Шелковые кандалы

Дверь в гримёрку была приоткрыта ровно настолько, чтобы дать понять каждому входящему: твоё присутствие здесь — не более чем досадная необходимость. Воздух был густым и сладким от запаха дорогого парфюма, припудренного чем-то горьким — раздражением и скукой. Девушка вошла, стараясь, чтобы каблуки не стучали по мраморному полу. — Шивон Вандерлих, — произнесла она, и собственный голос показался ей удивительно тонким и хрупким в этой роскошной комнате. — Ваш новый ассистент. Меня зовут… Он не обернулся. Сидел перед огромным зеркалом в раме из голых лампочек, изучая своё отражение с таким напряжённым вниманием, будто разглядывал опасного незнакомца. Иссиня-черные волосы, обычно уложенные с небрежной идеальностью, сейчас были слегка растрепаны, одна прядь спадала на высокий лоб, оттеняя мертвенную бледность кожи. Его лицо, высеченное будто из мрамора скульптором, знающим толк в пороках и величии, было неподвижно. Прямой, почти идеальный нос делил его на две симметричные половины, каждая из которых казалась безупречной и безжизненной. Но главное — это были глаза. Бездонные, темные, как влажная ночь, карие глаза. Они не отражали свет от ламп, а, казалось, поглощали его, затягивая в себя все вокруг. Его взгляд был тяжелым, невыносимо плотным, полным немой, неосознанной ярости и холодной аналитики одновременно. Он вглядывался в свою собственную душу через зрачки-дверцы и видел там пустоту, которую так яростно пытался заполнить чужими жизнями. Его пальцы с длинными, острыми фалангами медленно, почти с нежностью, водили по высокой, резко очерченной скуле, будто проверяя прочность материала, ощущая под кожей твердую кость — незыблемый каркас его совершенства и его плена. Густые, темные брови были сведены в легкой, привычной складке концентрации и вечного, глубочайшего недовольства. Он был прекрасен. Как обоюдоострый клинок. И так же смертельно опасен. И в этот момент он изучал свое оружие и свою тюрьму — собственное отражение. — …Кейра Флинн, — всё же закончила она, чувствуя, как глупый, девичий румянец заливает щёки. «Боже, что за давящая атмосфера, рядом с ним даже дышать тяжело. Может… мне уйти?» Тишина затянулась. Он закончил осмотр, взял со стола перстень с тёмным камнем и стал медленно надевать его на палец. Только тогда его взгляд в зеркале — холодный, безразличный, скользнул по её отражению, не удостаивая её взглядом напрямую. Он оценил её так, как оценивают мебель при переезде: годна/не годна, куда поставить. — Рада возможности поработать с таким… — начала она заученную фразу, но он перебил её, даже не повысив голоса. Его слова были тихими и чёткими, как удар. — Тебе передали инструкции? —Да, конечно. — сказала сбитая с толку девушка, кивнув. —Расписание, контакты… — Тринадцать ноль две, — он посмотрел на свои часы, небрежно смахнув невидимую пылинку с ремешка. — Ты опаздываешь на две минуты. Где мой кофе? «Что? Он серьезно?» — Кейра смотрела на своего нового начальника, пытаясь осознать все сложности, с которыми ей предстоит столкнуться на этой новой работе. Он, наконец, повернулся к ней. Но не для того, чтобы познакомиться. Его глаза — поразительного, холодного почти черного оттенка — упёрлись в неё, выжидая. В них не было ни интереса, ни неприязни. Была лишь проверка на прочность. Первый, мелкий щелчок кнута, чтобы понять, насколько громко она взвизгнет. Их знакомство длилось ровно десять секунд. За это время он дал ей понять всё. Её личность, её имя, её присутствие не имеют для него никакого значения. Она — функция. Приложение к кофе и расписанию. Любая её ошибка, даже в две минуты, будет немедленно замечена и поставлена ей в вину. Его характер — это не «вспыльчивость». Это ледяное, тотальное пренебрежение ко всему, что не является им самим. Он снова отвернулся к зеркалу, закончив разговор. Кейра застыла на секунду, затем развернулась и вышла, стараясь дышать ровно. Работа есть работа. Она это знала. Но в воздухе оставалось ощущение не просто грубости, а чего-то более тяжёлого и опасного. Как будто она только что сунула руку в клетку к идеально ухоженному, абсолютно спокойному и оттого ещё более жуткому хищнику, который лишь прикидывается ручным, потому что пока не проголодался. «Спокойно, ты справишься. Нужно лишь привыкнуть. Он всего лишь капризная звезда. Если я откажусь от этой работы мать меня живьем съест… — ее передернуло лишь от одной мысли об этом. Реакция матери пугала ее куда больше, чем этот холодный актерище. Она замотала головой, чтобы выкинуть из нее этот жуткий образ, что стоил бы ей последних капель спокойствия. — «Ни за что. Я справлюсь с этой работой.» Она пошла за кофе, уже чувствуя на спине тяжесть его ожидания. Это было не просто начало работы. Это было начало войны на истощение, где она даже не знала правил, а противник уже сделал первый ход. Кейра действительно старалась. Это была ее первая серьезная работа. И она держалась за нее всеми силами. Шивон мог изводить ее сколько угодно своими упреками и придирками к ее идеально выполненной работы. И она терпела. Не просто терпела, а изучала его капризы и особенности. Она планировала стать идеальным ассистентом для него. Ей было всего двадцать четыре года и ей уже удалось взобраться так высоко и работать со звездой такого уровня. Такую возможность не упускают. Она сопровождала его везде и всюду. Была его тенью. Перерабатывала, чтобы идеально подготовить для него сценарий. Чтобы угодить этому ребенку. Шивон действительно был известным актером. Он добился успеха своими усилиями, хотя мог просто воспользоваться именем своей семьи. Он начинал с самого низа и стал тем, кем стал. В свои тридцать два года он был полностью уверен, что нет человека, который не знал бы его имя или не видел бы с ним хоть один фильм или сериал. И он был прав. Благодаря ему имя Вандерлихов стало известно не только в сфере бизнеса и корпораций, но и в медиа пространстве, среди простых людей. Кейра жила в простом районе, в маленькой квартирке. Ничем не примечательной. Она не так давно съехала от матери и все еще обустраивалась в ней, в этой жизни. Ей нравилось чувство свободы. Даже, если она ей стоило такой нервотрепки на работе. Ну а какая работа легка? Везде есть свои сложности. И, по сути, ей досталась довольно простая. Нужно было лишь научиться общаться с этим большим ребенком. Она не сомневалась в своих силах. И шла к цели. Квартиру она снимала именно в этом районе и доме не просто так. По соседству с ней жил ее друг детства. Который всегда помогал ей в трудные моменты и утешал. Он был для нее глотком свежего воздуха в этом мире, где все от нее чего-то ждут, требуют. Он же просто был. И сегодня после очередного тяжелого дня на съемочной площадке, она вновь пришла к нему. — Итааааан, — протянула она, когда тот открыл дверь своей квартиры и буквально ввалилась в его объятия, как в спасительный порт. У нее не было сил. Сегодняшний день выжал из нее все соки. Ее щека касалась его груди. Он был такой горячий и приятный. Кейра ощущала, как его тепло передается ей, растапливая ледяной комок напряжения под диафрагмой. Как его рука на ее спине забирает все тревоги и сложности этого мира. «Вот он. Единственное место, где можно не держать спину прямо. Где можно быть тряпкой. И он… он никогда не скажет, что я слабая. Как жаль, что это не может длиться вечно…» — пронеслось у нее в голове, наслаждаясь этим чувством полного спокойствия и умиротворения. Ей так хотелось, чтобы эти чувства наполняли ее жизнь чаще. Но «вечно» было страшным словом. Оно означало обязательства. А она только-только вырвалась на свободу. Пусть будет «пока». — Что опять случилось? — спросил он, негромко, не разрывая эти хрупкие объятия. — Может, все же зайдешь? Кейра слышала в его голосе улыбку. Он был рад тому, что она пришла, рад тому, что она рядом. Этого было достаточно. А еще он был рад, что она пришла именно к нему. Не к кому-то другому. Не в бар. Не к сестре. К нему. Это маленькое, эгоистичное удовлетворение горело в нем тихим, стыдным огоньком. — Угу, — Кейра лишь кивнула, соглашаясь с ним. Итан просто оторвал ее от земли в своих крепких объятиях и развернулся, чтобы пройти в квартиру. — Итан! Что ты делаешь? Опусти меня! — начала требовать она, но в ее голосе не было возмущения, скорее смущение. Она начала немного дергаться, больше наиграно сопротивляясь. Его руки были такие знакомые, предсказуемые, безопасные. В них не было той театральной, демонстративной силы Шивона. Здесь сила нужна была, чтобы унести, защитить, подержать. Не чтобы подавить. Кейра оторвалась от его груди, и ее лицо оказалось прямо напротив его. Он по-прежнему крепко держал ее. Так близко, что она видела золотистые крапинки в его зеленых глазах, цвет которых напоминал молодую листву после дождя, такие ясные, что в них, казалось, отражалось само спокойствие. Девушка не выдержала его взгляда, она уткнулась ему в плечо, чтобы скрыть свое смущение, свои алые щеки. «Слишком близко. Слишком… по-другому. Так нельзя. Мы же друзья. Друзья так не смотрят.» — Ни за что, — он улыбнулся ей своей мягкой, полной тепла улыбкой, но в его глазах мелькнуло что-то упрямое, почти вызов. Вызов ей, миру, всем этим «правильным» дистанциям. Он понес ее вглубь своей холостяцкой берлоги, на кухню. Там мужчина поставил ее на пол, он был все еще счастлив, Итан чувствовал ее смущение, и от того ему становилось и теплее, и больнее на сердце. Знакомый парадокс. — Чай, кофе или чего покрепче? — спросил он, сразу подходя к холодильнику и достав из того две банки пива. Девушка улыбнулась ему, и они оба сели за стол. Банки открылись с характерным звуком и шипением напитка. Он протянул ей одну, их пальцы ненадолго встретились. Кратковременный электрический разряд. Игнорируемый по соглашению. — Рассказывай, что случилось? Кейра сделала глоток пива, тяжело вдохнула и начала свой рассказ, ее слова полились рекой, сгоряча, с преувеличениями