она пахла домом. Тем самым, которого у него никогда не было, но который он всегда искал. — Ах ты негодница! — Леденящий вопль разрезал мгновение. Шерри выскочила из подъезда, её лицо в свете уличного фонаря было похоже на маску фурии. — Да как ты смеешь убегать! Кому сказала — домой! Немедленно! Кейра медленно, очень медленно оторвалась от Итана. Но не отступила. Наоборот, она сделала полшага вперёд, встав между ним и матерью, широко расставив ноги, как щит. Её спина упёрлась в его грудь. Он чувствовал, как бьётся её сердце, бешено, но ровно. — Нет, — прозвучало тихо, но с той стальной простотой, которая страшнее крика. — Я остаюсь. Здесь. С ним. Это был не спор. Это была декларация. Первая в её жизни. И произнесена она была из-за него. В груди Итана что-то ёкнуло, трепетная, почти болезненная волна тепла, благодарности и… ужасающей ответственности. «Она пошла против всего своего мира. Ради меня.» — Мерзавка! — Шерри, ослеплённая яростью, ринулась вперёд. Её рука — с длинными, острыми ногтями — впилась в рукав Кейры, чтобы оттащить, отшвырнуть. Но Кейра, не мигая, с тем же ледяным спокойствием, резко дёрнула руку на себя. Шерри пошатнулась. И тогда случилось то, чего, казалось, не ждала даже она сама. От бессилия, от краха собственной власти, Шерри взметнула руку для пощечины. Чтобы стереть с лица земли это непокорное, чуждое для нее начало. Итан не думал. Тело сработало на рефлексах, отточенных годами. Он был быстрее. Молниеносным движением он развернул Кейру, полностью закрыв её собой, подставив под удар своё плечо. Щёлк! Сухой, неприятный звук. Ноготь Шерри чиркнул по ткани куртки, чуть не задев шею. Боль была ничтожной. Но значение этого жеста было вселенским. В наступившей тишине его голос прозвучал низко, ровно, без тени сомнения: —Я не позволю вам поднимать на неё руку. Никогда. Шерри отпрянула, задыхаясь. Она смотрела на него не как на человека, а как на стихийное бедствие, разрушившее её идеальный мир. В её глазах плескалась ненависть, замешанная на животном страхе перед этой новой, неподконтрольной силой. — Тогда… — её голос стал шипящим, ядовитым, — тогда ты мне больше не дочь. Слышишь? Я не приму этого. Я не приму… — её взгляд, полный брезгливого отвращения, скользнул по Итану, — …этого подзаборного найдёныша. Надо было сильнее гонять тебя поганой метлой, когда ты только тут объявился. Надо было… — она замолчала, переводя дух, и её последние слова упали, как приговор, в первую очередь, Кейре: — …не позволять моей дочери опускаться до уровня таких, как ты. Развернувшись, она, пошатываясь, скрылась за поворотом, уходя в свой «идеальный» мир. Наступила тишина. Настоящая. Словно после битвы. Кейра стояла, не двигаясь, прижавшись лбом к его спине, её плечи слегка вздрагивали. Она только что лишилась матери. Пусть токсичной, пусть ужасной, но единственной. Итан осторожно развернулся. Он увидел её лицо, бледное, с двумя яркими пятнами румянца на скулах, но без слёз. Её глаза были огромными, полными шока, но где-то в самой глубине, страшно спокойными. Она сделала выбор. — Кейра… — он прошептал, не зная, что сказать. «Прости»? Нет. Он не был виноват. «Спасибо»? Это звучало бы ужасно. Она посмотрела на него. Потом медленно подняла руку и коснулась пальцами его щеки, там, где мог бы лечь удар. —Она больше никогда этого не сделает, — тихо сказала Кейра. И это был ее обет. Он поймал её руку, прижал ладонь к своим губам, закрыв глаза. В этом жесте была вся его благодарность, вся его боль, вся его клятва. Теперь они были вдвоём против всего мира. И это было страшно. И это было единственно правильно. Приглушённый свет бра на стене скульптуировал пространство кабинета, выхватывая из темноты острые углы мебели и отбрасывая глубокие, непроглядные тени. В этой игре света и тьмы сидел Шивон. Свет падал так, что его знаменитые скулы казались лезвиями, а глазные впадины двумя чёрными, бездонными провалами. Он был недвижим, как изваяние в собственном мавзолее. В его руке, безупречно сложенной, был хрустальный стакан, тяжёлый и холодный. В нём, отражая осколки света, плескался янтарный виски, который был единственным тёплым пятном в этой ледяной комнате. «Этот наёмник…» Мысль впилась в мозг, как раскалённая игла и пошла разветвляться, прожигая нервные пути. Она жгла сильнее самого крепкого алкоголя, заставляя тонкие мышцы вокруг глаз и губ дёргаться в едва уловимом, зверином тике. «Почему ОНА? Почему ЕМУ?» Перед его внутренним взором, с чёткостью замедленного повтора, всплыл кадр. Нет, не кадр, а оскорбление. Его большой, грубый, плебейский палец, протянутый к её лицу. К её щеке. Осмелившийся коснуться. И самое невыносимое в этом было её лицо. Не отшатывание. Не страх. Не ледяная вежливость, которую она обращала к нему. А… что? Что-то