Devil’s pool

Правда — это то, с чего всё начинается. Но с ней же всё и заканчивается. Её ищут, как святой грааль, а находят — как нож в печень. Вай знала это. Чувствовала на уровне мышц и сухожилий. Правда редко приносит облегчение. Чаще — ощущение, будто тебя раздели до гола и заставили смотреть в зеркало под лампой для допросов. Она сидела в углу бара, словно за стеклом, отделённая от всего этого липкого, дребезжащего мира. Вокруг — стандартный фон: заторможенные пьяницы, официантка с вбитой в позвоночник усталостью, Мёрфи, терзающий стакан, как будто пытался стереть сам факт его существования. Но всё это — фон. Декорации к спектаклю, где она всё равно играла главную роль. А сцена была одна — снова и снова: плоть, кровь, пустота. Кто-то охотился. Кто-то получал от этого удовольствие. И с каждой новой жертвой Вайолет чувствовала, как этот кто-то всё глубже врастает в неё. Как будто он уже внутри. Как будто он всегда был. На фото — глотка, будто её драли зверьём, а потом доделывали по-человечески. Хищник? Маньяк? Всё сразу? Ответов не было. Только труп. И упрямый взгляд, который продолжал в него врезаться, как будто в мёртвом мясе был хоть какой-то смысл. — Ты уже целый час сверлишь этот снимок. Чего ждёшь? Прозрения? — Джейс вальяжно опирается на стол, ковыряет ноготь ножом. Спокоен, будто это не дыра посреди разложения и табачного вонища, а кафе с видом на набережную. — Поясни, какого хуя ты за мной увязался? — Вай смотрит на него не мигая, голос ровный, но внутри всё трещит. Он щёлкает языком — раздражающе спокойно. А потом бросает: — Не тебе одной в этом вариться. Пустые слова. Он ничего не понимает, и вряд ли поймёт. Но улыбается. Хлопает по плечу. Как делал всегда. Три года рядом. Три года крови, тумана, мертвецов. Три года, и он не озверел. Всё ещё держится. Может, зря. Детектив прикрывает глаза, сжимает виски. — Связи нет, — говорит она. — Один торчок. Другой — синий. Два убийцы. Насильник. И пара работяг. Все мужчины. Больше ничего. Разные, ничем не связанные. Кроме одной вещи — они теперь мешки с костями. — А если убийца баба? — лениво предположил Джейс, потягивая мерзкий кофе. — Ну, типа местная фем-фаталь, сносит головы мужикам, которые её обидели? Вай закатывает глаза. Фаталь, ага. — Ты только что выдал полный бред. Женщины не убивают так. — Зато звучит красиво, — усмехнулся он и поднял руки, как человек, сдающийся без боя. — Знаешь, детектив, — протянул он, — бывают такие женщины... Она знала. Сейчас одна из них плавала в её голове — холодная, гибкая, словно верёвка, обвившаяся вокруг шеи. Вай глубже затянулась дымом, пытаясь стереть этот образ, но он въелся в неё, как горький виски в кровь. Фотографии, отчёты, разбросанные бумаги — весь стол захлёбывался этой бессмыслицей. Ещё один тупик. Ещё один грёбаный лабиринт без выхода, без минотавра, которого можно было бы пристрелить и наконец закончить эту комедию. Сжечь бы всё — город, отчёты, эту ночь, этот бар, и себя вместе с ними. — Срань господня… Голос Джейса — тихий, но в нём странный оттенок. Смесь из удивления, тревоги и… чего-то ещё. Детектив даже не сразу реагирует. За весь день дело сожрало ей мозги, и она уже не могла отличить важное от фонового шума. Но тут всё изменилось. Бар вдруг замер. Всё исчезло: гул голосов, липкий смех, даже музыка — будто её зажали в комок и вытолкнули вон. Осталась только плотная, удушливая тишина, от которой зудело под кожей. — Ты чего? Призрака увидел? Она подняла взгляд. Джейс уставился на вход так, словно в нём открылась бездна. Челюсть приоткрыта, пальцы сжаты, плечи — напряжённая дуга. Вайолет развернулась, чтобы понять, на что он так смотрит. И Вай следует за его взглядом. И умирает. На грудь словно швырнули гирю. В затылке кольнуло, по позвоночнику прошёлся ледяной плеск, и в груди вспыхнуло — жарко, резко, будто старый шрам решил снова заговорить. Кейтлин. В центре этой паршивой, прокуренной дыры, как сердце