и яростными жестами: — Этот… этот господин две минуты! Была бы моя воля, я бы ему таких тумаков отвешала! Ты представляешь! Он сегодня заставил меня переделывать ему кофе 6 раз! Не та кружка, недостаточно крепкий, слишком слабый, горячий, холодный! А после еще и отчитал за то, что я отстала от его графика! — девушка была возмущена до глубины души таким отношением. Ее щеки горели уже не от смущения, а от праведного гнева. Это было лучше, чем беспомощность. — Как же мне хотелось вылить этот кофе прямо на его недовольную рожу! Итан внимательно слушал ее и наблюдал за тем, как ее брови сходятся вместе, как злость и возмущение отражаются на ее лице. Он ловил каждое слово, но в то же время следил за дрожью в ее руках, за тенью под глазами. Ее гнев был живой щеколдой на дверце, за которой сидел страх. И он ненавидел того, кто ее так напугал. Он как никто другой желал ей успеха на ее новой работе и как никто другой переживал из-за сложностей, с которыми она там столкнулась. Он и сам был не против надавать этому господину две минуты тумаков и вразумить. И чувствовал свою ядовитую, грызущую беспомощность от того, что не мог этого сделать. Он мог разобрать и собрать двигатель, починить крышу, вломиться в драке за нее в шестнадцать лет. Но против этого ледяного, законного хамства со стороны «работодателя» он был бессилен. Он мог лишь быть рядом и утешать да поддерживать Кейру. — Я бы посмотрел на это, — он сделал глоток пива, ощущая горький вкус не только хмеля, но и собственного бессилия. — Он вообще человек? Что за нелепые придирки? А ведь он мне даже нравился. Как актер. «Какая ирония», — подумал он. Нравился персонаж, сыгранный монстром. — Он? Человек? — она усмехнулась, резко, почти истерично. — Он божество! Что снизошло до нас смертных! «И требует жертвоприношений», — добавила она про себя, сделав еще один глоток. — Божество? По твоим рассказам он больше похож на демона, что явился из самой преисподней. —Если ад существует, то он там главный демон! —Демон капризов и господин две минуты, — Итан улыбнулся, но улыбка не добралась до глаз. Они стали темными, как вода в лесном омуте. В них плавала холодная, четкая мысль: «Я должен что-то сделать. Но что?» —Да! Точно! Итан выслушал ее. О всем плохом, что принес ей этот день. О демоне капризов и ее желании послать эту работу как можно дальше. Когда она замолчала, выдохшись, в кухне повисла тишина, густая и липкая. Не неловкая, а уставшая. Он видел, как ее плечи наконец обмякли, она наконец-то позволила себе расслабиться, отпустив весь этот груз дня. «Как бы я хотел… — в его глазах была такая тоска, когда он смотрел на нее. Она была рядом с ним и в то же время так далеко. — … быть всегда рядом с тобой. Если бы я мог забрать все твои горести, то сделал бы это.» Они просидели так не долго. Вскоре Кейра встала и завершила этот вечер. Она попрощалась со своим другом и скрылась на лестнице в подъезде. Время шло, Кейре казалось, что каждый ее рабочий день длится вечность. Словно сам демон капризов заколдовал его и пространство, чтобы дольше мучать ее. Прошло уже чуть больше месяца. Легче не стало. Господин две минуты был нелогичен в своих капризах. Они исходили из его настроения, а не потребностей. И от того избежать его придирок было невозможно. Она же не могла влиять на его настроение. В этот день была не просто плохая погода. Был апокалипсис. Ураган, парализовавший съёмки, выключил свет и превратил павильон в ледяную пещеру. Команда затаилась в темноте, а Шивон Вандерлих сидел в углу на ящике, абсолютно неподвижный. Его знаменитое лицо было пустым — просто чёрная, бездонная дыра в глазах. Первое, что приходило на ум, что его настроение испорчено тем, что погода влияет на его график. А он ненавидел, когда все шло не по его графику. И Кейра бы так и решила. Но за это время она немного изучила его. Это была не та эмоция. Что-то другое. Она вспоминала все события, что предшествовали этому. «С утра все было по графику. Он выпил кофе, ознакомился со своим сценарием, макияж, подготовка. Все шло по плану.» — девушка немного прищурила глаза смотря на эту потухшую звезду, что окружал мрак из чего-то нового. — «Звонок?» Ранее она видела, как Шивону позвонили и он отошел, прервав съемку, чтобы ответить. Этот вариант казался правдоподобным. Она не знала кто ему звонил и зачем и что за странная эмоция обуревала его. Все боялись его потревожить. Все, кроме Кейры. Она не горела желанием, но не испытывала страха. Ну а что он сделает? Максимум наорет на нее. Или пронзит своим холодным взглядом, что поглощает всю энергию. В этом не было ничего особенного. Обыденность ее работы. Её отправили к нему, чтобы узнать не нужно ли ему чего-нибудь, чтобы дать ему плед, воду. Она шла в его сторону, готовая ко всему. Так ей казалось. Кейра подошла к нему и протянула плед, чтобы он мог накрыться. Он не взял его. Его рука повисла в воздухе. — Знаешь, что они шепчут за спиной? — его голос был хриплым, сдавленным, будто он только что кричал, хотя все это время сидел в тишине. — «Вандерлих». И все. Этого достаточно. Этого всегда было достаточно. В его словах не было самолюбования. Была усталая, выжженная дотла горечь. Кейра почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. Она видела не капризную звезду, а мальчика, которого с детства поставили на пьедестал из страха и ненависти, и забыли, что он может захотеть слезть. Не думая, она накрыла своей ладонью его сжатый кулак. Он аж подпрыгнул на ящике. Его взгляд, дикий и потерянный, впился в ее лицо. — Что ты делаешь? — это был почти крик, но беззвучный, сорвавшийся в шепот. — Грею, — просто сказала Кейра. Сама удивившись этому слову. Он задохнулся. Будто слово «грею» было физическим ударом в солнечное сплетение. Его другая рука впилась ей в запястье, пальцы вдавились в кожу. Он не отпускал. Он приковывал. — Забери это назад, — его голос стал низким, опасным, но в нем дрожала та самая слабость, которую он пытался задавить. — Сделай вид, что не видела. Уйди. Но она не могла. Не потому, что хотела помочь. А потому что его хватка не отпускала. Прошла неделя после того вечера в павильоне. Внешне ничего не изменилось. Но воздух вокруг Шивона Вандерлиха стал другим. Гуще. Звенящим. 8:00. Кофе. Кейра поставила чашку перед ним с привычной, вымученной аккуратностью, ручкой к правой руке, ровно на стеклянную подставку, без стука. Раньше он брал ее, не глядя. Теперь же нет, он смотрел. Сначала на чашку, потом медленно, как сканер, поднимал взгляд по ее руке, плечу, к лицу. Его глаза, обычно скользящие мимо, теперь останавливались на ней. Надолго. Молча. Кейра замирала, чувствуя, как под этим взглядом стынет кровь. Он не просто смотрел. Он впитывал. Искал что-то. —Спасибо, — наконец говорил он, и его голос звучал непривычно… тихо. Не благодарно. Собственнически. Как будто она подарила ему не кофе, а клятву верности. Она кивала и пятясь, уходила, чувствуя этот взгляд у себя на спине — тяжелый, теплый и липкий, как смола. Строго по графику в 08:30 Кейра возвращалась в его гримерку. Она подала ему папку с выделенными репликами в сценарии. Он не стал листать. Он положил ладонь на обложку, прямо поверх ее аккуратной надписи «СЦЕНА 24. ВНУТРЕННИЙ МОНОЛОГ». —Твой почерк очень… четкий, — произнес Шивон задумчиво, проводя пальцем по буквам. — Уверенный. Мне нравится. Кейра почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это был комплимент, но он звучал как нарушение границы. Как будто он трогал не бумагу, а что-то внутри нее. —Стараюсь, — выдавила она, сжимая пальцы в замок за спиной. —Я знаю, — ответил господин две минуты, и в его улыбке не было ни капли привычной насмешки. Было удовлетворение. Он знал. Будто прочитал ее мысли. Будто она была открытой книгой, написанной специально для него. «Не обращай внимания, Кейра — успокаивала она себя, покинув его территорию, на которой он стал вести себя… странно. — Это же демон капризов, наверняка он что-то замыслил и поэтому сейчас ведет себя именно так.» Она тяжело вдохнула и пошла дальше выполнять свою работу. Но из-за этих странностей и напряжения Кейра допустила ошибку в своей работе, и продюсер накричал на нее в коридоре за перепутанное время встречи. Девушка, сжавшись, готова была провалиться сквозь землю. И тут раздался голос. Не громкий. Ледяной. —Прекратите. Шивон вышел из-за угла. Он не встал между ними, а просто возник, как тень, и его присутствия хватило, чтобы продюсер замолчал. —Все вопросы — ко мне, — сказал Шивон, не глядя на того. Его взгляд был прикован к Кейре. — Она мой ассистент. Ее ошибки — моя ответственность. Слова «мой» прозвучало не как факт, а как клеймо. Продюсер что-то буркнул и удалился. Кейра хотела поблагодарить, выдохнуть, но не смогла. Шивон подошел ближе. Слишком близко. Она почувствовала запах его одеколона, смешанный с чем-то напряженным и опасным. —Ты дрожишь, — констатировал он, и его рука поднялась… будто чтобы… потрогать ее вздрагивающее плечо. Кейра инстинктивно отпрянула. Всего на сантиметр. Но этого хватило. Его рука замерла в воздухе. Удовлетворение в его глазах погасло, сменившись вспышкой чистой, животной ярости. Быстрой, как удар змеи, и такой же смертоносной. Он не закричал. Его лицо окаменело. —Извините, — прошептала Кейра, сердце колотясь где-то в горле. Она извинялась за то, что отшатнулась. Молчание длилось вечность. Потом он медленно опустил руку. —Иди готовь мой следующий костюм, — сказал он ровным, безжизненным тоном, поворачиваясь спиной. — Только ты. Никто другой не должен к нему прикасаться. В его спине, уходящей вглубь коридора, читалось нечто большее, чем гнев. Оскорбленная уверенность. Ее отшатывание было не просто страхом подчиненного. Это было предательством. Предательством той картины мира, которую он уже выстроил в своей голове, где она была преданная, понимающая, его. «Что это было? Почему он так посмотрел? — пока девушка шла в гримерку, у