мягкое. Что-то… допускающее. Глаза, казалось, растворившиеся в этом жесте. Он не видел, что было дальше. Его ярость тогда была настолько мгновенной и всепоглощающей, что он вырубил сам момент, повернулся и ушёл, чтобы не разнести всё в щепки. Но теперь этот недосказанный момент мучил его больше всего. Медленно он поставил стакан на стол и контрастом, как удар хлыста, всплыла другая картина. Её резкое, инстинктивное отшатывание от его руки. Всего лишь от протянутой руки! Как от огня, от гадюки. В её глазах тогда мелькнул чистый, животный страх. Не перед боссом. Перед… ним. Шивоном Вандерлихом. Несоответствие. Проклятое, нелогичное несоответствие. Его мозг, вышколенный годами анализа сценариев и людских реакций, отказывался его принимать. По какой шкале ценностей её мерило ставило выше него этого… существа? Картера. Наёмника с веснушками и улыбкой дешёвого клоуна. «Что он ДЕЛАЕТ, чего не делаю я?» Шивон закрыл глаза, погружаясь в воспоминания, как в базу данных. Он вытаскивал кадры взаимодействия: «Он вечно улыбается ей. Как идиот. Как пёс, ждущий подачки», — мысль его была полна презрения, но под этим презрением клокотала бешеная, ревнивая зависть. Он не понимал самой механики. Улыбка? Улыбка — это инструмент. Он использовал её на красной дорожке, для поклонников, для камер. Она была частью имиджа, броней, оружием. А эта… эта дурацкая, безусловная улыбка просто потому, что она рядом… Это что, и есть тот самый код? Ключ? «И ей… ей это НРАВИТСЯ?» — в этом вопросе звучало не просто непонимание, а осквернённое недоумение. Как может нравиться что-то столь примитивное, неотшлифованное, не несущее в себе ни грана его величия? Он откинулся на спинку кресла, и оно беззвучно приняло его вес. Шивон сделал медленный глоток. Виски обожгло горло, но не согрело. Холод внутри был глубже. И тогда, в этой ледяной тишине, родилось решение. Не импульс, а вывод, холодный и безупречный, как формула. «Если это язык, на котором она говорит… я выучу его. В совершенстве.» Он поставил стакан. Поднялся и медленно подошёл к огромному, тёмному окну, в котором отражалось его собственное призрачное подобие и мрак комнаты. «Я тоже могу так себя вести», — подумал мужчина, глядя на своё отражение. — Вот увидишь, — его голос прозвучал в тишине шёпотом, обращённым к отражению Кейры в его тёмных глазах, что отражались в стекле. В этих чёрных дырах, осталось твёрдое, непоколебимое намерение. — Я гораздо лучше. Я научусь. Я освою этот... этот примитивный диалект привязанности. «Ты будешь смотреть только на меня. И ты позволишь мне коснуться тебя. И твоё лицо растворится точно так же. Только для меня. Потому что моя версия будет идеальной. А его... я сделаю так, что ты сама забудешь, как он улыбается.» Он вернулся к столу, к своему виски. Теперь горечь на вкус казалась ему сладковатой, вкусом предвкушения. Он нашёл слабость в системе. Чужеродный код. И теперь он собирался получить все ее внимание используя новый метод. Кейра ещё не подозревала, какие новые, изощрённые испытания готовила ей жизнь в этот новый день. Она ехала на работу спокойно, в привычной утренней прострации. Погода за окном автобуса была пасмурной, тоскливой, такой, что серая муть неба сливалась с серым камнем зданий в единую, безвоздушную массу. Холод просачивался сквозь стёкла, заставляя пассажиров ёжиться. В гримёрке всё было на своих местах: тот же запах дорогого парфюма с горькой нотой, то же огромное зеркало, та же фигура в кресле, застывшая в созерцании собственного отражения. Ритуал был отлажен до автоматизма. — Ваш кофе, — её голос прозвучал ровно, привычно плоско. Она поставила фарфоровую кружку на стеклянную подставку. Сделала крошечную паузу, преодолевая внутреннее сопротивление. — Шивон. Она уже сделала лёгкий разворот на каблуке, мышцы спины уже приготовились унести её прочь из этой зоны повышенного давления, как произошло нечто. Её не окликнули. Не было резкого звука. Просто... атмосфера изменилась. Воздух позади неё сгустился, искривился, будто пространство гримёрки внезапно сфокусировалось в одной точке. На ней. По спине, от копчика до шеи, пробежал ледяной спазм. Волосы на руках и затылке встали дыбом. Это был животный, первобытный сигнал о том, что хищник вышел из засады. — Спа-си-бо. Голос. Его голос. Но не тот, ровный, холодный скальпель. Он был... нарочито мягким. Искусственно-тёплым. И от этого в тысячу раз более жутким. Кейра медленно, будто против воли, повернулась обратно. И увидела это. Шивон повернулся в кресле, чтобы смотреть на неё. И его лицо... его знаменитое, безупречное лицо... было искажено улыбкой. Точнее это была тщательная, анатомическая реконструкция улыбки. Уголки губ были подняты ровно на нужную высоту, щёки слегка приподняты. Но глаза. Боги, его