Devil’s pool

На сон после всего, что произошло, Вайолет уже не рассчитывала. Морг въелся под кожу не хуже запаха формалина. Протоколы, вспышки фотоаппаратов, раскрытая грудная клетка, пустота там, где должно было биться сердце, — всё это продолжало жить в голове, будто она так и не покинула место преступления. Она даже не притронулась к бутылке виски, стоявшей на столе. Обычно та спасала от мыслей ровно настолько, чтобы дотянуть до утра. Сегодня не спасло бы и море алкоголя Лишь сидела на подоконнике, курила и смотрела на улицу. Дым медленно заполнял квартиру, смешиваясь с запахом старой штукатурки, дешёвого табака и въевшейся в одежду больничной химии. Казалось, сама комната постепенно превращалась в продолжение морга. Мысли ходили по кругу. Они упирались в расследование, делали несколько шагов и неизменно возвращались к ней. Кейтлин. Вай зло усмехнулась самой себе, затушила сигарету о жестяную банку и сразу закурила следующую. И тут будто ночь услышала их. Под старым клёном, росшим напротив дома, неподвижно стояла женщина. Настолько неподвижно, что её можно было принять за часть дерева, за игру теней или за одну из тех ошибок зрения, которые случаются после нескольких бессонных суток. Но сердце уже узнало её раньше глаз. Сигарета продолжала тлеть между пальцами, обжигая кожу, но Вай не чувствовала боли. Всё её внимание оказалось приковано к женщине под деревом. Та не двигалась. Просто стояла, словно сама ночь удерживала её на месте. — Так и будешь там стоять? — хрипло спросила Вайолет, приоткрыв окно. Кейтлин подняла голову. Её взгляд легко нашёл Вай в темноте, будто расстояние между ними вовсе не существовало. — Как тебе угодно. Обычно её голос был похож на отполированное лезвие — холодный, ровный, без единой лишней интонации. Сегодня в нём слышалась усталость. Не человеческая, не после бессонной ночи, а такая глубокая, словно она прожила слишком много веков за один-единственный день. Вай ничего не ответила. Лишь коротко кивнула в сторону подъезда двери. Обычно Кейтлин входила в её жизнь без приглашения — так же легко, как дым проникает через щели старого дома. Сегодня она ждала разрешения. И это почему-то пугало сильнее всего. Дверь медленно распахнулась. Несколько долгих секунд Вай просто смотрела. Безупречная осанка Кейтлин всё ещё держалась, но уже скорее по привычке, чем по желанию. Волосы растрепал ветер, воротник плаща был перекошен, словно она набросила его не глядя. Но всё это перестало иметь значение, стоило Вай опустить взгляд. Перчатки. Они были покрыты кровью. Не несколькими каплями. В груди неприятно кольнуло. — Покажи, — тихо сказала она. Голос прозвучал сипло, словно за последние часы она выкурила не пачку сигарет, а собственные связки. — Не стоит. Вай замерла. За всё время она ни разу не слышала, чтобы Кейтлин просила. Обычно она приказывала, насмехалась или молчала. Это короткое «не стоит» прозвучало почти... беззащитно. Вайолет лишь покачала головой. — Покажи. Это прозвучало негромко, но спорить с таким тоном было бессмысленно. Кейтлин медленно сняла перчатки. Ладони выглядели так, словно их долго тёрли о битое стекло. Кожа была содрана клочьями, под ногтями запеклась кровь, тёмная, почти чёрная в жёлтом свете лампы. Манжеты плаща тоже пропитались ею и теперь тяжело липли к запястьям. Вай осторожно взяла её руки в свои. Тёплые, живые. Несмотря ни на что. Она долго рассматривала каждую царапину, каждую трещину на коже, будто пыталась прочитать по ним историю прошедшего вечера. — Кто это сделал? — спросила она наконец. Вопрос прозвучал почти ласково. Так спрашивают не следователи. Так спрашивают людей, которых боятся потерять. Кейтлин ответила не сразу. Молчание растянулось между ними густой нитью. Вай успела представить драку, нападение, неудачную погоню, десяток самых разных объяснений, прежде чем услышала тихое: — Я. Ни оправдания. Ни попытки что-либо объяснить. Лишь одно короткое слово, от которого почему-то стало ещё тревожнее. Вай не стала расспрашивать. Она слишком хорошо знала, как выглядит человек после встречи с собственными демонами. Совсем недавно сама громила квартиру, пока боль внутри не начала уступать боли в разбитых костяшках. Некоторые вещи не требуют