нее в голове стучало. — Как будто я его ударила… Нет, хуже. Как будто украла что-то. Словно я допустила ошибку…» Она взяла в руки дорогой пиджак, который должен был надеть только он. Ткань была холодной и шелковистой. «Только ты. Никто другой.» Эти слова висели в воздухе, как приговор. Раньше он был капризным боссом. Теперь он стал… кем-то более странным. Странность была в этом новом взгляде, в этой тихой благодарности за кофе, в этой ярости за отшатывание. Он не просто требовал выполнение работы. Он требовал доступ. К ее вниманию. К ее времени. К ее… реакции. И любое отступление от сценария в его голове было изменой. У нее похолодели пальцы. Она поняла. Поняла самую страшную вещь. Его придирки были пыткой, но понятной. А это… эта новая «внимательность» была куда опаснее. Кейра еще не знала, что прячется за этой странностью, но отчетливо ощущала нарушение личных границ. И она, сама того не желая, неделю назад, в темном павильоне, нарушила его границу, протянув руку. И сама же сегодня отшатнулась от него, когда уже Шивон протянул руку ей. Кейра готовила костюм, и ее пальцы механически расправляли невидимые складки. Мысли кружились, как пыль в луче утреннего солнца. «Зачем я это терплю? Этот взгляд, эта тишина, эти… претензии на любое мое действие... На меня целиком. Почему не уйду?» Ответ пришел не в виде мысли. Он пришел стуком в дверь на следующее утро. Резким, нетерпеливым, знакомым до тошноты. Стуком, который никогда не означал вопрос «можно?», а всегда был заявлением «я уже здесь». Сердце Кейры упало и замерло где-то в районе желудка. Она знала, кто это, еще не взглянув в глазок. Знакомый, тяжелый парфюм, смешанный с запахом влажного осеннего пальто, уже просачивался сквозь щель в дверной коробке. На пороге стояла Шерри Флинн. Ее улыбка была широкой, липкой и абсолютно не доходила до глаз, которые быстро, как сканер, оценивали дочь с ног до головы — помятая домашняя одежда, следы усталости под глазами. — Ну наконец-то! Я уже думала, ты спишь мертвым сном! — не дожидаясь приглашения, Шерри вплыла в квартиру, сбрасывая капли дождя с зонта прямо на новый, светлый коврик Кейры. Кейра не успела ничего сказать. Она просто закрыла дверь, чувствуя, как пространство ее маленькой крепости резко сжалось, наполнилось чужим, давящим присутствием. — Фу, как тут у тебя… запущенно, — констатировала Шерри, проводя указательным пальцем по верхушке книжной полки. Она поднесла палец к глазам, драматично разглядывая серый налет пыли, будто это было неопровержимое доказательство падения дочери в пропасть. — Я же знала. Я говорила. Не готова ты к самостоятельности. Зачем мучиться? Сидела бы дома, под крылом. Работала бы в том цветочном, я бы тебя устроила… «Цветочный… Господи. Рядом с тобой. Каждый день. Слушать это. Смотреть, как ты пьешь. Чувствовать этот запах…» — мысль была острой и ядовитой. Внутри у Кейры что-то сжалось в тугой, болезненный узел. — Привет, мама, — ее собственный голос прозвучал плоско и глухо, как запись. Лицо, годами наученное не выдавать раздражения, оставалось гладкой, безэмоциональной маской. — Всё в порядке. Просто много работы. Нет времени на ежедневную уборку. — В смысле «нет времени»? — Шерри повернулась к ней, руки уперлись в бока. Ее голос взвился на ту самую, пронзительную ноту вечного недовольства, от которой у Кейры сжимались виски. — Я в твои годы всё успевала! И дом, и мужа, и работу! А ты одна-одинешенька! И то не можешь! Знаешь, что это? Лень. Обыкновенная лень. Ты просто не хочешь стараться. Не справляешься — возвращайся. Дома тебя всему научат. И приберут за тобой. «Никогда.» Слово ударило изнутри с силой стального прута. Оно было не мыслью, а инстинктивным спазмом всего существа. Внезапно, с ужасающей четкостью, в памяти всплыл не образ, а запах. Тот самый. Пепел сигарет, въевшийся в обивку дивана. Кислый перегар. Затхлость занавесок, которые не стирались годами. Запах безнадежности. Запах ее детства. Этот запах был в тысячу раз страшнее ледяного взгляда Шивона. Шивон требовал ее время и внимание. Мать требовала ее душу. Ее будущее. Ее право дышать. — Я со всем справляюсь, мам, — Кейра сделала над собой нечеловеческое усилие, и уголки ее губ поползли вверх, выстраивая ту самую, вымученную, «достаточно-теплую-чтобы-не-спровоцировать-истерику» улыбку. — Просто не всё сразу. Не переживай так. Шерри прищурилась. Ее взгляд, острый и недоверчивый, буравил дочь, ища трещину в этом спокойствии. Она ждала. Ждала, когда та сломается, заплачет, признается в своей несостоятельности и попросится назад. Это было ее любимое представление. — Хм, — она фыркнула, звук был полон презрения к этой «самостоятельности». — Ладно, ладно. Может, хоть чайку предложишь? Я с дороги, продрогла вся в этой слякоти! Все новые туфли, представляешь, испортила! Голос стал капризным, детским, ждущим утешения. Сценарий менялся. Критика закончилась, начался спектакль «бедной, заботливой матери, которую никто не ценит». — Конечно, — Кейра почувствовала, как напряжение в плечах чуть спало. Критиковать закончили. Теперь можно просто обслуживать. Это было почти… облегчение. — Пойдем на кухню. Заварю твой любимый, с бергамотом. — Ну вот, спасибо, доченька, — Шерри повеселела, следуя за ней, уже оглядывая кухню новым, оценивающим взглядом, ища следующую мишень для «заботы». «Вот и ответ. Почему я терплю «Господина Две Минуты». Потому что его капризы с кондиционером, тишиной и дорогим кофе. И мне за них платят. А его взгляд, каким бы тяжелым он ни был, никогда не пахнет пеплом и отчаянием. Он хочет контролировать мою работу. Она хочет контролировать мою жизнь. И пока что... я выбираю меньшее из двух зол.» И в этой мысли не было победы. Была только усталая, безрадостная ясность выжившего, который, выбирая между ураганом и болотом, все же делает шаг в сторону урагана, потому что в нем, хотя бы, есть какая-то странная, искаженная энергия, а не тихое, гнилостное засасывание. — Не дурно, — сказала Шерри, делая первый глоток, ее брови при этом критически взметнулись, будто даже идеальный чай можно было приготовить чуть лучше. — Ну, рассказывай, как твоя работа? Достала ли ты для матери автограф? Может, есть какие-то горяченькие, сочные сплетни? — Она придвинулась ближе, и ее глаза загорелись азартом охотницы за скандалами. — Шивон в самом рассвете сил! Есть ли у него кто? Может, тайная возлюбленная? Дочка, ты должна этим пользоваться! Такой шанс выпадает раз в жизни! «Пользоваться? Да я каждый день мечтаю, чтобы он просто не заметил моего существования.» — желчь подкатила к горлу. Кейра сделала вид, что поправляет салфетку. — Мааааам, — Кейра с усилием опустилась на стул, чувствуя, как усталость наваливается тяжелее, чем до прихода матери. — Работа как работа. Я всего лишь ассистент, я не подружка, не исповедница и уж тем более не шпионка. Я не близка с актерами и тем более с Шивоном Вандерлихом. Я — невидимый обслуживающий персонал. — Вот так всегда! — Шерри шлепнула ладонью по столу, заставив чашку звенеть. — Тяжело для матери автограф попросить! Ну скажи хоть, в жизни он такой же прекрасный, ангелоподобный мужчина? Глаза-то у него на фотографиях какие… в самую душу смотрят. Кейра тяжело вздохнула, мысленно закатив глаза так высоко, что стало больно. Ее слишком сильно интересовал этот мужчина. Не как человек, а как тот идол, такой идеальный, доказательство того, что ее дочь вращается в «нужных» кругах. В таких же идеальных. «Да, конечно, самый настоящий ангелочек… С глазами, как промозглая ноябрьская ночь, и душой выжженного поля.» — Да, мама, — голос Кейры стал плоским, безэмоциональным. — В жизни он такой же прекрасный и похож на ангела. Весь персонал не устает обсуждать его невероятно мягкий и добродетельный характер. Она очень старалась, чтобы ее слова не прозвучали как сарказм, сжимая под столом кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала не сломаться. — Я так и знала! — Шерри сложила руки на груди в театральном умилении. — Такой мужчина не мог быть другим! Даже через экран чувствуется, какой он добрый и хороший. Я в людях никогда не ошибаюсь! — Она ткнула в воздух пальцем, как будто ставя последнюю точку в своем безупречном анализе. — Надеюсь, он тебя не сильно балует и держит в ежовых рукавицах, чтобы хотя бы там ты не ленилась и делала свою работу хорошо. Его дисциплина тебе только на пользу пойдет. «Да-да, ты как всегда права. Его «ежовые рукавицы» — это именно то, чего мне не хватало для полного счастья. Спасибо, мама, что напомнила о моей врожденной ущербности.» Горькая, знакомая пустота разлилась внутри. Кейра молча мило улыбалась, чувствуя, как от этой улыбки сводит скулы. — Было бы просто замечательно, если бы он посмотрел на нашу Лизу! — мечтательно протянула Шерри, глядя в пространство, где, видимо, разворачивалась свадьба ее младшей дочери. — Иметь такого зятя! Это ж благословение самих небес! Успех всей нашей семьи! — Мам! Ты с ума сошла? — Кейра не выдержала, и ее голос сорвался на пол октавы выше. — Он миллионер, звезда первой величины, а Лиза студентка! Они из разных галактик! Да он для нее уже почти старик! — Любовь всем возрастам покорна! — отрезала Шерри, махнув рукой, будто смахивая неудобные факты. — Ну и что, что он старше? Зато какой обеспеченный! Стабильный! И красивый, не то, что эти твои… — она бросила выразительный взгляд в сторону стены, в направлении квартиры Итана, — …соседи. «Она меня не слышит… Летает где-то в своих фантазиях об идеальном зяте, который поправит все ошибки ее собственной жизни. И Лиза для нее просто кукла, которую нужно выгодно пристроить.» Волна отвращения и жалости к сестре накатила на Кейру. Она всем сердцем надеялась, что эти больные мечты никогда не сбудутся. — Если он так хорош, то может, сама за него и пойдешь? — выпалила Кейра, сама удивившись своей дерзости. Шерри замерла, чашка остановилась на полпути ко рту. Ее лицо покрылось обидной краской. —Не говори глупостей, — фыркнула она, но в голосе вдруг прозвучала нота неуверенности. — Я бы, может, и пошла, но зачем ему такая старуха? — Любви все возрасты покорны, — тихо, но отчетливо повторила Кейра ее же слова, глядя матери прямо в глаза. Впервые за этот визит она позволила себе не милую улыбку, а холодную, прямую ухмылку. Шерри не нашла что ответить. Она сгримасничала, отвернулась к окну, ее плечи напряглись. Весь ее вид кричал: «Ты испортила прекрасную сказку своим цинизмом.» —Ну, ладно… — буркнула она, уже отстраняясь. Игра была испорчена. Когда дверь наконец-то закрылась, Кейра не выдохнула облегченно. Она обмякла, как тряпичная кукла, почувствовав, как адреналиновый трепет сменяется тяжелой, свинцовой усталостью. Мысли, которые она гнала весь визит, наконец вырвались наружу, холодные и четкие: «Мать боготворит того, кого я с каждым днем боюсь все больше. Она мечтает принести ему в дар мою сестру, как дорогую безделушку. Она назвала бы «счастьем» и «благословением» то, от чего у меня холодеет кровь... ...