глаза. Они не смеялись, не смягчались. Они, эти бездонные чёрные озёра, лишь сузились в два узких, блестящих полумесяца, отчего взгляд стал ещё более пронзительным и нечитаемым. Брови, обычно сведенные в лёгкую складку концентрации или гнева, теперь были нарочито расслаблены, что выглядело неестественно, как маска. Скулы, и без того острые, теперь казались выточенными изо льда. От всей этой картины веяло таким леденящим холодом, что кровь в жилах Кейры застыла, превратившись в тяжёлую, вязкую субстанцию. Он сделал неторопливый глоток кофе, не отводя от неё своего жуткого, улыбающегося взгляда. –Как всегда... прекрасно, — произнёс он, и в его интонации была та же натянутая, бутафорская теплота. Внутри Кейры всё оборвалось. Мозг, отказываясь верить в происходящее, лихорадочно анализировал: «Он никогда не улыбался. Никогда не благодарил с такой... интонацией. Что он хочет? Что я должна сделать?» — Спа-си-бо... — её собственный голос прозвучал откуда-то издалека, очень медленно, растягиваясь, будто она говорила сквозь толщу воды. Она смотрела на это искажённое улыбкой лицо, и её охватывало чувство глубочайшей тревоги. Это было страшнее любой его ярости. Ярость была хоть чем-то настоящим, искренним. Это же было... подделкой. Зловещей пародией на человеческое взаимодействие. «Почему в её глазах не появилось то тепло?» Мысль Шивона была холодной и аналитичной, как всегда. Он наблюдал за каждым микроскопическим изменением в её лице: за расширением зрачков, за лёгким подрагиванием нижней губы, за тем, как её пальцы незаметно сцепились в замок. Он видел не радость, не смягчение, а шок, замешательство и страх. «А, понятно, — решил он. — Она ошеломлена. Потрясена тем, что человек моего уровня снизошел до такого простого, тёплого жеста. Она не ожидала такого великодушия. Ничего. Это вопрос привычки. Она привыкнет к новой версии. К лучшей версии.» Удовлетворённый своим анализом и исполнением «роли», он медленно, словно выключая механизм, развернулся обратно к зеркалу. Улыбка исчезла с его лица мгновенно, без следа, как будто её и не было. Он снова стал прежним Шивоном, холодной статуей, погружённой в себя. Только теперь Кейра поняла, что всё это время задерживала дыхание. Воздух с шумом вырвался из её лёгких. Ноги были ватными. Она стояла ещё несколько секунд, наблюдая за его неподвижной спиной, чувствуя, как адреналин, не нашедший выхода, дрожью разливается по телу. Кейра вышла из гримёрки, и её ноги сами понесли её в сторону, подальше от этой двери, от этой новой, жуткой реальности. Она почти наткнулась на него. — Всё в порядке? Итан, как обычно, стоял на своём посту, в той самой зоне, где он мог контролировать подход к гримёрке и видеть её выход. Он не был прикован к месту, его присутствие было мобильным и ненавязчивым. Но сейчас он сделал два быстрых шага навстречу, его обычно спокойное лицо было напряжено. Он уловил её шаткую походку, слишком бледное лицо и этот пустой, отстранённый взгляд, который она всегда получала после особенно жёстких разносов. Но крика из-за двери не было. Была тишина. Тишина оказалась страшнее. — Что он сделал? — голос Итана был тихим, но в нём зазвенела та самая стальная струна, которая означала готовность ко всему. Его взгляд машинально скользнул к двери, оценивая угрозу. Кейра ответила не сразу. Она смотрела на него, на его знакомых, тёплые черты, на лоб, чуть тронутый морщинкой беспокойства, пытаясь перевести с языка чистого, животного ужаса на человеческий. Как объяснить кошмар, который не кричал, а… улыбался? — Он… — она начала, и голос её звучал хрипло, будто она только что бежала. — Он похвалил меня… и улыбнулся… Она произнесла это так, будто сообщала о том, что солнце взошло на западе. В её глазах читалось не облегчение, а глубокое недоумение, граничащее с паникой. Итан замер на секунду, переваривая информацию. Его мозг солдата искал подвох, мину, скрытую угрозу в этих словах. Не нашёл. —Что? — он не смог сдержать лёгкого, нервного выдоха, похожего на короткий смешок от нелепости. — Я думал, у него лицевые мышцы атрофировались от вечного недовольства. Он умеет улыбаться? — Лучше бы не умел, — выдохнула Кейра, и в её голосе прозвучала настоящая, беспомощная дрожь. Она обхватила себя за плечи, будто внезапно замёрзла. — Это было в сто раз хуже, чем когда он орал на меня. Когда он кричит… это хотя бы понятно. Это он. А это… — она бессильно махнула рукой в сторону двери, — это было как смотреть, как очень дорогая, очень старая фарфоровая кукла внезапно дергает за верёвочку в своём основании, и её лицо скрипит и расплывается в улыбке. Неживой. Пустой. Она посмотрела на Итана, ища в его глазах понимания, подтверждения, что она не сошла с ума. Что эта улыбка действительно была осквернением самого