Devil’s pool

Море. Холодное, безбрежное море, что подступает к самой коже, льнёт к трещинам на разбитых пальцах. Оно не ласкает — оно топит. Пробирается в лёгкие, наполняет горло солёной сыростью, давит изнутри. Кейтлин — это море. Безбрежная, тёмная бездна, куда Вай погружается без борьбы. Она тонет в ней, как камень, брошенный в колодец. И в этом тонком, вязком падении — странное, больное утешение. В ледяных объятиях женщины, чьё прикосновение должно бы обжигать, отталкивать, вышибать жизнь наружу, но вместо этого оно затягивает сильнее, как воронка на дне океана. Каждый вдох отдаётся горькой водой в лёгких, каждый удар сердца — эхом под толщей пучины. Всё здесь работает против Кейт. Против порядка вещей. Против самой природы. Но они продолжают цепляться друг за друга, кусаться, рваться, словно погибающие звери, цепляясь за последний клочок жизни, прежде чем снова сойтись в поцелуе. Вайолет глухо мычит ей в шею, цепляясь за неё израненными пальцами, в тщетной попытке найти крошечный замок на затейливом викторианском платье. И когда наконец цепочка поддаётся, когда нащупанный металл щёлкает под ногтями, Кейтлин сама рвёт на себе ткань. Одним резким, уверенным движением. Атлас трещит, шуршит, осыпается вниз лохмотьями. Перед ней — обнажённая шея, лебединая, белая, как прах. Выточенные ключицы, острые, как ножи, тонкая грудная клетка, перехваченная чёртовым корсетом, сдерживающим дыхание. Взгляд Кейтлин колючий, острый, как игла под ногтем — вызов, который бросает без единого слова. И Вай — разбитая, измученная, грязная — сидит в этом хаосе из обломков и осколков, как ржавый медный пятак в луже крови и грязи. Её руки — растрескавшиеся, израненные, пахнущие потом, табаком и собственной беспомощностью. Стыдливые, грешные руки. Этими руками она не смеет прикасаться к тому, что кажется высеченным из тумана и холода. Но желание всё равно поднимается. Поганое, неудержимое. — Вайолет, — её голос рвёт реальность, вытаскивая из вязкой мглы, где каждая мысль тонет, задыхаясь в собственной горечи. Тихий, холодный шёпот, скользящий по нервам, замыкающий их в тугой узел. Кейтлин берёт её руки в свои безупречно-бледные пальцы и, не отводя взгляда, медленно подносит к губам. Касание. Лёгкое, едва ощутимое. Как венок на гниющей могиле. Слюна комом застревает в горле, Вай мимолётно моргает, не понимая, что происходит. А потом… Кейтлин слизывает кровь. Язык скользит по костяшкам, прочерчивает каждую трещину, каждую рану, будто собирая свидетельства её боли. Жадно. Мерзко. Завораживающе. Слизь от влажного дыхания оставляет за собой липкий след на коже, а сама Кейт, не стесняясь, втягивает пальцы глубже в рот, прижимая к нёбу, почти сосёт их. Тело вампирши дрожит. Сначала еле заметно — будто тонкий звон под коркой льда. А потом сильнее. Словно под ней рушится земля. Влажные стоны вырываются из её горла, глухие, тяжёлые. Вай наблюдает за этим, ошеломлённая. Мозг отказывается понимать. Картина будто выгорела в сознании кислотным пятном: её кровь, её боль — и эта женщина, жадно, с восхищённой страстью, поглощающая их, словно самое сладкое вино. Кейт едва сдерживается. Бёдра под ней подрагивают, тело извивается, будто бы сам ад поджёг её изнутри. Она сжимает пальцы сильнее, втягивает их глубже, голова запрокидывается — и на миг Вай видит её такой, какой не видела никогда. Чистой. Ненасытной. Сломанной. Абсолютно её. И в груди расползается что-то дикое. Не нежность — нет. Это что-то уродливое, древнее, что ползёт, раскалывая всё до основания. Что-то такое, от чего хочется закричать, вцепиться ногтями в свою же грудь, лишь бы достать и вырвать наружу эту боль, эту пустоту, что гниёт внутри годами. Кейтлин наконец выпускает её пальцы изо рта, с приглушённым стоном, с хрустом пересохших губ, и на секунду Вай кажется, что перед ней не женщина, а исчадие бездны, покрытое саваном из плоти. Её глаза мутные, нереальные, как вода в затхлом пруду, где что-то живёт под илом. Она тянется к ней сама, без команды мозга, без капли разума, движимая только тем голодным безумием, что рвало её изнутри. Их рты снова слипаются, влажные, жадные, поцелуй тяжёлый, как пуля под кожей. Солоноватая кровь клейко мажет их соединение. Вкус железа, вкус разрывающейся плоти. Вкус того, что нельзя уже вычеркнуть. От этого тошнит. От этого сладко ломит кости. Кейтлин подминает её под себя, прижимая к разодранному ковру, среди обломков разбитой мебели, осколков стекла и клочьев пыли. Шершавые края впиваются в кожу, но боль лишь подливает масла в это забытое, предательское чувство: она жива. Здесь. С ней. Она срывает с плеч остатки рубашки — ловко, но без спешки, как будто обнажение — это часть неизбежного ритуала. Вайолет сдавленно стонет в её рот, цепляется за руки, сжимает, торопит разорвать швы. Каждое движение — не напор, а отчаянная молитва телом. Когда Кейт отрывается, влажный язык скользит ниже, прочерчивая бездумную тропу по шее. Там, где жилка на тонкой коже пульсирует