А значит, ей нельзя ничего рассказать. Она не поймет. Перевернет все с ног на голову. Скажет, что я сама виновата — недостаточно старалась, провоцировала, не оценила такой шанс. Получается, сейчас у меня нет никого. Никого, кроме...» Мысль уперлась в знакомое имя, и от этого не стало легче. Итан. Единственный островок в этом море абсурда. Но сказать ему значило втянуть его в этот странный кошмар, что разворачивался у нее на работе. А он полезет. Не задумываясь. И тогда Шивон... Шивон его раздавит. Как бутылку под каблуком. Просто, потому что может. «Значит, я совсем одна. — вывод был безрадостным и окончательным — И разбираться с этим «ангелом» придется в одиночку. Молча. Потому что мир, который должен быть моей защитой, либо ослеп, либо, что гораздо страшнее, смотрит на него теми же восторженными глазами, что и мама.» Но как она ни отгоняла от себя мысли, физическая потребность увидеть его была сильнее логики. Ей нужно было это. Она почти бежала по коридору, и остановившись у его двери, сделала глубокий вдох, набрав в легкие воздуха, отравленного страхом и одиночеством, чтобы выдохнуть его здесь чистым, дурацким, живым криком. — МУЖЧИНА МОЕЙ МЕЧТЫ, ВЫХОДИ УЖЕ! — ее голос, хриплый от недавнего молчания, прорвался слишком громко, сорвавшись на визгливую, истеричную ноту. Она не стучала. Стук был бы просьбой. А это было заявлением. Требованием. За дверью воцарилась гробовая тишина. Слишком долгая. На секунду ее охватила паника: «А вдруг его нет? Вдруг он ушел, и этой дверью пустота?» — ВЫХОДИ, Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ДОМА! МУЖЧИНА МОЕЙ МЕЧТЫ, ВЫХОДИ УЖЕ! Щелчок замка. Дверь медленно, нерешительно приоткрылась на цепочке, а затем и полностью. На пороге стоял Итан. Он не просто краснел. Его лицо было пунцовым, а уши были ярко-алыми. Он стоял, ввалившись плечом в косяк, будто его ноги отказали. Одна рука сжимала майку на груди, будто пытаясь прикрыть бешено колотящееся сердце, другая ладонью заслоняла пол-лица, но сквозь пальцы были видны дико горящие, полные паники и хохота глаза. Он был не просто смущен. Он находился в состоянии шока. Но ей было все равно. Видя его, сжатый в ее груди комок тревоги начал таять, превращаясь в пузырящееся, легкое безумие. Кейра сияла, глядя на него, упиваясь каждой его реакцией, как утопающий глотком воздуха. — Что ты творишь? — выдавил он, голос сорвался на хрип. Итан пытался скрыть улыбку, но она прорывалась кривыми, предательскими уголками губ. — Хочешь, чтобы весь дом услышал? Все соседи? — Да! — выпалила она, делая шаг вперед, заставляя его инстинктивно отклониться назад, вглубь прихожей. — Может, и хочу! Чтобы все услышали! Чтобы знали и запомнили! Что Итан Картер — МУЖЧИНА МОЕЙ МЕЧТЫ! Он аж поперхнулся, покраснев так, что, казалось, вот-вот пойдет пар. Сдержать улыбку было уже невозможно, она расползлась по его лицу широко, глупо и беззащитно, обнажив ровные зубы и делая его похожим на пойманного на шалости подростка. Он смотрел на нее, и в его взгляде не было ни капли раздражения. Только бездонное, потрясенное обожание и дикий, животный стыд. «Вот он. Настоящий. Теплый. Красный от моего крика. Не холодный и мраморный. Живой. И он не убегает. Стоит и краснеет. Это мое. Только мое.» — Хватит… — прохрипел он, загораживаясь от невидимых глаз соседей ладонью. — Хватит, всем уже понятно, ради всего святого… заходи. Он отступил, давая ей путь, и его движение было капитуляцией. Капитуляцией перед ее безумием, ее правом быть здесь и кричать это. Кейра проскользнула внутрь, и в тот момент, когда дверь закрылась, отрезав их от всего мира, в прихожей воцарилась новая, густая тишина. Тишина после бури. Она пахла им, старым деревом и… смущением. Итан обернулся к ней, все еще красный, руки беспомощно повисли по швам. Они стояли в двух шагах друг от друга в узком пространстве прихожей, и воздух между ними гудел от невысказанного. — Ну и… — он сглотнул. — что ты там говорила о «мужчины мечты»? — он спросил это таким нарочито-бытовым, смущенно-ироничным тоном, что Кейру прорвало. Она не засмеялась. Она шагнула к нему, обняла, уткнулась лицом в его горячую шею и просто задышала. Глубоко. Словно вымывая из легких остатки того другого, ледяного воздуха. Его руки, после секундного замешательства, обняли ее в ответ, крепко, уверенно, по-настоящему. Вот и все. Никаких объяснений. Ей просто нужно было это. Кричать его имя. Видеть, как он краснеет. И стоять вот так, в тишине, которая принадлежит только им двоим. Все остальное, мать, Шивон, страх, подождет. Хотя бы эти несколько минут. — Сегодня на завтрак — блюдо невероятного кулинарного искусства, достойное мишленовской звезды! — провозгласил Итан, с торжественным лязгом переворачивая на тарелку некое дымящееся, золотисто-коричневое месиво со сковородки. — Шеф-повар Итан Картер соединил почти на молекулярном уровне всё, что нашлось в холодильнике на грани истечения срока годности! Такое не подадут ни в одном пафосном ресторане мира! Кейра тихонько фыркнула, подпирая подбородок ладонью и наблюдая за его театральными па. Он поставил перед ней тарелку. Визуально ингредиенты отчаянно боролись за право называться основными: угадывалась картошка, яичница-болтунья, какие-то зеленые точки, похожие на горошек, и что-то рыжее, возможно морковь. Но пахло божественно. Просто, греюще и по-домашнему аппетитно: жареный лук, масло, черный перец. — Подожди! — внезапно воскликнул он, хлопнув себя по лбу. — Не хватает финального аккорда! — Он резко развернулся к столу, с важным видом дегустатора отщипнул единственную веточку увядшего укропа и с преувеличенной точностью возложил ее на самую макушку своего творения. — Теперь — готово! Фишка шефа! Девушка не сдержалась и рассмеялась по-настоящему, звонко, чувствуя, как от этого смеха дрожат плечи и на глаза наворачиваются слезинки. Это было настолько просто, глупо и искренне. Никаких хрустальных бокалов, никаких взвешенных до грамма ингредиентов. Только он, сковородка и желание ее накормить. Это было лекарство. Простое, как аспирин, и такое же необходимое. — Чего смеешься? — он ткнул ее легонько в плечо тыльной стороной вилки, поставил вторую, такую же щедро наполненную тарелку и плюхнулся на стул рядом, их колени соприкоснулись под столом. — Ты попробуй сначала! Это правда невероятно вкусно! Я в себе не сомневаюсь! «Пусть смеется. Пусть хоть до икоты. Лишь бы смеялась вот так, а не той усталой, вымученной улыбкой, с которой пришла. Я готов каждый день становиться клоуном и переворачивать холодильник вверх дном, лишь бы слышать этот звук.» — Хорошо, хорошо, господин шеф, — сдалась Кейра, все еще улыбаясь. Она наколола на вилку первый, самый большой кусок, где картошка слилась с яйцом в идеальном союзе. Она видела по краям маленькие, угольно-черные следы от пригорания. Следы его бурного кулинарного вдохновения. Но для нее в этом не было изъяна. Это было честно. Как и он. Она отправила кусочек в рот. Вкус обрушился на нее волной. Горячее, маслянистое, с хрустящей корочкой картошки, нежностью яйца и сладковатым привкусом забытого в глубине холодильника горошка. Это был вкус заботы. — М-м-м! — ее глаза непроизвольно расширились, и она, прикрыв рот ладонью, закивала. — Правда! Очень вкусно! Идеальное сочетание… всего. — Я же говорил! — торжество в его голосе было детским и заразительным, он откинулся на спинку стула, разведя руки, как артист после удачного спектакля. — И с этого дня оно будет называться… «Зависть самого Пикассо»! Запомни. Это наше фирменное блюдо на все случаи жизни. Грусть, скука, пустой кошелек — одно лекарство! Кейра фыркнула, чуть не поперхнувшись этой самой «завистью», а потом рассмеялась, звонко и легко, чувствуя, как внутри все переворачивается от этой абсурдности. — Пикассо — художник, а не повар! — сквозь смех выдавила она, качая головой. — Ты бы еще «Шедевр Микеланджело» предложил! «О, Боже. Он непоправим. И это самое лучшее в нем.» Итан замер на секунду. Его брови поползли вверх, глаза округлились. Он неловко прикусил нижнюю губу, и его взгляд, смущенно побегав по потолку и кухонному гарнитуру, вернулся к ней. На скулы выступил легкий, предательский румянец. Но уже через мгновение его лицо озарила новая, озорная уверенность. Он выпрямился. — Я знаю! — парировал он, тыча в воздух вилкой для убедительности. — Но это же искусство! Абстрактное! Можно сказать, что шедевр уровня самого Пикассо! Смотри, здесь цветовые пятна — желток, зелень, оранжевое что-то… фактура — хрустящая, мягкая… Композиция — абсолютно свободная и гениальная! Он бы обзавидовался! Он говорил это с такой неподдельной, горячей убежденностью, размахивая руками над тарелкой, как будто проводил экскурсию по музею, что Кейра перестала смеяться. Она смотрела на него, слегка растрепанного, с горящими глазами, защищающего честь своего кулинарного беспорядка, и чувствовала, как