понятия улыбки. Итан слушал, и его собственный лёгкий скепсис растаял, сменившись холодной тревогой. Он видел, как она дрожит. Она не преувеличивала. Он взвесил её слова. — Может, просто… — он попытался найти логичное, успокаивающее объяснение, сам в него не особо веря. — …наш Господин Две Минуты наконец-то решил превратиться в настоящего мальчика? — он произнёс это с лёгкой, вымученной улыбкой, пытаясь сбить остроту её страха. Словно говоря: «Видишь? Это просто абсурдно. Это даже смешно». «Настоящий мальчик». Слова повисли в воздухе, отдаваясь горьковатой иронией. Не Пиноккио, деревянный и неуклюжий, жаждущий жизни. Нет. Пиноккио из слоновой кости. Безупречный, холодный, дорогой антиквариат, который вдруг решил научиться улыбаться. Кейра подняла на него взгляд. Увидела в его глазах не насмешку, а ту самую, знакомую готовность разделить с ней любую нелепость и любой ужас. И от этого, как ни парадоксально, ей стало чуть легче. Воздух снова обрёл вкус и температуру. Может, Итан прав? Может, она просто накручивает себя? Может, в этом нет ничего страшного, просто актёр осваивает новую, «дружелюбную» роль в жизни? — Наверное… — неуверенно согласилась она, больше желая в это поверить, чем веря на самом деле. Но его присутствие, его попытка шутки были якорем в нормальности. Противовесом тому ледяному безумию за дверью. Она была бесконечно благодарна ему в этот момент просто за то, что он был. За то, что его улыбка была живой, даже если сейчас она была немного напряжённой. За то, что он заставил её сделать шаг назад из оцепенения. — Ладно, — Кейра выпрямила плечи, сделала глубокий вдох. — Пойду работать. Она кивнула ему, тень настоящей, слабой улыбки мелькнула на её лице, и она пошла дальше по коридору, стараясь выкинуть из головы эту фарфоровую гримасу. Стараясь заменить её в памяти на его, живое, обеспокоенное лицо Итана. Итан смотрел ей вслед, и его собственная лёгкая улыбка медленно угасла. Он остался стоять на своём посту, но взгляд его стал пристальным и острым. — Эй, наёмник! Голос, прорезавший дверь, не был криком. Это был лезвие голоса, холодное, резкое, рассчитанное на мгновенное повиновение. Итан, стоявший в своей зоне контроля, не вздрогнул. Он лишь перевёл взгляд на дверь, замерев на три секунды. Ровно столько, чтобы продемонстрировать не покорность, а собственный ритм. Затем, соблюдая все негласные инструкции этого демона капризов, он вошел. Гримерка поглотила его. Воздух был густым, сладковато-горьким, как всегда. — Звали? — его тон был ровным, лишённым подобострастия, как рапорт старшего сержанта на проверке. Он остановился в двух метрах от Шивона, встал по стойке «смирно». Не вымученно, а естественно, словно его позвоночник иначе и не сгибался. Он не приближался, а ждал приказа. Шивон встал у зеркала, и его отражение было идеальным мраморным изваянием. Он медленно повернулся. — Я слышал звуки. Он сделал шаг. Потом еще один. Его движение было неспешным, как у крупного хищника, метящего территорию. Он приблизился к Итану, сокращая дистанцию до почти неприличной. Его лицо теперь было так близко, что Итан видел идеальную текстуру кожи, лишенную пор, и холодный блеск в черных глазах, лишенных глубины. Этот взгляд был тяжёлым, изучающим, сканирующим каждую деталь, каждую микрореакцию. — Кажется, ты плохо справляешься со своими обязанностями. — Шивон говорил медленно, растягивая слова, вкладывая в каждый слог тихое, ядовитое раздражение. — Я запретил тебе разговаривать с моим ассистентом. Он сократил расстояние до минимума. Теперь между ними было меньше полуметра. Итан не отступил ни на миллиметр. Он чувствовал исходящий от Шивона холод. Не физический, а энергетический. Он ощущал запах его парфюма, смешанный с чем-то металлическим, запахом абсолютного самовлюблённого контроля. — Что ты можешь сказать в свое оправдание? — последняя фраза прозвучала почти как шепот, но от этого она стала лишь опаснее. «Умеет улыбаться? — мысль Итана была ясной и холодной. Он смотрел прямо в эти чёрные, суженные от гнева глаза, не мигая и видел не человека, а систему, источник угрозы. — Не похоже на правду. Скорее, умеет скалиться. Как сейчас.» Его собственное лицо оставалось маской нейтральной собранности. Ни тени страха, ни вызова, ни даже раздражения. Просто готовность. Это безупречное самообладание, должно быть, бесило Шивона больше всего. — В мои обязанности, — начал Итан, его голос был таким же ровным и тихим, как у Шивона, но в нём звучала не ярость, а непоколебимая сила, — входит защищать вас и охранять. В договоре, который я подписывал, нет пункта о выполнении требований, которые не имеют прямого отношения к моим обязанностям. — Он сделал крошечную, акцентирующую паузу. — Общение с другими сотрудниками к таковым не относится. На