чего-то опасного, гниющего, но до жути красивого. Вся в чёрном, атлас струился по ней, будто знал, как делать это правильно. Платье обтягивало так, что даже у алкоголя пересыхало в горле. Разрез на бедре — вызывающе откровенный, чулки с кружевом словно напоминали, что даже ловушка может быть изысканной. Перчатки — не аксессуар, а изящная маска для рук, которые наверняка умеют делать очень жестокие вещи. Плечи открыты. Шея — гладкая, безупречная, как у женщины, которая не просто чиста, а словно стерильна. Ни следа чужих прикосновений. И, чёрт возьми, именно это выводит Вайолет из равновесия. Потому что ей хочется — нет, не коснуться, а оставить метку. Содрать с неё этот лоск, как кожу с фрукта, слишком спелого, чтобы не лопнуть. Она двигалась, как будто ей не нужно напрягаться, будто законы притяжения работают на неё, а не наоборот. Грация, надменность, холод. Будто зашла не в бар, а на сцену, где её появления ждали все. И, мать его, ждали. Бар гудел секундой назад, но теперь здесь только глаза. Голоса утонули в этом движении. Мёрфи застыл с тряпкой в руке, как будто собирался ею отбиваться. Джейс уставился, как подросток на первый стриптиз. Даже не моргает. Но хуже всего — хуже, чем этот шок, чем тишина, чем жара в лёгких — это её взгляд. Её улыбка. Маленькая, тонкая, почти невидимая, но разрушающая всё. Будто она зашла в клоповник только затем, чтобы посмотреть, как крысы вытянутся в струнку. И когда она подходит ближе, когда её каблуки отсчитывают секунды, когда запах холодного жасмина и горького вина разливается в воздухе — Вай хочет выхватить пистолет и снести себе мозги. Потому что выдержать это — невозможно. Кейт останавливается у самого края стола и кладёт ладонь — медленно, намеренно, так, будто знает, что на неё будут смотреть. Запястье тонкое, даже болезненно хрупкое, но пальцы — уверенные. Такие могли бы врать, гладить, душить — не моргнув. Она наклоняется. Не слишком — ровно настолько, чтобы свет бара сполз по её телу, словно его к этому приучили. Губы приоткрываются, будто бы случайно. — Вайолет, — произносит она. Без лишнего пафоса. И всё встаёт с ног на голову. Вай вжимается в себя — незаметно, но полностью. Дышать тяжело, думать невозможно. Язык — лишний. Голова — пустая. Джейс реагирует первым. — Ты… кто такая вообще? А Кейтлин даже не удостаивает его движением. Только переводит взгляд — медленно, с той ленивой жестокостью, которую не купишь. Глаза скользят по нему, как по мусору. — Я не с тобой разговариваю, червь. Тон ровный, почти усталый. Как будто ей снова пришлось объяснять, что собакам не положено сидеть за столом. Джейс замолкает, не потому что не знает, что сказать. А потому что ощущение собственного ничтожества прибило его к полу. И тут шестерёнки у Вай наконец-то приходят в движение. Не мысль — скорее мускул. Она вскакивает — резко, злым рывком, хватает эту тварь за запястье. Кожа под пальцами гладкая, холодная. Идеальная. — На выход. Сейчас же. Голос срывается, но Кейтлин улыбается так, как будто услышала комплимент. Ни сопротивления, ни удивления. Только эта почти ласковая покорность — та самая, в которой всегда что-то не так. Вайолет тащит её через бар — быстро, зло. Пальцы впились в запястье, как кандалы. Джейс орёт что-то за спиной, но она его не слышит. Мир сузился до одного тела, одного запаха — жасмин, кожа, холод. Каблуки Кейтлин цокают по полу, и каждый звук — как пощечина. Не она идёт за Вай — Вай идёт за ней. Хотя держит её за руку. Теперь они вдвоём. На пустой улице. Воздух мокрый, с привкусом грозы. Легче не становится. Кейт останавливается, складывает руки на груди. Стоит, как будто вышла на балкон подышать, а не оказалась в глухом углу с человеком, который готов её разорвать. Вайолет почти плюётся: — Зачем пришла? По делу или просто решила пококетничать? Слова режут. Не в лицо — внутрь. Но Кейтлин не дёргается. Медленно поднимает руку. Касается щеки Вай — легко, как будто