Devil’s pool

— И кто та женщина?.. Джейс вопросительно уставился на детектива. Рассеянно стучит ногтем по керамике облезлой кофейной кружки. На этот вопрос у Вайолет ответа нет, как и на десяток других, что сплелись в один клубок. А клубок… Клубок ебаный. Она молчит. В такт ударам сердца негромко стучит карандашом по столу. Дерево глухо отзывается, ритм сбивается, будто у неё в голове. Там — гул. Застрявшее эхо. Заноза. — Можно ли за одну секунду вскрыть наручники? Выходит сипло, как у человека, который слишком много курил и слишком мало спал. Папка с делом раскрыта перед ней, но в голове — не стройная цепь улик, а грёбаный улей. Только жужжание ведёт её не туда, куда нужно. — Ну, есть старый трюк… Если сломать запястье, вывернуть сустав, а потом протащить кисть в браслет — тогда можно. Вай резко морщится. Даже мысль об этом отдаёт фантомной болью, словно кто-то вдавил сигарету прямо в её запястье. — Это ж пиздец как больно. Херня. — Ну, ты же просила вариант, — Джейс флегматично пожимает плечами и делает глоток отвратительного холодного кофе. — Ещё можно вскрыть замок отмычкой. Булавкой, скрепкой, шпилькой… Или смазать запястье чем-то скользким, типа вазелина. Вайолет даже не вдумывается, ответ рождается автоматически: — Херня и ещё раз херня. Вазелином ты только свою жопу намазываешь. Напарник фыркает, но отмалчивается. И тут Вай понимает — она хочет списать это на фокус. Смотрит на наручники, которые теперь кажутся тупой декорацией. Стоит упрямо перед тем же грёбаным вопросом. Она не хочет признавать, что её так просто взяли и оставили. Она не хочет признавать, что не понимает. Что нет логичного объяснения, ни одного варианта, который укладывался бы в картину мира. Кейтлин просто щелкнула наручниками и ушла… Без боли. Без крови. Без единого следа. В который раз. Что это, если не божественное вмешательство? Джейс вдруг ухмыляется, медлительно откидываясь на спинку стула, и тянет с ядовитой насмешкой: — Может, ты просто не до конца их застегнула, а? Задержалась на моменте? Отвлеклась… слишком сильно? Вайолет не раздумывая всаживает в него карандаш, которым часами буравила стол, с такой силой, что если бы не отвратительное качество полицейского инвентаря, он, возможно, и застрял бы в лбу её напарника. — Я тебе что, дилетант? Щенок заливается смехом, глухим, лошадиным, но под этой дешёвой весёлостью что-то едва ощутимо, противно скребётся. Детектив чувствует это нутром. Как занозу под кожей. Она застегнула их правильно. Без погрешностей, без ошибок. Наручники не были бракованными. Металл был прочный, надёжный. Она знает это. Резкий звон телефона режет уши, как нож по гнилой плоти. Вай ссутуливается, нехотя тянется к трубке, прикидывая, чьё тело сегодня всплыло в грязной канаве или чьё-то горло красуется под светом уличных фонарей с изувеченной плотью. — Полиция, — коротко бросает она, поднеся трубку к уху. — Здравствуйте… Жещина нахмуривается. На другом конце – детский голос. Тонкий, неуверенный, едва слышный, будто сама реальность сопротивляется его существованию в этой тьме. — Моя мама… она… Долгая пауза. В этой паузе — весь этот город, его разбитые фонари, грязные стены, крики в переулках, кровь, пропитывающая трещины асфальта. Она слышала это сотни раз – то, где прячется понимание чего-то непоправимого, но  ещё теплиться надежда. — Что с твоей мамой, милая? Она может подойти к телефону? Вайолет слышит только чужое дыхание – прерывистое, сбивчивое, наполненное чем-то, от чего её нутро сжимается в ком. — Она… — голосок ломается, глухо дрожит. — Она не может разговаривать. Сердце Вай делает мерзкий, тяжелый кульбит. — Почему? Малышка мнётся. Будто не хочет говорить. Или не может подобрать слов. — Она висит на верёвке, — наконец выдавливает девочка. Сучий холод пробирает детектива до костей. Трубка в её руке становится липкой. Она не чувствует пальцев, но сжимает её крепче. Где-то на заднем плане голос Джейса превращается в бессмысленный гул. Кровь стучит в