лице Шивона что-то дёрнулось. Тончайшая паутинка морщин у внешнего уголка глаза. Тихая ярость, которой не дали выплеснуться наружу, начала закипать внутри, ища выход. — Да как ты смеешь?! — его голос сорвался, став выше, острее. Итан был почти уверен, что от чистой, концентрированной злобы волосы на голове актера действительно могли бы встать дыбом, если бы не тонны стайлинга, державшего их в идеальной покорности. — Да ты знаешь, кто я?! И что я могу с тобой сделать?! Он вскинул подбородок, его взгляд впился в Итана, пытаясь прожечь, продырявить, заставить опустить глаза. Но зелёные глаза солдата держали его взгляд спокойно, почти что с научным интересом. Как будто Итан изучал феномен. И тогда Итан произнес ответ, рассчитанный на нарциссизм и прагматизм противника. — Конечно. Вы — один из величайших актёров страны. Шивон Вандерлих. — Он произнес это без лести, как констатацию общеизвестного факта, вроде «небо синее». — И вы можете уволить меня по одному своему желанию. Но к вам приставят нового наёмника. Поэтому моё увольнение будет нелогичной тратой ваших сил и времени на адаптацию нового человека. — Ещё одна микро-пауза. — А вы, если я правильно понимаю, человек рациональный. Тишина. Густая, звенящая. «Великий актер...» — пронеслось в голове Шивона, эхом отразившись от его собственных мыслей. Он ловил подвох, яд, скрытую насмешку. Не нашёл. Была лишь голая констатация его общественного статуса. «...он не сказал: "Наследник Вандерлих".» И это... это ему понравилось. Пусть неуловимо, подсознательно. В этом была странная лесть. Картер отделил его личные достижения от фамильного груза. И следом сделал комплимент его силе и рационализму. Не эмоциональный, а логический. С этим не поспоришь. Оспаривать это значило бы признать себя иррациональным и слабым. Демон капризов был, по-своему, удовлетворён. Его эго получило две точные, выверенные порции признания, поданные без унизительного заискивания. Ярость не исчезла, но трансмутировалась в странное, брезгливое уважение к точности удара. Спорить далее значило бы опуститься до уровня этого наёмника. Он резко, с презрением, отвернулся, демонстрируя, что интерес к разговору исчерпан. Его профиль снова стал ледяным и отстранённым. — Пошел прочь. — бросил он через плечо, отчеканивая каждый слог. — Слушаюсь, — так же четко, без интонации, ответил Итан. Он развернулся и вышел, закрыв дверь с той же бесшумной аккуратностью. В коридоре он не прислонился к стене и не вздохнул с облегчением. А просто вернулся на свой пост, его лицо по-прежнему было спокойным. Но внутри, в самой глубине, горел холодный, ясный огонь. «Интересно, что он ненавидит больше: неповиновение или вот это... равнодушие к его величию?» А за дверью Шивон снова смотрел в зеркало, и в его черных глазах, помимо гнева, теперь плавала новая, аналитическая искра. Этот наёмник был не просто упрям. Он был умён. А умный противник — самый опасный. И самый интересный. Работа кипела, как в гигантском, идеально отлаженном муравейнике. Стафф, одетый в чёрное, бесшумными тенями сновал между кабелями, световыми приборами и фанерными декорациями. Воздух гудел от приглушённых команд, шепота ассистентов и тихого, ровного жужжания камер, нацеленных со всех сторон в одну точку. В центре этого искусственного мира, в луче рампы, был он. Шивона преобразили до неузнаваемости. С него сняли доспехи статусного костюма, облачив в потёртую твидовую куртку и простые брюки. С его лица смыли маску безупречного равнодушия, заменив её лёгкой имитацией живой, тёплой кожи. Добавили румянец, пара едва заметных морщин у глаз от «доброй улыбки». Волосы, обычно уложенные с небрежной идеальностью, были слегка растрёпаны, закрывая лоб. Сейчас он был не Шивоном Вандерлихом, а обычным мужчиной. По сценарию он был владельцем маленького книжного магазинчика. Добрым. Отзывчивым. Тем, кого любят и уважают все вокруг. И он играл. Боже, как он играл. Кейра стояла в тени, недалеко от Итана, наблюдая за съёмками. Она видела, как его лицо, только что застывшее в её памяти жуткой, фарфоровой улыбкой, оживало. Глаза теряли свою бездонную пустоту, наполняясь мягким, понимающим светом. Голос, обычно режущий сталью или леденящий шёпотом, звучал бархатисто, тепло, с лёгкой, располагающей хрипотцой. Он шутил с актрисой, игравшей его соседку, и смех его был искренним настолько, что по спине Кейры пробежали мурашки. Это было мастерство высочайшего уровня. Иллюзия человечности, созданная с таким совершенством, что в неё хотелось верить. — Если б не был с ним знаком, — тихо, почти шепотом произнёс Итан, не отрывая взгляда от сцены, — то поверил бы в его добродетель. Кейра молча кивнула, не сразу найдя голос. Она была загипнотизирована этим превращением. Это было страшно и