Devil’s pool

Проклятая жажда смердит, как мертвечина, брошенная в сточную канаву — липкая, неотступная, въевшаяся в нутро, разлагающая всё, к чему прикасается. Если бы Кейтлин ещё дышала, этот смрад сжёг бы её лёгкие, заполнил горло гнилостной густотой. Давно пора было напиться. Смочить глотку живым, горячим трепетом, стереть этот привкус тоски с языка. Но всё, что текло по венам с тех пор… лишь отбросы. Помои. После одной капли, одной приторной, сладкой капли, всё остальное стало пылью. Она сворачивает в переулок, и тьма тут же сомкнулась вокруг, вязкая, как расплавленный воск. Чужие шаги сзади — неровные, неуклюжие, звучат, как приглушённые удары молотка по крышке гроба. Дурак. Обречённый идиот. Он даже не подозревает, что уже одной ногой в пасти зверя. Стоит ему сделать ещё один шаг — и его горло раскроется, выдохнется последним судорожным хрипом. Кейтлин замедляется. Она даёт ему шанс. Пусть потянется, пусть решит, что сможет что-то отнять. Что ему позволено. Пусть попробует. Резкий укол пронзает желудок, пробирает позвоночник ледяной иглой. Запах крови. Металистый, обжигающий, разливающийся в ночи металлическим паром. Но… это не просто кровь. Вайолет. Зрачки расширяются мгновенно, словно прорезанные в ночи чёрные дыры. Мышцы напрягаются, готовые к броску, и если бы сердце в её груди ещё жило, оно бы уже билось так, что кости трещали бы под рваным ритмом. Но там пустота. Холодная, глухая. И в этой пустоте просыпается нечто давнее, забытое, ненавистное. Страх. Вампирша срывается с места, разрывая пространство, растворяясь в сполохах фонарного света. Ветер ломится за ней, уличные тени вытягиваются в длинные когтистые силуэты. Врезается плечом в неудачливого прохожего — тот оседает на землю с глухим вскриком, но она не слышит. Не видит. Мир стал размытым мазком, незначительным пятном на границе сознания. В голове верещат сотни голосов, мысли дробятся на острые осколки, вонзаются в череп. Это не голод. Не тот алый зов крови, что раз в несколько ночей поднимается из глубин её естества. Это хуже. Глубже. Это чёрный, липкий инстинкт, выползающий из векового небытия, вспарывающий ей грудь изнутри. Дверь настежь. Будто её вышибли плечом. Будто это место, пропитанное сыростью, никотином и одиночеством, больше не в силах что-либо удерживать. Запах крови вгрызается в сознание, играет всеми бликами света на глазах. Но в этом металлическом привкусе есть ещё кое-что. Что-то густое, как смола. Тяжёлое, как старый гроб. Давящее. Это не просто боль. Это отчаяние. Чистое, концентрированное, разлитое по этим стенам, впитавшееся в пол, капающее с драных занавесок. Кейтлин делает шаг внутрь — и мир резко сужается до четырёх стен этой проклятой коробки. Воздух вязнет на языке, густой, пропитанный медью, разложением и безумием. Осколки стекла хрустят под подошвами, мебель разворочена, как внутренности растерзанного трупа. Пыль и никотиновый налёт оседают на коже липким осадком. В самом центре этого безмолвного апокалипсиса — Вай. Она не просто сидит. Она рухнула. Колени утопают в буром месиве, плечи вздрагивают, будто её ломает озноб. Костяшки разбиты, кожа разодрана в клочья, пальцы залиты кровью, что стекает по рукам, забивается под ногти. Но это не просто раны. Это не просто слёзы. Это медленный, тягучий, бесконечный крах. Вай шевелится, медленно, как сломанная, неуклюже поднимает голову, взгляд блуждает, тонет в пустоте, не в силах зацепиться за реальность. А потом — встречает её взгляд. И содрогается. Дрожь пробегает по телу, бессознательная, безисходная. Она словно пойманный зверь, как будто её застали врасплох, как будто сейчас, в эту секунду, осознала, что больше не одна. Рука тянется к лицу в стыдливом порыве. Слёзы смешиваются с кровью, размазываются по щекам тёмными полосами, как чужие отметины. А потом, едва слышно, почти на выдохе: — …Кейтлин… Кейт судорожно вдыхает — рефлекторно, по-человечески, как будто кислород вдруг стал необходимостью. Как будто ей нужно хоть чем-то заполнить пустоту в груди, стиснуть этот ком, что ворочается внутри, царапая нервы. Её имя. Господи, как же оно звучит. Как арматурой по коже, как тупой нож, что проворачивает каждый позвонок. — Зачем пришла? Нравиться смотреть на ничтожество?! Голос Вайолет — не голос. Это рваный, охрипший, сорванный на хрип рёв, звучащий, будто кто-то выворачивает её наизнанку. Она вырывает из-под себя обломок стула, пальцы белеют, вгрызаются в шершавое дерево. Взмах — и он летит в стену с глухим ударом. Древесина трескается, отлетает штукатурка, воздух наполняется сухим, удушливым запахом пыли. Это не угроза. Это отчаянный, беспомощный удар по реальности. Кейтлин не отшатывается. Даже не моргает. Она идёт вперёд, плавно, бесшумно, холодной, неизбежной поступью. Атлас платья шелестит, струится по полу, тени скользят по её лицу, скрывая, стирая эмоции. Вай застывает словно в трансе. Она не дышит. В глазах — бешеная паника, мышцы напрягаются, как туго натянутый