висках, мир сужается до этого тонкого голоса, до коротких, полных растерянности слов. — Ты знаешь свой адрес, малышка? Мы сейчас приедем. Новая пауза. Долгая, удушающая. — Да… — девочка звучит так, будто её заставляют вспоминать что-то запретное. — Стрэнд-роуд, два. — Мы едем. Держись, хорошо? Девочка шепчет: — Хорошо… только приезжайте скорее. Мне страшно. Связь оборвана. Вай встаёт так резко, что стул скрипит, протестующе вгрызаясь ножками в старый, изъеденный пол. Этот город и так тонет в дерьме. Но иногда… Иногда оно доходит до самого рта. //// Скрип дверного засова. Глухой лязг замка. Воздух в коридоре стоял густой, неподвижный, словно остывшая кровь в застывших венах. Пахло сыростью, пылью, застарелым потом и чем-то сладковато-гнилым, прилипавшим к нёбу, как липкий кошмар, от которого не отмахнуться. Дверь медленно приоткрывается, и в тусклом свете подъездной лампы Вай видит её. Маленькая. Худенькая. Волосы, остриженные неровными клочьями, торчали в разные стороны, будто их кромсали тупыми ножницами. Лицо ещё детское — пухлые губы, округлые щёки, но глаза… Глаза голубые, как выцветшее после смерти небо. Глаза Паудер. Вайолет ощущает, как внутри что-то ломается, хрустом, со скрежетом. Будто старая ржавая пружина, наконец, не выдержала и лопнула, вывернув ей лёгкие. Дыхание перехватывает. К горлу подкатывает металлический привкус. Девочка смотрит, просто смотрит. В её взгляде — пустота. Безмолвное, чёртово отсутствие смысла. — Вы из полиции? Она говорит негромко. Спокойно. Как человек, который слишком мал, чтобы понимать, и слишком стар, чтобы чувствовать. Джейс отвечает первым: — Да. Но ребёнок уже не слушает. Она резко хватает их за руки, впивается маленькими пальцами в кожу. Не прося, не умоляя — она знает, что они пойдут. Знает, что иначе они разобьются о стену её взгляда. — Идёмте скорее. Голос звучит на грани звуков, как потрескивание в старом радиоприёмнике. Она ведёт их внутрь. Коридоры узкие, тёмные, вязкие, как глотка гигантского чудовища. Половицы скрипят, будто кричат о помощи. Тени на стенах дрожат и извиваются. Пахнет едой, детской присыпкой и чем-то ещё — липким, сладковатым, вызывающим дурноту. Нога Вай задевает цветной мелок. Такой же, как у Паудер. Перед глазами вспыхивает старый рисунок на ободранной стене. Крики. Лицо Вандера. Слёзы на щеке младшей сестры. Господи, нет. Ноги ведут дальше. И Вай, с каждым шагом, чувствует, как что-то огромное, тяжёлое, старое, мёртвое медленно разворачивает челюсти внутри неё. Очень скоро оно сожрёт её полностью. Дверь раскрывается с протяжным скрипом, и Вай входит первой. Темнота здесь живая. Она не просто стоит в углах – она течёт, затаивается, дышит в затхлом воздухе. Это не просто мрак – это бездонная пропасть, разверзшаяся перед ней, готовая заглотить, сомкнуть челюсти, не оставив выхода. Здесь давно не проветривали, давно не открывали окна. Спёртость, сырость, тяжёлая гниль, уксусная горечь разложения, примешанная к дешёвому порошковому освежителю, что теперь пахнет смертью. И в самом сердце этой комнаты – труп. Женщина висит в центре, согнутая, вывернутая, застывшая в нелепом, сломанном изломе. Как неправильно подвешенная кукла, забытая на нитях старого, мёртвого театра. Волосы спадают вниз, скрывают лицо, закрывают мёртвые глаза, натянутые на скулы щёки. Они спутаны, свисают тросами, пропитаны потом, солью. И под этим трупом – жизнь. Девочка стоит, вытянув шею, смотрит вверх, не моргает. Пальцы, крохотные, тонкие, хрупкие, как старые спички, цепляются за затвердевшие лодыжки мертвеца. — Мам, очнись же скорее. Голос тонкий, лёгкий, но он ломает эту тишину, этот разложившийся морок. Она дергает сильнее, будто способна стянуть женщину с петли. И Вай хочет закричать. Вай хочет сказать ей, чтобы она не трогала её. Чтобы не касалась этого тела, что уже не тело, что уже просто… мешок костей. Но не может. Воздух перестаёт доходить до лёгких, всё вокруг скручивается в плотную точку. Грудная клетка