прекрасно одновременно. —Я тоже, — наконец выдохнула она. Девушка с усилием оторвала взгляд от этого спектакля и посмотрела на Итана. На его настоящее, живое лицо, на котором не было ни грамма грима. На его простую тёмную футболку, на мощные плечи, расслабленные, но готовые в любой миг прийти в движение. Контраст был разительным. Один создавал тепло для камер, другой просто был теплом. — И вообще, — сказала она, и в её голосе внезапно прозвучала та самая, почти детская, капризная нота, которую она позволяла себе только с ним. Она надула губки, изобразив преувеличенную обиду. — Ты забыл? Ты обещал мне ужин! Самый шикарный ужин в городе! С белой скатертью! Итан обернулся к ней, и его серьёзное, сосредоточенное выражение лица растворилось в одной мгновенной, лучистой улыбке. От неё в самом деле становилось теплее, будто в павильоне включили ещё одно солнце. — Помню, — сказал он, и его зелёные глаза, такие ясные и открытые, встретились с её карими. — Каждое слово. Я сдержу своё слово, разрушительница моего покоя. Между ними повисло молчание, но оно не было неловким. Оно было густым, тёплым, наполненным. Они не обсуждали тот вечер на крыше. Не произносили вслух слова, которые висели в воздухе. Но оба понимали, что назвать то, что теперь было между ними, простой дружбой значило бы солгать. Лгать друг другу они не умели. И эту близость, это магнитное поле взаимного притяжения и полного доверия, ощущали не только они. Его чувствовали все вокруг на подсознательном уровне. Ассистенты, проходя мимо, инстинктивно обтекали их, будто это была невидимая капсула приватности. Включая господина две минуты. Шивон, играя недоумение и сердечность своего героя, ловил каждое слово из диалога с партнёршей. Но его периферийное зрение, отточенное годами самоконтроля и наблюдения за аудиторией, было приковано к ним. К этой паре в тени. Он видел, как она отвернулась от его величия, от его трансформации, чтобы посмотреть на него. Видел, как её лицо, за секунду до того выражавшее почтительный ужас перед его игрой, смягчилось, стало живым, озорным. Видел, как её губы сложились в ту самую, настоящую, не сыгранную дугу обиды. И видел, как он, этот наёмник, это ничтожество, улыбнулся ей в ответ. Широкой, беззащитной, излучающей тепло, которое было физически осязаемо даже на расстоянии. «Этот наёмник... — мысль в голове Шивона пронеслась, холодная и ядовитая, как укус гадюки. Она нарушила его концентрацию, но лицо его героя не дрогнуло, продолжая излучать доброту. — ...смеет класть глаз на то, что принадлежит мне. Смеет воровать её взгляды. Смеет вызывать в ней то... что должно принадлежать только мне.» В глубине его чёрных, «добрых» глаз загорелась крошечная, ледяная звёздочка ярости. Но тут же погасла, поглощённая игрой. Он произнёс следующую реплику, и его голос прозвучал ещё теплее, ещё душевнее. «Ничего, — мысленно пообещал он ей, глядя сквозь партнёршу куда-то в пространство, где стояла Кейра. — Ничего. Я заставлю её смотреть только на меня. Ты отшатнёшься от своего солдата, потому что поймёшь, где твое место. Поймешь, что он не достоин. Вот увидишь.» — Снято! Перерыв! — крикнул режиссёр. Магия мгновенно рассеялась. Свет в глазах Шивона померк, улыбка с лица спала, как маска. Он выпрямился, и с его плеч будто снова упал невидимый плащ простого лавочника, сменившись тяжёлой мантией Вандерлиха. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по площадке и на долю секунды зацепился за Итана и Кейру, которые уже отошли в сторону, всё ещё что-то тихо обсуждая, её лицо было повёрнуто к нему, к Итану, полностью. — Пойдем, — Шивон подошел к этим голубкам старясь выглядеть, по своему личному мнению максимально расслаблено и довольно. Он придерживался своего нового образа. Пытался. Так как на деле выглядел отнюдь не так. От него исходила черная аура раздражения, возможно злости и никакая улыбка не была в силах скрыть это. Он повернулся спиной к своему ассистенту и к телохранителю, чтобы направиться в гримерку. Эти двоя переглянулись в немом непонимании и последовали следом. — Вы так мило смотритесь вместе, — стараясь не плескать ядом сказал Шивон занимая свое место у зеркала. — Надеюсь, что вы понимаете неуместность ваших действий здесь. И оставите их на нерабочее время. — Мы не делаем ничего неуместного. Мы просто находимся рядом с вами и общаемся. От ее ответа на дружелюбной маске Шивона появилась трещина и его глаз предательски дернулся. «Ты смеешь улыбаться этому… этому ничтожеству! Смотришь на него! Что значит ничего?!» Он резко перевел на нее взгляд и в нем читалась вся его злость, хоть лицо и оставалось более мягким чем обычно. Мысли проносились в его голове со скоростью пуль, острые и раскалённые. Он резко перевёл на неё взгляд уже не через зеркало, а