Devil’s pool

Сотни. Тысячи. Они лежат на поверхности, как спелые плоды, гниющие под равнодушным небом. Озеро, когда-то глубокое и тёмное, теперь почти не видно – утоплено телами, проглочено их холодной плотью. Одни ещё свежие, с бледные, застывшие в последнем, немом ужасе. Другие – чёрные, разложившиеся, вспухшие, словно отравленные водой, их кости покоятся под слоем дряблой, отслоившейся кожи. А дальше – пустые каркасы, обглоданные временем, с тонкими паутинками треснувших суставов. У них нет лиц. Но Кейтлин помнит каждого. Память о них не живёт в сердце – у неё его нет. Не грызёт совестью – её она похоронила ещё три сотни лет назад. Но в её голове, в изношенном, треснутом механизме разума, запечатлён каждый их взгляд, каждый захлебнувшийся крик, каждое короткое, полное ужаса осознание – это конец. Она знала, что они придут. Они всегда приходят – стоит только погрузиться в транс. Не сон, нет. Сон – это человеческое. Это погрешность их хрупких тел, им необходим отдых, их умы трескаются под весом дней. Вампиры не нуждаются в этом. Их разум подчинён иному ритму. Их отдых – это статичная бездна, в которую они погружаются лишь тогда, когда тишина становится слишком громкой. И тогда они оказываются здесь. Среди тех, кого убили. Мёртвые – идеальные хранители покоя. Лес замер. Небо застыло, тяжёлое, безликое, беззвёздное. Ветра нет. Птицы не каркают. Листва не шелохнётся. Здесь нет жизни. Только отражение луны, дрожащее на воде, как глаз слепого Бога, смотрящего на эту картину безразличием, неподвластным разуму смертных. Так было всегда. Так и должно быть. Но сегодня что-то пошло не так. Равномерное, тягучее марево этого мира вдруг нарушает нечто чужеродное. Запах. Живой. Тёплый. Людская плоть. Кейтлин медленно поднимает взгляд от чёрной, гладкой глади воды. На берегу стоит фигура. Она не должна быть здесь. Её здесь быть не может. И всё же… Она там. Где ночь смыкает свои когти над землёй. Где не должно быть дыхания, не должно быть сердца, не должно быть тепла. Она стоит, окутанная лентами дыма, как мираж, как призрак, как разлом в её вечной, нерушимой тишине. Вайолет. Живая. Настоящая. Дыхание её горячее, пульс гремит в висках. Она не смотрит на воду. Но если бы посмотрела — если бы заглянула в её бездонную, маслянистую чёрную гладь — она увидела бы, что прячется в этом городе, что ползает под его ночным покровом, что рождается из его гнили. И она бы сбежала. Но Вай не убегает. Она стоит на берегу, в окружении теней, спокойно, расслабленно, слишком живо для этого мёртвого места. Дым от сигареты лениво извивается в неподвижном воздухе, не подхватываемый ветром, словно сам боится потревожить эту тишину. В её глазах нет страха. Нет брезгливости. Нет ужаса, который она должна была бы испытывать, глядя на море утопленников. Она смотрит на Кейтлин. Прямо. Тепло. Так, что даже это проклятое, вечно мёртвое озеро готово воскреснуть под её взглядом. И вампирша не понимает. Почему? Но прежде чем она успевает заговорить, Вай двигается. Просто поднимает руку и указывает… На её грудь. Брови медленно ползут вверх. Грудь? Она переводит взгляд вниз — и что-то сжимается внутри. Тук. Тук. Тук. Она не верит. Не может быть. Сердце стучит. Как будто… впервые. Кейтлин судорожно хватается за себя, вжимает руку туда, где раньше было только пустое эхо в груди. Но теперь там ритм. Он медленный. Он набирает ход. Он толкается в запёкшихся венах, проходит по давно мёртвым артериям, выжигает их изнутри жаром, которого не было уже триста чёртовых лет. И нарастает громче, сильнее. Она судорожно вдыхает — и воздух врывается в лёгкие как лезвие. Он режет её изнутри, пронзает каждую ткань, заставляет тело содрогнуться в болезненной судороге. Нужно дышать быстрее, больше, режче. Иначе она умрёт. Но… Разве она уже не мертва? Ноги ослабевшие подкашиваются. Глаза застилает мутная пелена. Всё тело дрожит, пальцы вцепляются в себя, пытаясь нащупать прежнюю пустоту. Но её нет. Больше нет. И тогда вампирша поднимает мутный, неверящий взгляд. Вай стоит перед ней и улыбается. Так… просто. Так непосредственно легко. Так искренне, что уголки её глаз собираются в мелкие морщинки, а губы растягиваются в улыбке, какой Кейт никогда раньше не видела. Как будто всё правильно. Как будто так и должно быть. И всё рушится, словно на выцветшем холсте, смытом дождём. Озеро исчезает. Трупы тонут в пустоте, исчезая в чёрных недрах сознания. Вайолет рассеивается, тает в тумане, как мираж, как несбывшаяся надежда. Но звук остаётся. Глухой. Настойчивый. Не её. Тук. Тук. Тук. Чужой ритм режет рассудок, продолжает стучать в кости, словно чья-то невидимая рука выбивает по рёбрам древнюю мелодию, которой никогда не существовало. И Кейтлин открывает глаза. Кресло. Глубокое, массивное, словно отлитое из самой ночи. Книга в разомкнутых пальцах. Дрожащее пламя камина отбрасывает алые блики на резной деревянный столик. Бокал с густым, насыщенным багрянцем. Всё, как сотни лет подряд. Она медленно поднимает руку и прикладывает ладонь к груди. Пусто. Как и должно быть. Как и было всегда, как и останется… Или нет. Там, где веками царил мороз, где даже смерть не оставила после себя ничего, кроме бездны, теперь что-то теплится. Неестественное, чуждое, невозможное. Оно тлеет в глубинах её сущности, мягко, обволакивающе, мерзко. Оно не имеет права здесь быть. Вампирша вдавливает пальцы в кожу, в кости, в мёртвое ничто, которое вдруг отозвалось. Она медленно закрывает глаза и вдыхает полной грудью, будто надеется снова ощутить ледяное оцепенение, но… В её проклятой, вымершей груди, больше не холодно. И если это не сила сверхъестественная, не искажение законов её натуры, не трещина в самой сути вещей, тогда что? Что, чёрт возьми, ты со мной сделала, Вайолет?