что-то в груди тает и становится беззащитно-теплым. «Черт, я облажался. — думал он, стараясь скрыть свое смущение. — Ну и что? Она смеется. А это блюдо и правда искусство. Искусство делать ее счастливой. И точка.» — Ладно, ладно, — сдалась она, поднимая руки в знак мира, но улыбка не сходила с ее лица. — Признаю. «Зависть Пикассо» так «Зависть Пикассо». Шеф-художник. Он торжествующе хмыкнул, и они снова принялись за еду. Но теперь у этого месива на тарелке было имя. Их имя. И каждый раз, когда ее вилка находила тот самый «пригорелый мазок кисти», Кейра ловила себя на мысли, что это самый честный и самый вкусный шедевр в ее жизни. Потому что он был создан не для галочки, а только для того, чтобы она улыбнулась. И в этом была вся разница между мирами. «Вот оно. Вот где правда. — думала Кейра, пока доедала последний кусочек. — Не в стерильных гримерках с кофе по секундомеру. А здесь. В этой слегка липкой от масла кухне, за столом с шатающейся ножкой, с тарелкой непонятного, но самого лучшего в мире месива. В его сияющих глазах, когда я говорю «вкусно».» Этот день, начавшийся в серой тоске и страхе, теперь окрашивается в теплый, золотисто-коричневый цвет, цвет жареной картошки и его улыбки. И лечит ее душевные раны не этот «кулинарный шедевр». Лечит он. Просто тем, что есть. И тем, что для него она не ассистент, не функция, не объект для заполнения пустоты. А просто Кейра. Та, для которой он готов на все, лишь бы она смеялась. Она посмотрела на него, на крошку яичного желтка в уголке его рта, и почувствовала внезапный, острый укол нежности, смешанной с той самой, леденящей мыслью, что пришла в прихожей. «И как же я боюсь это потерять.» Как жаль, что нельзя было добавить еще пару тройку часов в сутки, чтобы побыть еще немного рядом с Итаном. Завтра ее ждал новый круг ада с ее господином две минуты. Новый день начался, как и все предыдущие. С его взгляда. Он не смотрел, впивался в нее. Его взгляд, холодный и пронизывающий, как декабрьский сквозняк, находил ее в дверном проеме и пригвождал к месту, еще до того, как она успевала сделать шаг внутрь. Шивон сидел в том же кресле перед зеркалом, сегодня его абсолютным, болезненным фокусом была она. Он подпирал голову рукой, длинные, идеальной формы пальцы прижимались к скуле, подчеркивая резкую линию челюсти. Его темные, почти черные глаза не моргали. Они просто поглощали ее. Отмечали легкую невыспанность под ее глазами, едва уловимую дрожь в руке, сжимающей ручку чашки. Когда его взгляд скользнул по ее горлу, Кейре показалось, будто по коже побежали не мурашки, а ледяные иголки. Она инстинктивно сделала шаг назад, упираясь спиной в косяк двери. «Зачем он так смотрит? Чего ждет?» Она заставила себя двинуться вперед, ее каблуки отстукивали по мрамору слишком громко в этой тишине. Подойдя к столику, она поставила чашку с кофе с привычной, отточенной аккуратностью, ручкой к правой руке, без единого звука. — Ваш кофе, мистер Вандерлих, — ее голос прозвучал хрупко, словно тонкий ледок на луже. Реакция была мгновенной и пугающей. У него едва заметно дернулось ухо, как у хищника, уловившего фальшивую ноту. Мышцы на его лице напряглись, сведя брови в еще более темную, сосредоточенную складку. Он медленно, с преувеличенным контролем, перевел взгляд с ее лица на чашку, а затем обратно. — Не называй меня так, — прозвучало тихо, но с такой стальной интонацией, что слова словно вмёрзли в воздух. «Что?» — мысль Кейры застыла в недоумении. Внутри все похолодело. Она стояла, чувствуя, как под этим взглядом тает последняя уверенность. — Что? — выдохнула она, не в силах произнести больше. — Называй меня просто по имени. Шивон. — Он четко отчеканил каждый слог, не повышая голоса, но его тишина стала угрожающей. — Повтори. Это было не просьбой. Это был приказ. Тест на повиновение. Кейра почувствовала, как ее руки сами собой сплелись в замок на уровне живота. Древний, подсознательный жест защиты. Она уставилась на пряжку его туфель, на идеально отполированную кожу, пытаясь найти там точку опоры. Мысли метались, как перепуганные птицы: «Да, что с ним не так? Зачем ему это? Успокойся, это же демон капризов. И это его новый каприз. Возможно, совершенно бессмысленный. Ты сможешь.» — Ши-шивон… — имя сорвалось с ее губ робким, разбитым шепотом. Оно звучало неуверенно, почти стыдливо. Его лицо не дрогнуло, но в глубине глаз, этих бездонных колодцев, что-то мгновенно погасло. Разочарование? Нет, скорее холодное недовольство. — Нет, — отрезал господин две минуты, и в его голосе впервые прозвучало легкое, но отчетливое раздражение. — Произнеси. Все. Заново. Кейра заставила себя поднять глаза. Ее взгляд встретился с его тяжелым, непроницаемым, требующим. Ее бровь непроизвольно поползла вверх в немом вопросе, в отчаянной попытке понять правила этой новой, абсурдной игры. «Чего ты хочешь? Точности? Уверенности? Или чтобы я испугалась?» Она сделала глубокий, почти незаметный вдох, собирая в кулак всю свою волю. Она представила, что просто читает строчку из сценария. Чужую реплику. Ничего личного. — Ваш кофе… — Кейра сделала крошечную, едва уловимую паузу, чувствуя, как слово обжигает язык, — …Шивон? На этот раз оно прозвучало четче. Все еще натянуто, вымученно, но уже не шепотом. Это был холодный, формальный кивок в сторону его нового требования. И этого оказалось достаточно. Что-то в его осанке изменилось. Напряжение в плечах чуть спало. Он не улыбнулся, но был удовлетворен. — Да, — произнес он, и в этом слове не было одобрения. Была констатация факта. — Так лучше. Отныне зови меня только так. Затем он просто… отключился. Его взгляд, еще секунду назад такой всепоглощающий, скользнул мимо нее, ушел в планшет на столе. Шивон взял чашку, сделал первый глоток, и весь его вид говорил: «Твое присутствие здесь более не требуется. Можешь идти.» Девушка стояла еще секунду, парализованная абсурдностью произошедшего. Ее щеки горели, сердце колотилось где-то в горле. Она развернулась и вышла, стараясь, чтобы шаги были ровными, а спина прямой. В коридоре, за закрытой дверью, Кейра прислонилась к прохладной стене, позволяя дрожи, которую сдерживала, прокатиться по телу. «Он приказал мне называть его по имени. — эта мысль не укладывалась в голове, как чужеродный, опасный вирус. — Нет, нет, мне показалось. Он же не пытается сократить дистанцию, между нами, таким абсурдным способом? — Она неуверенно посмотрела на дверь, пытаясь полностью заверить себя в абсурдности ситуации. — Нет, точно нет. Это бессмысленно. Зачем я себя накручиваю?» Оторвавшись от стены, она пошла за папкой с сегодняшними сценами, но в голове звучал лишь один, навязчивый звук. Ее внутренний голос, который бил тревогу. Краем уха, пробираясь сквозь гул голосов и скрежет передвигаемого реквизита, Кейра уловила обрывки разговора. Директор съемочной площадки, обычно невозмутимый и розовощекий, сейчас стоял посреди коридора с лицом, на котором читалось одно сплошное напряжение. Его палец, грубый и указующий, тыкал в воздух перед носом замученного кадровика. — …и чтобы сегодня же! Понимаешь? Не «завтра», не «посмотрим»! Этот психопат уже двух выгнал! Один не так дверь открыл, второй, по его мнению, «слишком тупо дышал»! Нам нужен робот, а не человек! Или сапожник, готовый целовать его туфли за бешеные деньги! «Директор сам на взводе, — мелькнуло у Кейры. — Ищет того, кого не сломает Шивон. Ищет профессионала с железной волей.» Мысль ударила, как разряд. Четкая, холодная, неопровержимая. Она уже взяла папку с плотной синей обложкой, чувствуя ее холодную гладкость под пальцами, и автоматически повернулась в сторону гримерки. Но вместо привычной тяжести в животе ее пронзила вспышка абсолютной ясности. «Итан». И не просто Итан. А сержант Картер. Он был не просто сильным другом. Он был идеальным кандидатом для этой работы. Без тени сомнения она двинулась к директору. Ее шаги были не робкими, а решительными. Она несла не просьбу, а доказательство. — Директор, — ее голос прозвучал ровно, перекрывая общий гомон. Она подошла, уловив запах его дорогого, но теперь вспотевшего одеколона. Мужчина резко обернулся, его взгляд, затуманенный раздражением, с трудом сфокусировался на ней. —Чего тебе?! — бросил он. — У меня нет времени! — Я слышала, вы ищете телохранителя для мистера Вандерлиха, — сказала Кейра, не отводя глаз. В ее тоне не было заискивания. Был холодный, деловой отчет. — У меня есть кандидат. Не «просто человек». Профессионал. Бывший сержант пехоты, боевой опыт. Спортсмен-боксер. С абсолютно устойчивой психикой. Он не сломается от капризов. Он будет делать свою работу. Идеально. Директор замолчал. Его раздражение сменилось пристальным, оценивающим взглядом. Он отстранился от кадровика. —Боевой опыт? — переспросил он, скепсис в голосе боролся с надеждой. —Да. И он умеет соблюдать субординацию и дисциплину, — продолжила Кейра, мысленно видя перед собой Итана по стойке «смирно». — Ему нужна работа. А вам — человек, которого не придется менять каждую неделю. Она не уговаривала. Она констатировала факты. И в этой ледяной уверенности была сила. Лицо директора изменилось. Напряжение в уголках губ чуть ослабло. Он увидел не ассистентку, предлагающую приятеля, а агента по кадрам, предлагающую решение. —Имя? Документы? Награды? —Итан Картер. Документы и награды он предоставит. Он чист перед законом, — ответила Кейра, зная, что это правда. Итан хранил свои армейские бумаги в идеальном порядке, как и все в его жизни после службы. —Хм. Сержант, говоришь... — Директор провел рукой по щетине, размышляя. Военный — это не просто «сильный парень». Это система, дисциплина, умение не реагировать на эмоциональный шум. Именно то, что нужно для усмирения капризной звезды. Он вздохнул, сбрасывая груз проблемы. — Ладно. Завтра. В восемь. Точка. Пусть будет здесь. С документами. Посмотрим, насколько твой «сержант» соответствует описанию. И чтобы без опозданий. Армейская