Devil’s pool

Морг вонял не смертью. Смерть была бы даже кстати — у неё хотя бы был вкус. А тут стоял запах сырости, кислоты и старого спирта, которым когда-то полоскали рты или убивали микробов, смотря по настроению. Формалина тут не водилось: городской бюджет предпочитал наливать мэру, а не бальзамировать отбросов. Воздух был таким, будто кто-то смешал уксус с гнилью и дал настояться. Вайолет это уже не трогало. Морги — как дешёвые бары: сначала воротит, потом привыкаешь. А потом и вовсе перестаёшь замечать. Джейс рядом напрягся, стал ступать осторожней, будто боялся наступить на чей-то остаток жизни. Он был ещё свеж, не оббитый временем. Щенок, которого впервые вывели на поводке в настоящую тьму. А Вай — нет. Вай была старая гончая. Такая, что знает запах смерти не понаслышке и может различить оттенки — кто умер быстро, кто медленно, кто сам захотел. Под серыми простынями — десяток тел. Просто трупы. Просто ещё одни куски мяса. Дворняги, вшивые, забытые. Но среди них был один. Один, ради которого она пришла. Лежал на краю, на голом металлическом столе, как проклятие, от которого уже нельзя отвернуться. Голый, синий, неподвижный — он бросался в глаза так, как бросается в глаза то, что не вписывается. — Личность установить удалось? Вайолет говорила не громко, но в морге даже шёпот звучал, как автоматная очередь. — Всё та же, — отозвался голос из глубины зала. — Ни "здравствуйте", ни "как дела". Только труп и вопрос в лоб. Матильда вышла из-за ширмы, не торопясь. Высохшая, как прошлогодний стручок, с голосом, будто она курила уголь. В морге она была с тех пор, как сама смерть туда устроилась на работу. Детектив знала её давно. Дольше, чем хотелось бы. — Томми Бишоп, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Тридцать три по документам. На вид — больше. Гораздо. Мертв около трёх дней. Вай сжала челюсть. Её лицо ничего не выдало, но внутри кольнуло. — Причина? — коротко. Матильда надела перчатки, дёрнула тело за подбородок. Послышался неприятный хруст. Такой, что слышишь не ушами, а где-то в желудке. — Шею свернули. Не трещина, не удар. Полностью, нахрен, свернули. Чистый, чёткий излом. Это либо мастерски выебанный борцовский приём, либо кто-то решил, что проще скрутить голову, чем врезать ножом. — Профессиональная работа? Может быть, — Вайолет кивает на шею мертвеца. — А это что? Собака изголодалась? Или развлекался кто? Матильда фыркает, как будто вопрос оскорбляет её лично. Берёт щипцы, поддевает плоть — та поддаётся, мягко, с каким-то мерзким хлюпом. Свет ловит рваные края, но они не такие уж рваные. Больше похоже на чью-то аккуратную работу, пусть и выполненную в спешке.. — Не собачья работа, — говорит Матильда. — Смотри: края ровные, будто их не порвали, а разрезали. Глубина есть, но ткани не разорваны. Такое не зубами делается. Это кто-то вцепился — и тянул. Сильно. — Человек или животное? Вай говорит медленно, словно взвешивает слова, пробует их на язык. Шея, разорванная в клочья — это почерк зверя. Но сломанная, провернутая, вывернутая до неестественного угла… Это почерк того, кто знал, что делает. Человека. Или чего-то другого. Матильда лениво проводит пальцами по коже мертвеца, словно гадалка, перебирающая карты Таро, будто в этих жилках, в этом мертвом теле есть что-то, что можно ещё выжать. — Я бы и сама хотела знать, — говорит она и отводит взгляд. — Но он уже всё сказал. Только мы пока не поняли, о чём. Вайолет цедит сквозь зубы: — Ты ведь врач, чёрт подери, а не гадалка, — Вайолет щурится, как от дыма. — Разбираться в этом — твоя работа. Матильда не обижается. Она слишком стара для этого и слишком давно возится с мёртвыми. — В том-то и дело, детектив. Это не вписывается в привычную картину. Тут всё как-то... не так. Она нажимает пальцами на шею, и края раны расходятся, будто подчиняясь. Вай смотрит. Картина перед глазами не складывается. Визуально — мясо, а по ощущениям — абстракция, которая не хочет объясняться. — И вот что странно, — продолжает Матильда. — Это не свежая рана. У Вай где-то в затылке отзывается злость. — Уверена? — На сто процентов. Видишь по краям? Потемнение — не от гнили. Это заживление. Вай молча кивает. Видит. Сейчас уже видит. — Значит, он был жив после того, как ему вспороли глотку? — Да. Жив. Сутки, может больше. А потом — кто-то решил закончить начатое. Детектив внимательно вглядывается в мёртвую кожу. Спавшиеся сосуды, мертвенная бледность, изломанная линия шеи. Чертовски правильный излом. Чертовски неправильное всё остальное. — Подытожим, — Вай говорит хрипло, будто всю ночь орала во всю глотку. — Ему вспороли шею, но он не сдох. А потом, через сутки, кто-то свернул ему голову. — Именно, — лениво соглашается Матильда, стягивая перчатки с влажным хлопком, снимая последнюю защиту между собой и этой мерзостью. Дерьмо. Всё, что она видит, — сплошное дерьмо, разложенное по полочкам. Только толку — ни одна не подписана. Она смотрит, прикидывает, но выводов нет. Мысли вязнут, как ботинки в сточной канаве. Вены мертвы. Крови нет. Просто нет. Как будто кто-то тщательно, без спешки, вычерпал её до последней капли. Почему не добили сразу? Зачем было тянуть? Кто так делает — и зачем? Матильда, как будто почувствовав её мысли, добавляет: — И ещё кое-что. Кожа бледнее обычного. Даже для мертвеца. Вены спавшиеся, как будто кто-то выжег их изнутри. Нормальной васкуляризации нет. Это либо острая анемия, либо массивная кровопотеря. Она готова уже разъебать лоб об ближайшую стену. Гребаный урод сдох от чёткого, выверенного проворота шеи. Но перед этим его кто-то обескровил. Намеренно. Смакуя. Какую хуйню она сейчас расследует? — То есть, мы ищем крепкого ублюдка, у которого фетиш на кровь? — говорит Джейс, пытаясь звучать уверенно, но голос у него подрагивает. — Таких тут хоть жопой жри, — отзывается Матильда, безразлично пожимая плечами. Вайолет проводит рукой по лицу. Толку — как с тряпкой по плесени. Дело липнет. Не отскребёшь. Щелчок зажигалки, сигарета ко рту. Вдох. Дым забивает смрад, но не надолго. Она задумчиво щурится, вглядываясь в пустые глазницы трупа, как будто тот мог ей ответить. — Значит, если это связано с остальными пропавшими… Детектив не закончила. Не было нужды. Все всё поняли. Это он. Тот, кто охотится в этом городе, пока остальные делают вид, что здесь всё под контролем. Тот, кто живёт у неё в голове с той самой первой пропажи. И, судя по всему, теперь он начал показывать свои трофеи.