трос, и, кажется, ещё секунда — и она взорвётся снова, рухнет, сломается окончательно. — Хватит. Это не приказ. Это шёпот. Просьба. Умолкший звук в глухой, застывшей комнате. Холодные пальцы осторожно, почти бережно, накрывают её разбитые руки. Касание лёгкое, невесомое, словно страх спугнуть, расколоть её ещё сильнее. Детектив дёргается. Вздрагивает. Вдыхает резко, прерывисто, и в этом вдохе — перегар, боль, что-то ещё, нечто незримое, что разъедает её изнутри, как кислота. Руки взлетают вверх — резко, хаотично, движением, что рождается на пепелище ярости. Вайолет уже готова ударить, выплеснуть, выместить. Но вместо удара… Она вжимается резко, порывисто, с какой-то лихорадочной одержимостью, будто пытается спрятаться внутри неё, исчезнуть, раствориться в холоде её тела. Вай цепляется за спину мёртвой хваткой, пальцы впиваются в ткань, ногти скребут, рвут атлас, будто сквозь тонкую материю можно пробиться глубже, ухватиться за кости, за суть, за единственное, что сейчас не рушится под её пальцами. Кейтлин замирает. На какие-то мгновения ей кажется, что эта сцена не имеет ни прошлого, ни будущего. Только они. Только тепло и лед. Пальцы сами собой скользят выше, к затылку Вайолет, вплетаются в её волосы, спутанные, влажные, пахнущие алкоголем, потом и солью слёз. — Не уходи… Этот шёпот звучит, как агония, как предсмертная просьба, как последний судорожный вдох перед падением в бездну. Вай дрожит в её руках, тело ходит ходуном, рыдания прорываются рваными, хриплыми толчками, горячие слёзы жгут шею Кейт, растекаются по коже, как раскалённый свинец. Её всегда воротило от человеческой слабости. От этой липкой, влажной, пульсирующей боли, от слёз, что пропитывают одежду, рук, что хватаются за тебя, словно за спасательный жилет, стоящий на поверхности кипящего моря. Но сейчас… Сейчас ей хочется прижать её крепче. Пусть захлёбывается, пусть ломается в её руках, пусть рвётся под тяжестью собственной боли — но больше никогда, чёрт бы её побрал, не будет одна. Вай вдыхает её запах, и он смесь увядших цветов, сырого камня и последнего выдоха перед забвением. Дрожь постепенно уходит. Сердце больше не рвёт грудь, не срывается с места, не колотится в агонии. В пальцах — ледяное озеро, и Вайолет нырнула в него, без страха, без желания спастись. Вода смыкается над головой, как болотная, вязкая трясина. Всё, что было, растворяется в этом холоде. И вдруг — впервые за вечность — умиротворение. Холодные руки скользят по её макушке, пальцы мягко, почти священно, перебирают спутанные пряди. Так осторожно, так бережно, будто она — нечто ценное, будто имеет право на это прикосновение. Имеет ли? Вай жмурится, и остатки слёз вытекают медленно, тяжело, растворяясь в мраке. Она поднимает голову, глаза размыты, мутны, будто погребальная вода, затянувшаяся зелёным пленом. Кейтлин смотрит прямо в неё, и в этих глазах нет прежней пустоты. Только мрачное, затянутое облаками море. Глубокое, холодное, с тихой тягучей тьмой в самых дальних глубинах. Она могла бы утонуть там. Она, блядь, хочет утонуть там. Измученная, никому не нужная псина нашла своё последнее пристанище в ледяной изморози. Если суждено умереть, пусть её похоронят в этом холоде. Вай тянется вперед и целует её. Будто вся её грёбаная жизнь, вся эта боль, скомканная, прожжённая, закопчённая дымом и кровью, вела к одному-единственному мгновению. Будто всё существование было лишь прологом к этому касанию. Это не порыв, не желание, не привычная, рвущая изнутри похоть. Это нужда. Просто касаться, просто чувствовать. Та, что скреблась под рёбрами всю её чёртову жизнь. Губы Кейтлин сухие, бледные, мёртвые, как гранит погребальных плит. Но Вайолет чувствует, как в них просыпается что-то тёмное, зыбкое, почти незаметное. Лёгкое движение в ответ — как колыхание мёртвой воды. Пальцы, что всегда оставались безмятежно расслабленными, цепляются за её спину. Осторожно, почти бережно. А потом — натиск. Холодные руки скользят вверх по лопаткам, сквозь тонкую ткань рубашки, оставляя за собой призрачные следы, как иней на стекле. Кейтлин приближает её, тянет, изучает, присваивает. Когда их губы размыкаются, вампирша проводит по рубцам под глазом, легко, почти благоговейно. Касается мочки уха, и  шепчет, её голос — шелест сухих листьев в осенней тишине: — Ты дрожишь, Вайолет. Не спрашивает. Констатирует. И Вай осознаёт — да, чёрт возьми, её снова трясёт. Потому что перед ней женщина, перед которой нельзя притворяться. Которая видит её насквозь. Она сжимает её волосы, запутывает пальцы в тёмном шёлке, натягивает, заставляя взглянуть ей в глаза. — Заткнись. И снова приникает к губам, сжигая расстояние между ними. Их тела сталкиваются, без остатка, без пробелов. Атлас платья висит на Кейт тяжким бременем, скрывая ледяную кожу, к которой Вайолет жаждет прижаться. Её пальцы находят тонкую талию, сжимают, забирают. Сейчас её можно сжечь. Можно утопить. Можно уничтожить. Только бы Кейтлин не разжала рук.