пунктуальность, ясненько? —Он не подведет, — твердо сказала Кейра. — Спасибо. «Получилось.» На этот раз мысль была не пьянящей, а тяжелой и холодной, как клинок. Она не просто устроила друга на работу. Она призвала солдата на передовую. И прекрасно понимала, на какую войну его отправляет. Чувство вины острым холодком кольнуло под ребра, но было немедленно задавлено волной прагматичного облегчения. Теперь у нее будет щит. Самый надежный из возможных. Она развернулась и зашагала быстро, почти бегом. Она опаздывала. Но теперь опоздание казалось мелкой, незначительной провинностью на фоне развернутой стратегии. Мне нужно позвонить Итану. Объяснить. Он поймет. Он всегда понимал. Ее пальцы уже сжимались в кармане вокруг телефона. Она представляла его голос — спокойный, собранный, когда она расскажет ему о задании. Не о «демоне капризов», а о задаче. О цели. Об их с ней безопасности. Теперь каждый взгляд Шивона, каждая его придирка будут иметь другой вес. Потому что за ее спиной будет стоять тишина в лице человека, который знает, что такое настоящая опасность, и чья верность проверена не временем, а огнем. Дверь в гримерку закрылась за ней с мягким щелчком. Воздух внутри был неподвижен, густой от запаха его парфюма и еще чего-то, заряженного, грозового ожидания. Шивон стоял у окна, спиной к двери, и по его осанке, прямой, жесткой, неестественно неподвижной, было ясно. Он считал секунды. Он не обернулся, когда она вошла. Дал ей сделать три шага. — Ты. Опоздала. Голос был низким, ровным, лишенным интонации. Он медленно повернулся. Его взгляд, как два черных лезвия, вонзился в нее. Но он смотрел не в ее испуганные глаза, а изучал саму ее суть. И видел. Он видел остаточное напряжение в уголках ее губ, которые еще не до конца забыли форму улыбки. Видел легкий, едва уловимый румянец на щеках от волнения. Видел, как ее глаза, обычно приглушенные и осторожные, все еще хранили в глубине осколок какого-то живого, лихорадочного блеска. Она была не просто опоздавшей. Она была взволнованной. Даже радостной. И это открытие пронзило его ледяным, ядовитым шипом, куда более острым, чем раздражение от сбитого графика. «Она где-то была. Где-то без меня. И это ее… обрадовало.» — Что же такое… важное задержало тебя? — он произнес слово «важное» с едва заметным, но убийственным шипением, растягивая гласные, будто пробуя его на вкус и находя его гнилостным. Кейра внутренне содрогнулась. Она ждала привычного холодного разноса, ледяного презрения. Но этот вопрос… это было неожиданно. — Простите меня, го… — начало было сорваться с языка автоматическое, безопасное «господин Вандерлих». Его взгляд вспыхнул. Не яростью, а чем-то более опасным, мгновенной, абсолютной неприязнью к этому слову. К этой дистанции, которую она пыталась восстановить. Она резко проглотила слог, сердце уходя в пятки. —…Шивон, — выдохнула она, и имя обожгло губы, как признание под пыткой. — Я была невнимательна и позволила себе расслабиться. Из-за чего пришла позже, чем должна была. Кейра говорила гладкие, выученные фразы. Извинение идеального ассистента. Но между словами зияла пустота. Не было ни дрожи вины, ни искреннего раскаяния. Был холодный, отполированный щит. Он слышал эту фальшь каждой клеткой своего изощренного, параноидального слуха. Она не лгала ему. Она предлагала ему эту заученную фразу, которая не отвечала на его вопрос. И это злило его уже не как начальника, а как владельца, которого обманывают, смеют хранить от енго тайны. Ярость, острая и тихая, закипела у него в груди, но на поверхность не вышла ни единой морщинкой. Лишь глаза стали еще темнее, еще плотнее, будто в них сконцентрировалась вся тьма мира. — Вот значит, как, — прошипел он почти беззвучно. Три слова, наполненных такой леденящей, беспредельной неудовлетворенностью, что Кейре стало физически холодно. Он резко, с каким-то почти театральным отвращением, отвернулся от нее, как от испорченной картины. Его рука повисла в воздухе у его бедра. Это был немой, властный приказ. Он ожидал, когда она сама догадается и подаст папку. Кейра на секунду застыла, мозг, затуманенный его реакцией, тормозил. Эта доля секунды промедления была ошибкой. В его мире неспособность мгновенно расшифровать молчаливый приказ была признаком глупости или неповиновения. Почувствовав ледяную волну от его спины, она спохватилась. Подошла на цыпочках, будто к спящему тигру, и аккуратно, двумя руками, вложила папку в его раскрытую ладонь. Их пальцы не соприкоснулись. Он не взглянул. Затем Шивон просто, с пренебрежительной скукой, махнул рукой в сторону двери. Не взглянув. Не сказав ни слова. Этот жест был унизительнее любой ругани. Он говорил: «Твое присутствие оскверняет мое пространство. Исчезни.» Кейра вышла, чувствуя, как по спине стекает ледяной пот. Она не была отчитана. И от этого было еще больше не по себе. Дверь закрылась. Тишина в гримерке стала гулкой, звенящей от только что подавленной ярости. Он стоял, не двигаясь, сжимая папку так, что картон хрустнул. Ее образ, такой взволнованный, живой, принадлежащий не ему, плясал у него перед глазами. Он медленно подошел к зеркалу. Его собственное отражение, холодное и прекрасное, смотрело на него пустыми глазами. «Ничего, — подумал Шивон, и мысль эта была не утешением, а обетом. Змеиным, холодным обещанием, данным самому себе в глубине души. — Я терпелив.» Он положил папку на стол, сел в кресло, не отводя взгляда от своего двойника в стекле. «Надеюсь, что это был первый и последний раз, когда ты была взволнована не мной. Потому что, если нет… я найду источник этого волнения. И сделаю так, чтобы он перестал существовать. Для тебя. Навсегда.» В его глазах, смотревших в пустоту собственной души, отразилось нечто новое: хладнокровное, абсолютное намерение. Кейра удалилась быстрыми, почти бегущими шагами, оставив за спиной давящую тишину гримерки. Ее каблуки отбивали на линолеуме нервную, торопливую дробь. Она не думала о том, что произошло, а гнала эти мысли прочь, как гонят кошмар, впившийся в спину. Сознание лихорадочно искало точку опоры и нашло его в одном-единственном номере. «Точно. Итан. Нужно сказать Итану.» Она втиснулась в узкий промежуток между катушкой с кабелем и глухой стеной, где гул съемочной площадки немного стихал, превращаясь в отдаленный рокот. Ее пальцы, холодные и слегка дрожащие, с трудом нашли кнопку на телефоне. Она прижала аппарат к уху, чувствуя, как от прикосновения холодного стекла по коже пробегают мурашки. Трубку взяли почти сразу, будто он ждал. —Эй! Мужчина мечты! — ее голос, обычно сдержанный или напряженный, здесь, в этом укрытии, сорвался громче, чем нужно. Она пыталась перекричать не только шум вокруг, но и собственный, гулкий от адреналина стук сердца. И в этой секунде молчания на том конце, короткой, но значимой, она буквально увидела его. Увидела, как по его лицу, обычно спокойному или сосредоточенному, расползается тот самый, смущенный, предательский румянец. Как он непроизвольно отводит взгляд, даже находясь один в своей квартире, и тяжело, по-медвежьи, вздыхает, будто смиряясь с неизбежным. «Итан краснеет. Каждый раз. И от этого что-то тает у меня внутри, становится тепло и не так страшно.» — Да, причина моего преждевременного инфаркта? — его голос прозвучал в трубке глуховато, с той самой, знакомой смесью смущения и сухой, солдатской иронии. Он парировал. Не отрицал, не злился — принимал удар и возвращал его, обернутый в шутку о собственном здоровье. Кейру, несмотря на всю сдавленность в груди, это позабавило. Короткий, звонкий смех вырвался у нее, легкий, снимающий напряжение. —Причина твоего инфаркта, — парировала она, уже играя, входя в эту знакомую колею, — нашла для тебя кое-что получше нитроглицерина. Высокооплачиваемую работу. Очень высоко. — Она сделала драматическую паузу, давая словам проникнуть. — Если тебя возьмут — а тебя возьмут, — ты угощаешь меня шикарным ужином. Не пиццей, а в ресторане. С белой скатертью. — Слово «шикарным» она выдохнула с почти детской жадностью, как заклинание, призывающее образ нормальной, красивой жизни, где не пахнет страхом и дорогим парфюмом тирана. «Ужин. Как у нормальных людей. Где можно смеяться громко и не думать, что на тебя смотрят.» На том конце на секунду воцарилась тишина, но уже другая. Заинтересованная, оценивающая. —Восемь утра. Завтра. — продолжила она, голос снова стал деловым. — Детали дома расскажу. Только… — ее взгляд машинально метнулся к дальнему концу коридора, откуда мог появиться он. — Помни, никаких опозданий. Даже на две минуты. В этих словах был не просто совет, а прямой намёк, который Итан должен был понять. — Мне пора! — бросила она, снова почувствовав ледяной прилив тревоги, будто стены коридора сжимаются. Но прежде, чем положить трубку, не удержалась. Уголки ее губ дрогнули в последней, почти озорной улыбке, предназначенной только для него, невидимого собеседника, ее спасательного плота. — До встречи, мужчина моей мечты. Она положила трубку, и смех, тихий и немного истеричный, еще секунду звучал где-то у нее в груди. Она смеялась над абсурдом: только что ее чуть не раздавил взгляд одного мужчины, а теперь она дразнит другого, и от этого на душе становится светло. Этот контраст был горьким и спасительным одновременно. В квартире Итана было тихо. Он стоял посреди комнаты, все еще сжимая в руке телефон, на щеках горел стыдливый румянец. «Причина моего преждевременного инфаркта». Дурацкая фраза. Но она сработала — она заставила ее рассмеяться. Он слышал этот смех — неискушенный, живой, тот самый, который был у нее всегда до всего этого ада. Его мозг, уже переключившись из режима «смущение» в режим «задача», анализировал информацию. Высокооплачиваемая работа. Восемь утра. Две минуты. Он догадался, о чем речь. «Работа у господина две минуты… интересно.» Он убрал телефон, и его лицо стало сосредоточенным, твердым. Руки сами собой сжались в кулаки, потом