напрямую. И в этом взгляде, несмотря на все усилия удержать черты лица в подобии мягкости, плескалась голая, первобытная злоба. Она была такой концентрированной, что казалось, воздух вокруг него потемнел. — Вот значит, как… — прошипел он. Больше ничего. Эти три слова, произнесённые с леденящей тишиной, были страшнее любой тирады. В них был приговор. Он резко ткнул длинным пальцем в толстую пачку свежего сценария, лежавшую на столе. — Выдели все мои реплики синим цветом. Мысли — зелёным, действия — красным, — скомандовал он. Голос уже не пытался быть добрым. Он был ровным, металлическим. Это было наказание. Бессмысленное, кропотливое, унизительное в своей простоте задание, призванное просто занять её. Заполнить её время собой. Своими словами, своими мыслями, пропущенными через её руки. Кейра внутренне сжалась. Не от страха, а от тошнотворной усталости. Опять. Эта детская, бессмысленная месть. Она вздохнула, и этот вздох был едва слышен, но в нём была вся её утомлённая покорность. — Сейчас же приступлю, — произнесла она тем же бесцветным, профессиональным тоном. Она взяла сценарий, тяжёлый, как булыжник, и автоматически сделала шаг к двери, к своему столу, к глотку свободы хоть на несколько метров. — Здесь, — голос Шивона остановил её, как стена. Он не кричал. Он констатировал. — Делай это здесь. А ты, — он кинул взгляд на Итана, — Свободен. Кейра замерла, не оборачиваясь, чувствуя, как его взгляд сверлит её спину и видя, как Итан покидает гримерку, оставляя ее один на один с этим демоном. «Я хочу видеть тебя. За дверью ты позволяешь себе слишком много вольностей. Слишком много… него. Здесь ты будешь под присмотром. В моём поле зрения. В моём воздухе.» Кейра медленно обернулась. Её лицо было гладкой маской, но внутри всё кипело. Она окинула взглядом гримёрку. В углу, у стены, стоял одинокий стул. Неудобный, с прямой спинкой, явно не предназначенный для часовой работы. — Мне нужно сходить за текстовыделителями, — сказала она, пытаясь найти лазейку, хоть на минуту вырваться. — Ты останешься здесь, — он отрезал, уставившись прямо на неё. В его чёрных глазах не было ни капли понимания или снисхождения. Только холодная, абсолютная власть. — Мне всё равно, как ты будешь выполнять свою работу. Это не мои проблемы. Шивон не просто наказывал её, а демонстративно отказывался даже учитывать элементарные условия для выполнения его же прихоти. Её комфорт, удобство, сама возможность сделать работу хорошо не имели для него никакого значения. Значение имело только её присутствие. Здесь. Сейчас. Кейра поняла, что спорить бесполезно. Демон капризов отдал свой указ. И смысла спорить не было. Ни что в этом мире не переубедило бы его. Девушка тяжело выдохнула, достала телефон, чувствуя, как её пальцы слегка дрожат уже не от напряжения, а от беспомощной ярости. Быстрым движением она написала коллеге из соседнего отдела, коротко и по делу, с мольбой в каждом слове: «Срочно. Гримёрка Вандерлиха. Нужны цветные текстовыделители. Синий, зеленый и красный. Спасай.» Ответ пришёл почти мгновенно: «Несём. Держись.» В этой короткой переписке была вся солидарность тех, кто жил в тени титанов. Все понимали с кем приходится работать Кейре и искренне сочувствовали. Она опустилась на тот самый неудобный стул в углу, поставив сценарий на колени. Спина моментально начала затекать. Она уставилась в первую страницу, в море чужого текста, чувствуя, как её сознание пытается отстраниться, уйти вглубь себя. Кейра стала делать свою работу. Синий. Зелёный. Красный. Цвета его мира. Его эго. Она погружалась в них, строчка за строчкой, стараясь не думать, не чувствовать, просто делать. А он сидел, откинувшись в своём кресле, и наблюдал. Не за работой. За ней. За тем, как склоняется её шея, как падает свет на её ресницы, как пальцы сжимают фломастер. Удовлетворение, тёмное и липкое, медленно разливалось по его жилам. Он загнал её в угол. Буквально. Она была здесь. При нём. И тот, другой, остался за дверью. На своём посту. Вне этой комнаты. На выполнение глупого, бессмысленного поручения ушла вечность. Каждая страница, каждый выделенный цвет казались испытанием. Спина ныла тупой, навязчивой болью, руки затекли и дрожали от мелкой моторики, шея горела огнём от неудобной, сгорбленной позы. Кейра чувствовала себя не ассистентом, а узником на галере. Когда последняя реплика была помечена синим, она поднялась, чувствуя, как позвонки скрипят и встают на место. Она подошла к Шивону и молча положила сценарий перед ним на стол. Тот, не отрывая взгляда от своего телефона лишь равнодушно кивнул. Не благодарности, не оценки, даже не взгляда. Просто констатация факта: функция выполнена. Его молчание было ещё одним, последним унижением. Она столько времени провела в его пространстве, а