смята, вывернута, сдавлена изнутри. Будто на неё навалилась сама вселенная. Тяжёлый, безликий монстр, который вдавливает её в пол, дробит хребет, разбивает внутренности на холодную кашу. — К нам полиция пришла. Мир рушится, соскальзывает в дыру. Джейс делает шаг вперёд. Он говорит что-то. Тихо, ровно, спокойно. Просит её подождать в другой комнате. Девочка молчит, потом кивает. Выходи и закрывает дверь. И тишина снова становится абсолютной. Напарник выдыхает так тяжело, в лёгких дыры. Его пальцы судорожно вцепляются в волосы, пытаются выдавить хоть каплю здравого смысла из этой ебучей бессмыслицы. — Вот дерьмо… Но Вайолет не слышит. Всё, что есть — это стук сердца, тяжёлый, глухой, будто где-то внутри её черепа бьёт затупленный молот. Её ноги ведут её к висельнице, подчиняясь силе, что сильнее разума, сильнее страха, сильнее желания развернуться, уйти, сжечь нахрен этот дом, эту улицу, этот грёбаный город, чтобы не видеть, не помнить. Бледное лицо, губы растрескались, а вокруг глаз застыли следы слёз. Последних слёз. Последнего выбора. Это та самая женщина. Та, что была в участке и заглатывала воздух, срываясь на истерике. Та, что тонула в своих криках, раздавленная страхом и отчаянно вцеплялась в рубашку Вай, будто в спасательный круг, хваталась за её рукава, словно судорожный вдох перед уходом под воду. Детектив сидела рядом часами. Слушала, кивала. Тянула платки один за другим, видела, как те пропитываются слезами. Видела, как она отчаянно пытается найти точку опоры в этом грёбаном болоте. Теперь она висит перед ней. Больше не пытается. Больше не ищет. Больше не дышит. Рядом – клочок бумаги. Пальцы уже тянутся к нему, ощущают шероховатую текстуру, впитавшую пот, страх, последние рыдания. Чернила сползли вниз, разбавленные солью, каплями последней слабости. С самого момента, как Вай пересекла порог этой квартиры, внутри что-то скреблось, дралось когтями по рёбрам, царапало гортань изнутри. С каждым шагом это чувство ввинчивалось глубже, жадно, как ржавая спица, протыкающая плоть и застревающая в кости. А теперь… теперь это стало невыносимым. Теперь эта боль приобрела форму. Качающееся тело, бессмысленный кусок плоти, который когда-то был женщиной, плачущей в участке. Теперь всё ясно, будто заткнули пасть сомнениям, выбив им зубы сталью. Картинка сползает, как размытый грязью холст. Вайолет не сразу понимает, что бумага в её руках скомкана, пальцы дрожат. Нет, не дрожат — они вибрируют, словно сдавленные в тиски, будто пытаются что-то раздавить, уничтожить, стереть с лица земли. Но слова никуда не исчезают. Они горят перед глазами, вбиваются в череп, прорывают стенки сосудов. "Мой муж ушёл, и я пойду за ним." В глазах темнеет. На секунду кажется, что земля под ногами уходит, что мир раскалывается на тысячи ржавых лезвий, впивающихся в мозг. "Я не могу без него." Всё становится шумным, навязчиво-громким, но это не звуки улицы, не голос Джейса, не скрип половиц. Это пульс в ушах, в висках, в горле. Он везде. "Я устала." Вай чувствует её липкость. Как будто она впитала в себя всё горе, всю бессмысленность момента. "Позаботьтесь о Лизи." Грудь сжимает, будто кто-то просунул руку внутрь, вцепился в сердце ледяными пальцами и держит его, сжимает, раздавливает, тянет вниз. "Мамочка тебя любит." Кто-то колотит кулаками в череп, рвёт нервы, выворачивает желудок. Она чувствует запах этой квартиры. Влажный, прогорклый, застоявшийся. Запах смерти, вцепившийся в мебель, въевшийся в стены, затаившийся в углах. Запах детского одиночества. Запах её собственного проёбанного долга. Она виновата. Не нашла его. Не успела. Не разобралась. Эта женщина висит перед ней, потому что Вай не справилась. Потому что она — жалкая, бесполезная куча мяса, которая столько лет гоняется за тенями, утопая в дешёвом алкоголе, пока мир рушится вокруг. Потому что она слишком поздно поняла, что это было не просто очередное пропавшее тело. Ребёнок остался один. Из-за неё. В голове только одно желание — вырвать