разжались. Итан подошел к окну, глядя на серый город. «Шикарный ужин, — подумал он, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти мечтательное. — С белой скатертью. Ладно, солнышко. Держись. Если это шанс быть ближе, чтобы тебя защищать... я эту работу получу. А потом мы как-нибудь... сходим поужинать.» Он вздохнул, и смущение окончательно сменилось железной решимостью. Он повернулся от окна и пошел готовить документы. Завтра в восемь. Он будет там. Ради ужина. Ради нее. Ради того, чтобы ее смех, даже такой нервный, звучал чаще. Кейра шла по парку, не замечая, как кроны деревьев отбрасывают на землю длинные, дрожащие тени. Воздух, прохладный и пахнущий прелой листвой и сырой землей, был живительным бальзамом после стерильной, отравленной атмосферы съемочной площадки. Каждый вдох казался попыткой вымыть легкие от запаха шивоновского парфюма и собственного страха. Она почти физически ощущала, как с плеч спадает тяжелая, невидимая мантия напряженности, которую приходилось носить весь день. Он ждал ее у старой чугунной скамейки, увитой голыми плетями плюща. Увидев его, широкоплечего, надежного, в простой темной куртке, что-то в груди Кейры дрогнуло и расслабилось. Это было похоже на возвращение домой после долгого пути. — Рассказывай, разрушительница моего покоя, что за работа? — его голос, низкий и спокойный, врезался в тишину парка, и от этих слов по ее коже пробежали мурашки. Не от холода. От странного, щемящего узнавания. «Разрушительница моего покоя.» Она медленно села рядом, отложив сумочку, и на пару секунд погрузилась в созерцание этого нового титула. В его устах это не было обвинением. Это было... констатацией факта. Признанием ее силы. Ее способности врываться в его упорядоченный, мужской мир со своим хаосом проблем, слез и этого дурацкого, громкого смеха. «Да, именно так, — подумала она, и в уголках ее губ дрогнула тень улыбки. — Я твой личный тайфун. Тот, что приносит в твой покой не разрушение, а... саму жизнь. Такую шумную, неконтролируемую, неудобную и от этого — безумно прекрасную.» — Господин Две Минуты, — наконец выдохнула она, и имя-прозвище прозвучало не как шутка, а как пароль, как диагноз. — Ищет телохранителя. Платят очень хорошо. Невероятно хорошо. — Она посмотрела на него, оценивая его реакцию. Ее взгляд был серьезным, деловым, но в глубине глаз теплилась искра надежды. — Задача, в принципе, одна: терпеть его капризы. Быть невидимой, идеальной тенью. Я знаю, что ты с этим справишься. Лучше любого. Итан слушал, не перебивая. Его лицо, обычно такое открытое, стало маской сосредоточенности. Он смотрел не на нее, а куда-то в пространство перед собой, мысленно примеряя на себя эту роль. «Телохранитель. К Шивону Вандерлиху. Кейра — его ассистент. Она всегда рядом с ним. Значит...» Мысль ударила его, как молния, и от нее внутри что-то странно и мощно ёкнуло — смесь азарта, предвкушения и холодной решимости. «Если я стану его телохранителем... я буду рядом с ней. Всегда. На каждой съемке, на каждом дубле, в каждой гримерке. Я смогу видеть ее.» Эта картина была настолько ясной и притягательной, что капризы самого Шивона померкли, стали ничтожной, досадной мелочью. Цена — его терпение. Награда — возможность быть всегда рядом с ней. На его лице проступила медленная, понимающая ухмылка. —Значит, ты решила повесить своего демоненка на меня? — спросил он, и в его голосе зазвучала знакомая, шутливая нотка, но глаза оставались серьезными, почти суровыми. Кейра встретила его взгляд, и ее собственная улыбка стала шире, почти озорной. В этом моменте была не только надежда, но и сговор, тайный план двух заговорщиков. —Да, — твердо сказала она, и в этом слове был весь ее страх и вся ее решимость. — Думаю, что вместе мы победим нечистую силу. Или хотя бы... загоним ее обратно в клетку. Они сидели в наступающих сумерках, и прохладный ветерок трепал ее волосы. Между ними повисло молчание, но оно не было неловким. Оно было общим, хоть каждый и думал о своем. Кейра думала о возможной защите, а Итан как она прекрасна и о том, что сможет быть всегда рядом. Итан кивнул, коротко и четко, как солдат, принимающий приказ. —Рассказывай детали. Расписание, требования, главные капризы. — Его голос снова стал деловым, но рука, лежавшая на спинке скамейки, невольно оказалась в паре сантиметров от ее плеча, не касаясь, но создавая незримый, защитный контур. И Кейра, чувствуя этот контур, начала говорить. Говорить быстро, сбивчиво, выкладывая ему всю подноготную «идеального расписания», все свои наблюдения за повадками «демона», все свои страхи и надежды. А он слушал, впитывая каждое слово, уже выстраивая в голове стратегию выживания и защиты. Их маленькая, хрупкая армия из двух человек только что объявила войну. И первым полем боя должен был стать завтрашний день в восемь ноль-ноль. Кабинет директора находился не в административном крыле, а где-то на стыке реального мира и кулисного ада. Итан стоял перед тяжелой дверью из темного дерева, чувствуя под пальцами шершавую фактуру таблички. Он сделал последний, глубокий вдох, собираясь с духом. «Спокойно. Это просто еще одна миссия. Цель — быть рядом с Кейрой. Любой ценой.» Он толкнул дверь. — Нет. Голос прозвучал ровно, без эмоций, еще до того, как Итан переступил порог. Он замер, одна нога в воздухе, застыв в нелепой позе. За массивным столом сидел директор. Не тот, взволнованный, из коридора. Это был другой человек — отполированный, холодный, с лицом, на котором читалась лишь усталая привычка к безумию. — Мистер Картер, — директор даже не поднял на него глаз, изучая что-то на мониторе. — Вы должны всегда стучать в дверь. И входить строго с правой ноги. Он не добавил «пожалуйста», не взглянул, не повторил. Он констатировал незыблемый закон этой вселенной, столь же фундаментальный, как закон гравитации. Объяснять было ниже его достоинства. Понял — хорошо. Не понял — следующий. Итан почувствовал, как внутри у него что-то коротко и ясно щелкает. «Так. Значит, игра началась. Не проверка навыков. Проверка на чтение мыслей. На готовность подчиняться идиотским, но нерушимым правилам.» Он не возмутился. Не задал вопросов. Его лицо осталось абсолютно нейтральным, как у человека, которому только что сообщили о смене пароля. Просто молча отступил, вышел, прикрыл дверь. Стоя в пустом, гулком коридоре, он сжал кулаки, чувствуя, как по спине пробегает волна адреналина. «Правую ногу. Запомни. Правую.» Он подождал три секунды, выравнивая дыхание, затем постучал. Три четких, негромких удара. Ни больше, ни меньше. Тишина. Итан стоял, не двигаясь. За дверью не было ни звука. Он представлял себе директора за столом, намеренно отводящего взгляд от двери, симулирующего занятость, измеряющего его терпение. Каждая секунда тишины была частью теста. Сколько ты простоишь? Позволишь ли нервам взять верх? Постучишь снова? Итан не постучал. Он превратился в статую. И мог стоять так часами. Это было проще, чем в засаде под палящим солнцем, в ожидании неизвестности. Здесь, по крайней мере, враг был понятен: абсурд. — Войди. Голос прозвучал ровно через сорок семь секунд. Итан их отсчитал. Он толкнул дверь правой рукой, сделал шаг вперед правой ногой. Движение было нарочито плавным, почти церемониальным. Он вошел, развернулся и так же бесшумно, не хлопая, прикрыл дверь левой рукой, чувствуя, как тяжелый механизм замка бесшумно входит в паз. Без стука. Без скрипа. Идеальная тишина. Он прошел к столу, остановился в двух шагах, выпрямившись в струнку. Руки по швам. Взгляд направлен чуть выше головы директора, на точку на стене, не наглый, не робкий, а нейтрально-сосредоточенный. — Здравствуйте. Меня зовут Итан Картер. Его голос был ровным, отчетливым, лишенным подобострастия или вызова. Он сказал и замолчал. Не предложил руку для рукопожатия. Не улыбнулся. Он ждал. Инструкции. Директор, наконец, оторвал взгляд от монитора. Его глаза, холодные и оценивающие, медленно, как сканер, прошлись по Итану с ног до головы. Он отметил безупречную выправку, отсутствие нервных подергиваний, готовность застыть в этой позе на неопределенное время. В уголке его рта дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. «Хорошо, — подумал директор, мысленно ставя галочку. — Он не пытается быть умнее. Не задает дурацких вопросов. Читает воздух. И ждет разрешения сесть. Идеально. Вандерлих съест его с потрохами, но не сможет придраться к дисциплине. По крайней мере, первую неделю.» Молчание растянулось еще на десять секунд. Итан не дрогнул. — Садитесь, — наконец разрешил директор, кивнув на стул. Итан сел. Движение было плавным, безсуеты. Он не обмяк на стуле, не откинулся на спинку. Сидел прямо, как на допросе у понимающего начальства. Затем, не спеша, открыл портфель, извлек аккуратную папку с документами и положил ее на край стола, слегка подтолкнув в сторону директора. Тот взял папку, бегло, почти не глядя, перелистал страницы. Военный билет, награды, справки, рекомендации. Все было в идеальном порядке, как и ожидалось. Профессионализм здесь был данностью. Проверяли другое. Он закрыл папку и поднял глаза на Итана. Его взгляд стал тяжелее. —Надеюсь, мистер Картер, вы понимаете, на что подписываетесь? — Это был не вопрос. Это был последний шанс отступить, озвученный как констатация. Итан встретил его взгляд. В его глазах не было ни тени сомнения, только та же холодная, стальная решимость, что и в позе. Он думал не о капризах, не о возможном унижении. Он думал о ее лице, когда она рассказывала о шестом переделанном кофе. О ее спине, ссутулившейся под тяжестью чужого взгляда. — Более чем, — ответил он. Два слова. Ничего лишнего. Никаких заверений, клятв, вопросов о зарплате или графике. Просто: «Более чем». Я знаю. И я готов. Директор смотрел на него еще несколько секунд, словно ища трещину. Не нашел. Он медленно кивнул, и в его усталом взгляде мелькнуло что-то вроде странной, почти похоронной благодарности. Благодарности