для него её присутствие стёрлось в ноль, как только прекратилось действие. «Слава богу, этот день закончился», — пронеслось в голове, единственная ясная мысль сквозь усталость. Она могла забыть об этом монстре. Хотя бы на несколько часов. На улице, в прохладном вечернем воздухе, который пах свободой, её уже ждал Итан. Он стоял, прислонившись к стене. Увидев её, он оттолкнулся и сделал шаг навстречу. Ничего не спросил. И они пошли на остановку вместе, чтобы поехать домой. Возле двери её квартиры наступила та самая, щемящая пауза. Кейра повернулась к Итану, ключи звякнули в её нервных, всё ещё слегка дрожащих пальцах. Она хотела сказать что-то лёгкое, привычное, сбросить остатки рабочего дня. — Спокойной ночи, м… — голос сорвался, и она резко, болезненно запнулась, проглотив всё, что собиралась сказать, будто он обожгла язык. Глаза её расширились от внезапного, острого ужаса. «Мужчина моей мечты». Фраза, которая раньше была дерзкой шуткой, что так смущала его. Теперь эти слова обрели новый, пугающе правдивый и невероятно уязвимый вес. Это было уже не дразнилкой, а признанием, вырвавшимся на волю из самых потаённых уголков души. И высказать его сейчас, здесь девушка не могла. Слова просто застряли где-то в горле. Итан же стоял и смотрел на неё. Не смущённо, не отводя взгляд, как раньше. Он ждал. В его позе, в лёгком наклоне головы читалось внимательное, почти хищное ожидание. Они словно поменялись ролями. Раньше эти слова заставляли краснеть его. Почему же теперь кровь ударила в лицо ей, а он смотрел ясно и спокойно? «Я же тысячу раз его так называла! Что за чёрт?..» — панически металась мысль, пока она пыталась отыскать в его глазах хоть намёк на спасение. — Кто? — его голос прозвучал низко, бархатисто, с той самой, лёгкой, дразнящей ноткой, которую она так любила и которая сейчас сводила её с ума. Он сделал маленький шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию у двери. Теперь он стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, вдыхала его запах — мыло, вечерний воздух, что-то неуловимо своё, итановское. Он чуть наклонился, чтобы поймать её взгляд, опущенный в пол. — Кто «м»? Монстр? Мучитель?.. — он тянул время, играя с ней, и в его зелёных глазах прыгали озорные огоньки, смешанные с бездонной нежностью. Он ловил каждую её эмоцию. Панику, переходящую в стыд, стыд, растворяющийся в полном замешательстве и в его груди распускалось странное, тёплое, почти горделивое чувство. Ему нравилось видеть её такой. Нравилось, что их старая, дружеская игра обрела новые, живые, трепещущие правила. Нравилось, что он теперь не объект шутки, а её соучастник, почти что соавтор этой новой, рождающейся между ними реальности. Он видел, как в ней что-то борется. Возможно желание сбежать, спрятаться за маской привычного, и одновременно жажда сделать шаг вперёд, в эту новую, пугающую неизвестность. И он не стал мучить её долго. Её смущённое молчание было ответом красноречивее любых слов. Вместо ответа он наклонился ещё. Его губы, тёплые и мягкие, коснулись её лба. Поцелуй был таким же нежным, как тот, первый, на крыше, но теперь в нём было что-то завершающее, убаюкивающее, защищающее. Словно он ставил тихую, твёрдую точку в этом долгом, изматывающем дне, сметал всё напряжение, всю пыль шивоновского мира одним касанием. Это был поцелуй-оберег. — Спокойной ночи, Кейра, — произнёс он, и его голос, приглушённый близостью, прозвучал как тихое, но несокрушимое обещание. После этих слов он развернулся и ушёл, не оглядываясь, его шаги гулко отдавались в пустом подъезде, пока не стихли вдали. А она осталась стоять на пороге, прижавшись спиной к косяку. Сердце, только-только утихомирившееся, вновь заколотилось, но теперь не от страха, а от странной, оглушительной смеси восторга и опустошённости. Вся энергия дня, вся ярость, вся усталость будто вытекли из неё, оставив лёгкое, почти невесомое тело. А на лбу, там, где только что были его губы, горело маленькое, точное пятно. Согревающее. Она медленно подняла руку, кончиками пальцев коснулась этого места, будто проверяя реальность случившегося. — Спокойной ночи, Итан… — тихо, в пустоту подъезда, выдохнула она, и в собственном голосе услышала изумление. Изумление его тактом, его способностью обезоружить одной мягкостью, превратить паническое смущение в это тихое, светлое умиротворение. Она вошла внутрь, прижалась спиной к закрытой двери, будто заслоняясь ею от всего мира. И только тут, в полной темноте, где её никто не видел, она позволила себе улыбнуться. Широко, по-дурацки, до боли в скулах. Мир перевернулся, сломался, стал другим и страшным. Но падать, кажется, было не так страшно, когда ты точно знала где-то там, внизу, уже ждут чьи-то крепкие, надёжные руки, готовые поймать.