в бешеном ритме, под кожей, словно живой проводник боли и жизни. Клыки жгут дёсны. Жажда — ядовитая, первобытная — вспыхивает в груди. Кейтлин на секунду замирает. Чует кровь, свою кровь, их кровь. Но не пьёт. Сегодня ей нужна не плоть. Ей нужна она вся. Вампирша не торопится. Она действует с ледяной, жуткой аккуратностью — как хирург на вскрытии. Жадно вбирает каждую линию, каждый шрам, каждую чёртову трещину на её теле, будто читает омерзительную, прекрасную книгу. Холодные пальцы, почти святые в своей жестокости, срывают с неё брюки. Рвут ткань, швыряют её в стороны, будто сдирают старую, прогнившую кожу. — Блядь… Кейт… Вай всхлипывает в зажатый локоть, когда Кейт проводит языком от колена вверх — медленно, ссадя слюну и чужую безумную тоску в каждую пору её тела. Вжимает зубы в губу так сильно, что пошла кровь. Но ей всё мало, слишком мало. Она горит в собственном теле, в ловушке, в петле, что затянулась на её шее в тот самый момент, когда Кейтлин впервые коснулась её. — Что я тебе говорила… — голос стелется вдоль позвоночника, обжигает лобок. Голос, в котором недовольство хлёсткое, почти на грани плети. — Не стоит грызть губу. И тогда Кейтлин вбирает её в рот — медленно, с чудовищной нежностью, будто поёт проклятую молитву, — Вай рвёт голос в хрипе, грязном, полном боли и облегчения одновременно. Она захлёбывается этим чувством, захлёбывается чужими губами, чужим ртом, чужим дыханием, которое так жадно пьёт её, словно она самая сладкая кровь за триста проклятых лет. И в этом безумии, в этом унизительном, уничтожающем экстазе, Вайолет отдаеться без остатка — Кейтлин, этой твари, этой холодной демонице, которая теперь держит в руках её изломанную душу. Всё срывается в один вихрь. Пальцы вампирши оставляют на коже белесые росчерки, язык скользит вверх-вниз, круговыми движениями подталкивая Вай всё ближе к краю. Иногда она впивается в неё губами, посасывает клитор так, что у Вай рвётся короткий, жалкий вопль. Мир рушится, качается, стекает с них вместе с потом и кровью. Где-то гремит шорох рухнувших обломков, но для них существует только этот миг — вязкий, тяжёлый, безысходный. Тело Вайолет вздрагивает, словно её дёргают за хребет неведомые струны — резкие, ржавые. И когда оргазм рвёт по швам, он не приносит облегчения. Он не ласкает — он терзает. Как если бы боль вгрызалась в неё с той же жадностью, с какой рот Кейтлин пожирал её до этого. Всё внутри Вай вспыхивает, сгорает и оставляет после себя только сажу. Она не стонет — хрипит. Воздух шипит в лёгких, а сердце на миг будто останавливается — не от любви, нет. От того, что наконец всё закончилось. В этот момент она рушится — не с грацией, не с драмой, а как рухнувшее здание в чумном квартале. С грохотом. С пылью. С безнадёгой. Она вцепляется в вороньи волосы, ногтями — до звона в костяшках, до боли, будто если отпустит, то исчезнет сама. Не удержит реальность. Не переживёт её. Её губы шепчут что-то невнятное, срываются в полуслова, запинаются в дыхании, и только одна мысль пульсирует в черепе: "Пусть это будет правдой. Пусть это не сон." А потом она плачет. Пиздец как плачет. Рваными, скрипучими рыданиями, будто в ней с грохотом лопнула плотина, и наружу хлещет вся грязь. Все забытые страхи, похороненные обиды, проклятая детская уязвимость. Вай захлёбывается. Рыдает не из-за боли — нет, она давно её не чувствует. Она рыдает, потому что наконец кто-то вытащил из неё весь этот гной. Потому что в ледяных руках Кейтлин впервые не мерзко. Не страшно. Потому что это, чёрт побери, настоящее. Кейтлин не отпускает. Её руки — мраморные капканы, цепкие, как смерть, — скользят по вспотевшей спине Вайолет, перебирают грязные, спутанные волосы, вгрызаются в каждое дрожание, в каждую судорогу. Как будто тело Вай готово разлететься на части, и только этот хват, только эти руки удерживают её от полного распада на прах. Вампирша склоняется к уху, дыхание её — как сырой пепел, и голос, медленный, вязкий, срывающийся на глухой шёпот: — Даже если весь этот мир бросит тебя, Вайолет, я останусь. Слова проникают под кожу, словно кто-то лопатой вгребает ржавый металл в живот. У Вай срывается всхлип — короткий, обрубленный. Она вцепляется в неё, ногти впиваются в спину Кейт, оставляя тёмные борозды. Кейтлин наклоняется ниже. Касается виска губами. Нежно. Почти бережно. Но потом вонзает клыки — несильно, едва царапая кожу, оставляя крошечную кровавую метку. — Даже если ты захочешь умереть, — прошипела она, с лаской, что пугает больше ненависти, — Я вытащу тебя. За волосы. Из самой гнили, из собственной блевотины. Даже если придётся вырвать тебе сердце. Это не клятва. Это проклятие. Это как венчание на крови — навсегда, без права выхода. А Вайолет, сломанная, выжженная изнутри, жмётся к ней и впервые за чёртову вечность засыпает. Без страха. Без сигарет. Без стонов в подушку. Засыпает с дрожью на губах и солёными пятнами на щеках. В ледяных руках чудовища, в тепле его могильной груди.