это чувство, разодрать собственные рёбра, выгрести пальцами этот огонь изнутри, лишь бы он перестал жечь. Чужая рука касается плеча. Голос звучит будто из-за стекла. — Пойдём отсюда. Вайолет не двигается, пока Джейс не тянет её за руку. Пока её ноги не делают шаг сами по себе. Пока она не выходит из этой комнаты, унося с собой этот чёртов гниющий ком в груди. Лизи сидит на облезлом диване, скрюченная, будто пытается спрятаться в собственных плечах. Вытянутый, растянутый свитер висит на ней, как чужая кожа, великоватая, ненужная. Она ждёт, когда её мама выйдет из комнаты. Ждёт, когда скажут, что всё будет хорошо. Ждёт, как сидят у окна с потухшим светом, когда уже точно знаешь, что никто не вернётся. Джейс делает шаг. Он будто увалень, неуклюже раскрывает рот, но Вай поднимает руку, заглушая его жестом. Голос застревает в горле, словно свинцовый шар, тянет вниз, придавливает трахею. Это её вина. Её ответственность. Она должна сказать это сама. Она должна сделать этот выстрел. — Твоя мама… она… — слова даются, как выдирание собственных ногтей плоскогубцами. Словно иглы в десну. — Больше не с нами. Малышка моргает, медленно, безразлично. Она будто пытается разобрать звук, уловить его смысл, распознать задум. — Но где она? Вай закрывает глаза на секунду, сердце подвешено на ржавой проволоке. — Она там, где твой отец. Мёртвое молчание растекается, заполняет стены, покрывает пол, цепляется за воздух, проникает в лёгкие липким туманом. Лёд прокатывается по позвоночнику, взбирается по затылку, смыкается на горле ледяным ошейником. Пальцы теряют чувствительность. Пот липнет к коже, размывается в складках рубашки. Лизи не двигается. Не плачет. Даже не хмурится. Она просто… принимает. Как будто всегда знала. Как будто этот день был запланирован с самого её рождения, вписан в хрупкие детские кости, прошит в кукольные пальцы, запечатан в синяках под глазами. Смирение. Оно разливается в воздухе липким, приторным мороком. Смерть для неё — не шок. Не откровение. Не трагедия. Это будничность. И это самое страшное. Вайолет смотрит на неё и чувствует, как её кишки подобно старой, прогнившой ткани рвуться. Убитые, обездоленные, сломанные. Сироты. Этот проклятый город плодит их, как плесень на гнилом хлебе. Одна из них сейчас сидит перед Вай. Маленькая, хрупкая, с мёртвым светом в глазах. И не понимает, что должна чувствовать. Но Вайолет понимает за неё. Слишком хорошо. Она сама была на этом месте. Оформление протокола — как подводное течение, засасывает в вязкую безразличность. Голоса глухие, белый шум заполняет череп, все движения словно через толстый слой стекла. Холодные пальцы на бумаге. Чернила, которые уже не имеют смысла. Органы опеки приезжают через час. Лизи уводят, как тень, как призрак, который и не существовал на самом деле. Вай смотрит ей вслед, но не видит. Всё плоское. Размытое. Ушедшее в серость. Она вышла на улицу, вцепилась в холодный металл поручня так, что костяшки побелели. Мороз разъедает кожу, но она не чувствует. За спиной что-то бормочет Джейс. Голос хриплый, усталый, безжизненный. — Ты не могла ничего сделать. Вай слышит это. Но не принимает. Слова Джейса – пустой звук, бесполезный и отвратительно успокаивающий. Она не хочет этого. Не хочет ебаного спокойствия. Оно ложь, такая же, как всё остальное в этом городе. Молча срывается с места, исчезает в кривых улицах, в разложении, в жирном дыхании канализационных труб, в гнилой мокроте подворотен. Просрала всё, что только можно. Не нашла того мужика. Не уберегла эту женщину. Не спасла ребёнка. Ошибки теперь не абстрактны. Они не просто дела из папки, не просто буквы в отчётах. Они имеют форму. Тонкие пальцы, сжимающие голень матери. Глаза, что не заплакали. Голоса в голове грохочут, как бешеные набатные колокола, как сирены, что не выключить. Не спасла. Не спасла. Не спасла. Внутренности, будто перевернулись, слиплись в один плотный, разлагающийся ком. Хочется рвать, но рвота не идёт. Хочется заорать, но