за то, что кто-то согласился добровольно войти в эту мясорубку и, возможно, облегчить его, директора, жизнь на пару недель. — Хорошо, — произнес он, и слово прозвучало как приговор, и как пропуск в ад. — В таком случае, вы наняты. Первый рабочий день — завтра. В восемь. Вас ознакомят с инструкциями на месте. — Он отодвинул папку. Разговор был окончен. Итан поднялся так же плавно, как и сел. —Благодарю вас, — сказал он ровным тоном, не «спасибо», а формальное «благодарю». Затем развернулся и вышел, повторив весь ритуал в обратном порядке: бесшумное открывание двери, шаг правой ногой, тихое закрывание. Когда дверь за ним захлопнулась, директор тяжело вздохнул и протер ладонью лицо. «Господи, надеюсь, этот продержится дольше месяца. У него глаза как у того парня из спецназа, что охранял того делегата... Упрямые. Но у Вандерлиха упрямство ломают. Всегда.» А Итан, выйдя в коридор, на секунду прислонился к стене. Только сейчас он позволил себе выдохнуть и ощутить легкую дрожь в коленях, не от страха, а от сдержанного напряжения. Он разжал кулаки, на ладонях отпечатались красные следы от ногтей. Первый рубеж взят. Он посмотрел на часы. «Завтра в восемь. Рядом с ней.» Мысль горела внутри холодным, ясным огнем. Абсурдные правила, правые ноги, тишина... Все это было мелочью. Цель была ближе. И он сделает все, что угодно, чтобы ее достичь. Даже если для этого придется стать самой идеальной, самой безропотной, самой читающей-между-строк тенью в этом проклятом месте. Дверь в гримерку распахнулась с такой силой, что сотряслась не только рама, но и лампочки в ней, зазвенев тонким, тревожным хором. Воздух, только что неподвижный и густой от аромата парфюма, взметнулся вихрем, принеся с собой запах холода из коридора и раскаленную волну чужой ярости. Кейра даже не подняла головы от сценария, который ровными стопками лежал у нее на коленях. Она уже знала. По свисту двери, по тяжелому, прерывистому дыханию, что вошло в комнату раньше него. Она замерла, став частью интерьера, неодушевленным объектом, пережидающим бурю. Шивон швырнул на пол папку со сценарием. После чего схватил чашку со своего столика. Хлоп! Звонкий, влажный удар о стену. Затем последовал тихий, печальный звон фарфора, разлетающегося на сотни острых осколков. «Кружка с синим ободком. Та самая. Правильная…» — Кейра даже не вздрогнула. Просто отметила факт. Она аккуратно освободила свои колени, чтобы встать. — Кто-нибудь! — его голос, привыкший к тишине и немедленному повиновению, не кричал. Он грохотал, как обвал гранита, заполняя собой каждую молекулу воздуха. Звук бился о зеркала, отражался и множился, становясь физически давящим. Кейра медленно, с преувеличенной аккуратностью, подняла папку со сценарием с пола, избегая лужицы темной жидкости и веера блестящих черепков. Ее пальцы скользнули по верхнему листу, натыкаясь на резкую, красную пометку режиссера на полях: «Слишком театрально. Будь проще.» Ирония ситуации была настолько горькой, что у нее свело скулы. Она стряхнула невидимую влагу с глянцевой обложки и беззвучно положила папку на стол, в самое безопасное место. Потом, не спрашивая, опустилась вновь на корточки, подбирая края халата. Движения были экономичными, механическими. Собрать. Выбросить. Стереть следы бури. Вернуть миру иллюзию порядка. — Оставь. Слово упало сверху, ледяное и режущее. Она замерла, не поднимая головы. — Это не твоя работа, — продолжил он, и в его голосе сквозь раздражение пробивалось что-то другое, брезгливость к этой суете, к этому унизительному зрелищу служанки, ползающей у его ног. — Принеси новый. Новый. Не «еще один». Новый. Как будто предыдущая чашка совершила преступление, просто оказавшись на пути его плохого настроения. Кейра молча встала, чувствуя, как затекают ноги. Не оглядываясь на разгром, вышла в коридор. Когда она вернулась, неся на маленьком подносе идеальную, дымящеюся чашку, Шивон уже сидел в своем кресле-троне. Он смотрел в свое отражение, не изучая, а сверяясь с ним, будто проверяя, насколько его внешний облик соответствует буре, бушующей внутри. От него исходило плотное, почти осязаемое поле раздражения, смешанного с глубокой, нарциссической обидой. Мир осмелился критиковать его игру. Его. — Ваш кофе, — ее голос был плоским, как поверхность стола. Она поставила чашку ровно в то место, где стояла предыдущая, стерла невидимую пылинку с подноса. — И ваши таблетки. Без аспирина, как вы любите. Шивон медленно, с театральной неспешностью оскорбленного божества, повернулся. Его знаменитый профиль, отчеканенный на тысячах афиш, был искажен. Это была не просто гримаса злости. Это была маска презрения к режиссеру, к миру, к этой девушке, которая видела его в таком состоянии. — Ты видела этот бред? — он не ткнул, а вонзил указательный палец в красную пометку, будто желая прожечь в бумаге дыру. Его ноготь, идеально подпиленный, поскреб по глянцу. Кейра сделала вдох. Не для того, чтобы собраться с мыслями. Для того, чтобы наполнить легкие воздухом перед погружением в ложь. —Да, Шивон, я видела, — начала она, и ее голос обрел ту самую, вымученную, сочувствующую нотку, которую он от нее ждал. — Это возмутительно. Полная некомпетентность. Он должен видеть, что перед ним не какой-то актеришка, а Шивон Вандерлих. Его замечания... — она сделала крошечную, искусную паузу, — ...просто неуместны. Кощунственны. Она произнесла именно те слова, что были отлиты в его голове. Подлила масла в огонь его праведного гнева. Сделала себя союзницей, эхом его самого. — Да! — вырвалось у него, и в этом коротком слове было странное, почти детское удовлетворение. — Даже ты понимаешь! И в этот момент, когда его гнев нашел хоть каплю подтверждения извне, в дверь постучали. Три раза. Весь его сфокусированный гнев мгновенно нашел новую, свежую мишень. —Кого там принесло? — он рявкнул в сторону двери, не скрывая раздражения. Но дверь не открылась. Вместо этого воцарилась тишина, та самая, полная ожидания, которую он так ненавидел. — Входи! — его голос сорвался уже на чистую, неконтролируемую злобу, когда его приказу не повинуются мгновенно. Дверь отворилась. И вошел он. Он не просто переступил порог, а заполнил его. Не физической массой, а чем-то иным, потоком спокойного, чистого воздуха. Итан стоял в проеме, и его простая, открытая улыбка, казалось, осветила всю комнату, вступив в разительный, почти кощунственный контраст с грозовой атмосферой, царившей секунду назад. На нем был безупречный, темный костюм телохранителя, но сидел он на его мощных плечах и широкой груди не как униформа, а как удобная одежда. Его волосы, цвета темного шоколада с теплыми, карамельными прядями на висках от солнца, были слегка вьющимися и лежали так, будто он только что провел по ним рукой, откидывая со лба. Эта небрежность не выглядела непрофессионализмом. Она выглядела жизнью. И его лицо... Рядом с холодной, высеченной изо льда красотой Шивона, лицо Итана было теплым, живым, человечным. Мягкий овал, веснушки, рассеянные по переносице и скулам, как будто впитавшие солнце, открытый, прямой взгляд. Но главное — глаза. Большие, ярко-зеленые, как листва после дождя. В них не было и тени той бездонной, поглощающей тьмы, что таилась в глазах Шивона. Они светились. Искренностью. Спокойной внутренней силой. Теплом, которое не жгло, а грело. В них можно было утонуть и обрести покой, а не сгореть дотла. Он вошел, и с ним в гримерку ворвался запах свежего воздуха, простого мыла и чего-то неуловимого, но настоящего. Запах нормальности. Шивон окинул его одним, быстрым, сканирующим взглядом сверху вниз. Его мозг, настроенный на оценку угроз и социального статуса, мгновенно выдал вердикт: «Телохранитель. Наемник. Нуль. Функция.» Но что-то щелкнуло на периферии. Не в Итане. В ней. Его взгляд, как радар, метнулся к Кейре. Всего на долю секунды. Но он уловил. Не движение, не слово. Изменение атмосферы. Напряженные линии ее плеч, будто сжатая пружина, чуть ослабли. Маска вежливого, отстраненного внимания на ее лице дрогнула, и под ней мелькнуло что-то живое. Не радость, нет, слишком опасно. Облегчение. Микроскопический выдох. И в ее глазах, обычно потухших или полных расчетливой лести, вспыхнул тот самый, редкий, живой блеск. Тот самый, которого он никогда не мог добиться ни угрозами, ни «милостями». Шивон посмотрел на нее, потом на Итана. Его пальцы, лежавшие на столе, замерли, а затем начали медленно, ритмично постукивать кончиками по полированной поверхности. — Телохранитель, значит... — он произнес это медленно, растягивая слова, его взгляд скользил между ними, выстраивая невидимые, ядовитые связи. Ему не нравилось то, что он ощущал. Эта новая, тихая энергетика в комнате. Эта странная разрядка в позе Кейры в присутствии этого... ничтожества. Он видел не телохранителя. Он видел причину этого едва уловимого изменения. И это было для него в тысячу раз важнее любой профессиональной квалификации. — Так иди, — резко отрезал Шивон, его голос прозвучал обрывисто, будто он отрубил ненужную ветку. — И охраняй. Фраза прозвучала как приговор и как изгнание. «Убирайся с моих глаз. Ты уже сделал тут что-то не то. Нарушил мой воздух.» Итан не моргнув глазом. Ни тени обиды или непонимания на открытом лице. Просто короткий, почти незаметный кивок, не поклона, а подтверждения приказа. «Понял. Принял.» Без единого лишнего слова он развернулся и вышел, закрыв дверь с той же тихой, безупречной аккуратностью. Занял пост снаружи, встав так, чтобы не быть на прямой видимости, но контролировать подходы. А внутри гримерки тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. Она была заряженной. Шивон больше не смотрел на пометку режиссера. Он смотрел на дверь, за которой только что исчез этот зеленоглазый, слишком живой призрак. И его пальцы все так же отбивали тихий, неумолимый ритм. Тук-тук-тук. Звук часов на башне, отсчитывающих время до начала новой, еще не объявленной войны.