объяснений. Они требуют времени. Она отпустила её ладони и молча подошла к старому кухонному шкафчику. Аптечка лежала там же, где всегда: среди дешёвых обезболивающих, бинтов и полупустых пузырьков, переживших не одну драку и не один запой. Вернувшись, она кивнула в сторону кресла. — Садись. Кресло тяжело скрипнуло, будто неохотно принимая ещё одного измученного человека. Потёртая кожа на подлокотниках давно растрескалась, пружины жалобно стонали при каждом движении. Оно пережило столько бессонных ночей, столько бутылок дешёвого виски и столько попыток Вай забыть саму себя, что теперь казалось частью квартиры, такой же уставшей и такой же одинокой, как её хозяйка. Кейтлин посмотрела на кресло, потом на Вайолет. Едва заметная улыбка коснулась её губ. Когда-то они уже сидели так. Только тогда бинты держала она. А кровь принадлежала Вай. Она опустилась в кресло без привычной плавности, будто на мгновение забыла, как должна двигаться женщина, прожившая слишком долгую жизнь. Вай поставила аптечку на пол, достала бинты, пузырёк со спиртом и, почти не задумываясь, опустилась перед ней на колени. Движение вышло таким естественным, что сама Вай не придала ему никакого значения. Кейтлин — напротив. Её взгляд едва заметно дрогнул. За столетия перед ней становились на колени сотни раз. Одни молились. Другие умоляли сохранить им жизнь. Некоторые готовы были целовать край её одежды, лишь бы отсрочить смерть ещё на несколько вдохов. Но никто и никогда не становился перед ней на колени для того, чтобы перевязать ей руки. Она ничего не сказала. Только медленно разжала пальцы, позволяя Вай взять свою ладонь. — Сейчас будет жечь, — тихо предупредила детектив, отвинчивая крышку пузырька. На губах Кейтлин мелькнула едва заметная улыбка. — Не будет. Вай коротко фыркнула. — Все так говорят. Она щедро плеснула спирт на содранную кожу. Прозрачная жидкость потекла по ладони, смывая засохшую кровь, и Вай машинально поднесла руку ближе к себе, легко подула на рану, словно этим простым движением действительно могла прогнать боль. Кейтлин смотрела не на бинты. Не на кровь. На неё. На то, с какой сосредоточенностью Вай хмурила брови, как осторожно придерживала её запястье, как невольно касалась большим пальцем кожи, проверяя, не слишком ли туго ложится повязка. Эти движения были удивительно нелепыми в своей простоте. И потому казались почти невозможными. Когда-то, очень давно, ещё до того, как мир успел стать холодным и бесконечно длинным, она читала романы, где герои спасали друг друга не мечом, а прикосновением. Тогда ей казалось, что подобное существует только на бумаге. Теперь кто-то молча дул на её разбитые ладони. И это почему-то оказалось страшнее любой раны. Вай закончила перевязку, аккуратно расправила край бинта и удовлетворённо кивнула самой себе. — Ну вот. Кейтлин медленно повернула руку, рассматривая белую ткань. — Забавно. Вай подняла голову. — Что именно? Уголок губ Кейт дрогнул. — Когда-то мы с тобой были по разные стороны бинта. Вай тихо улыбнулась. Улыбка вышла усталой, но настоящей. — Меня тогда здорово отделали. — Да, — негромко ответила Кейтлин. — Помню. И почему-то эти два слова прозвучали гораздо интимнее любого признания. Вай ещё раз провела пальцами по белой ткани. Узел получился аккуратным, почти смешным на фоне её разбитой квартиры и крови, которая ещё не успела высохнуть на полу. — Вот теперь всё. Она уже хотела убрать руки, но вдруг задержалась. Совсем ненадолго.Будто поддалась порыву, который не успела обдумать. Медленно наклонилась и коснулась губами белого бинта на ладони Кейтлин. Поцелуй оказался почти невесомым. Она даже не коснулась кожи. Лишь ткани. И всё же Кейт не отвела руки. Не пошевелилась. Только её пальцы едва заметно дрогнули — так слабо, что любой другой решил бы, будто ему показалось. Когда Вай подняла голову, между ними повисло молчание. Не неловкое. Незнакомое. Кейтлин смотрела на белую повязку так, словно никогда прежде не видела бинтов. Потом медленно сжала ладонь. Ткань осталась холодной. Но ей упрямо казалось, что где-то под ней всё ещё хранится тепло чужих губ. — Странная ты женщина, Вайолет, — произнесла она наконец. — Поздно жаловаться. На этот раз усмехнулись обе.