горло сковано стальной цепью. Ей нужно выпить. Выжечь трахею виски, чтобы больше ничего не чувствовать. Напиться до чёртовой рези в глазах, до потери контроля, до того, как утро перестанет существовать, до момента, когда всё, блядь, исчезнет. Тащить сигареты одну за другой, так чтобы дым забился в лёгкие, сожрал изнутри, чтобы кашель вырвался наружу со сгустками крови, с красными каплями на языке. И так по кругу. Пока тело не сдастся. Пока разум не откажется работать. Пока мир не схлопнется в один тихий ваакум. Пока не останется только её любимая… пустота. Дверь скрипит, словно возмущается. Вайолет толкает её плечом, заплетающимися шагами пересекает комнату, будто корабль, вломившийся в шторм. Стены давят, воздух сворачивается в тугой выхлоп, и каждая секунда звучит как приговор. Холодильник хлопает, бутылка выскальзывает в руку. Гладкое стекло ледяное, как могильная плита. Крышка слетает на пол. Горлышко прижимается к губам. Глотки жадные, грубые, резкие. Бурлящая жидкость обжигает гортань, растекается по венам, как растворённый керосин, но не спасает. Не глушит. Не стирает. Ничего не стирает. Горло судорожно сжимается, часть виски проливается, каплями стекая с подбородка на помятую рубашку. Руки дрожат, дыхание рваное. Она давится, но продолжает глотать, пытаясь утопить в алкоголе этот противный, ледяной ком в груди. Но иглы в сердце остаются. Они глубже, они становятся частью её, пронзают каждую клетку, разрастаются. Они тут навсегда. Стоит моргнуть, и перед глазами снова этот детский взгляд, пустой, бесконечный, набитый молчаливым ужасом. Она хватает себя за грудь, вжимает пальцы в плоть, пытаясь выскрести изнутри боль, выгрызть её ногтями, выдрать вместе с плотью, дотянуться до самого нутра и раздавить её, перемолоть в труху. Боль гнездится под рёбрами, ввинчивается в позвоночник метастазами. Бухло никак не помогает. Спирт льётся внутрь как вода, но не смывает эту проклятую вину, не растворяет её в крови, не превращает в забытьё. Если бы только… Если бы только она могла… Если бы она была сильнее. Умнее. Жёстче. Если бы нашла его раньше. Если бы спасла. Теперь в мире стала на одну мёртвую женщину больше, а в глазах ребёнка — на одну тень глубже. Там, где должна была быть мать, теперь зияет пустота, тёмное пятно, холодное и безвозвратное. Вайолет чувствует, как нечто темное и рвущееся внутри наконец прорывается наружу. Бутылка взлетает в воздух и разлетается в стену тысячей осколков. Брызги стекла рассыпаются, капли спирта оставляют тёмные пятна на обоях. Но этого мало. Слишком мало. Старая, хреновая древесина. Руки хватают его, крушат, опрокидывают, сбрасывают всё, что попадается под пальцы. Бумаги, книги, лампа — всё разлетается в хаотичном вихре. Каждый удар — будто выброс рвущегося наружу зверя, каждая трещина в мебели — словно попытка сломать что-то внутри себя, что-то невыносимо ноющее, живое, что не хочет подыхать. Костяшки разбиты в мясо. Кожа содрана, алые разводы крови смешиваются с пылью на полу, стекают тонкими линиями по запястьям, заполняют трещины в коже. Воздух в комнате вязнет в гари дешёвого алкоголя, запахе старой пыли и железистом привкусе боли. Она кричит с такой силой, что связки рвутся в клочья, как нитки в дерьмовой ткани. Кричит, пока в ушах не звенит набатом от собственного же голоса. Кричит, пока не начинает кашлять кровью. А потом… Потом тишина. И слёзы. Густые, жгучие. Горькие, как старое вино. Они текут вниз, по щекам, по губам, но Вай их не чувствует. Она жмурится, стискивает зубы, но поток только усиливается. Это лавина. Эту грёбанную плотину прорвало. Столько лет без слёз, без никчёмной жалости к себе. Но теперь всё выливается наружу. С хриплым всхлипом, со рваным дыханием, с тем бесконечным мраком, который теперь её наверняка сожрёт. Ноги подкашиваются. Она цепляется за край тумбы, но сил удержаться нет. Изувеченная, истерзанная собственной беспомощностью, падет на колени прямо в чёртов хаос. И никто. Никто не подаст руку.