вытирает воображаемую пыль. Пальцы холодные. Всё в ней — холодное. — Одно не исключает другое, — говорит она. И в голосе у неё тот самый тон, от которого мужчины убивают, а женщины теряют голову. Манипуляция, ядовитая нежность, триггер, чтобы сорвать тормоза. Потому что Вайолет ненавидит её. И хочет. И, чёрт возьми, уже не знает, в чём разница. И тут Вай действует без раздумий, как в драке — удар первый, вопросы потом. Наручники захлопываются на запястьях, связывая их вместе. Один рывок — и Кейт уже рядом. Слишком рядом. Не на том расстоянии, где безопасно дышать. Не на том, где можно думать. — В этот раз ты не уйдёшь. Вампирша склоняет голову. В её взгляде — ленивое любопытство, как у кошки, уставившейся на дохлую крысу. Она чуть дёргает запястьем, и металл скользит по коже так легко, что становится стыдно за свои ассоциации. Вай сжимает челюсть — если бы не сдержалась, застонала бы. — Не знала, что ты так жаждешь быть привязанной ко мне, детектив. Она снова не сопротивляется. Стоит перед ней — воплощение того, чего Вайолет избегала годами: желания, страха, зависимости. Кейтлин делает шаг вперёд, бедро касается её. Всё по-прежнему — цепь, взгляд, тот же голос: — Ну, Вайолет… веди. И в этот момент Вай понимает — всё уже давно решено. И никакие цепи тут не помогут. Потому что настоящие наручники — внутри. И ключа от них больше нет. //// Как заставить себя говорить, когда язык — лишняя кость во рту, немая и чужая? Когда горло сжато, будто внутри встал ком — не из слёз, нет, — из грязного, вязкого желания и злости, перемешанных так, что уже не различить, где что. Кажется, если выдохнуть — выйдет крик. Или стон. Что страшнее — Вайолет уже не знает. Вай захлопнула дверь. Кейтлин осталась внутри. Без выхода. Потянула её за руку, втащила в комнату и толкнула на стул. Жёстко, без сантиментов. Как будто решала, кто здесь хозяин, и решила показать это с порога. Только вот она садится с достоинством. Как будто восседает на троне. Как будто этот затхлый угол — её сцена. Грязные стены, табачный гарь, липкий воздух — будто ничего не касается её кожи. Сияет, как чёртов слиток золота в куче говна. Вайолет стоит, глядя на неё, и ощущает, как внутри поднимается паника — не от страха. От бессилия. От желания стереть это выражение с лица. Эту лёгкую, ленивую усмешку, эту идеальную, ровную осанку. Она хотела бы услышать, как Кейт сорвётся. Зацарапает ей руки до крови. Чтоб с губ сорвалось хоть одно ебучее рычание, хоть одно проклятие, хоть что-то, что покажет, что она, блядь, живая. Тишина давила. Кейт молчала, как будто молчание — её любимая игра. И выигрывала она в ней чертовски хорошо. — Ты ведь не местная? Детектив опускается напротив, впечатывает себя в этот сраный стул так, будто решительно настроена не вставать, пока не выжмет из неё всю правду. — Смотря с какой стороны посмотреть. Сказала будто между делом. Как будто обсуждали погоду. Вайолет скривилась. Это не разговор. Это допрос. Или должен был им быть. А вместо этого — фарс. Она потёрла переносицу, будто там чесалось, хотя на самом деле просто не знала, куда деть злость. — Без этих твоих выкрутасов, — процедила она. — Мне надоело играть в шарады. Было бы проще: увидеть Кейт, подойти и, не моргнув, снести этой стерве лицо. Чтобы ни одной мысли, ни одного воспоминания не осталось. Но тело подвело. Пальцы предали первыми — онемели, задрожали. А потом сдалась и ярость, ушла куда-то глубже, растворилась в крови. Осталась только нестерпимая слабость. — Терпения тебе не хватает, Вайолет. И тон у неё такой, что не оставляет сомнений: она знает. Наклоняется вперёд, упирается локтями в край стола, и платье ползёт вниз по плечам, как вода. Чёртова гравитация. Вай смотрит, хотя зарекалась. Чулки, кружево, полоска тени между тканью и телом. Будто даже слышит, как шепчет ткань. Словно чувствует, как это могло бы быть. Вай сжимает челюсть. Было бы проще, будь Кейтлин просто красивой. Видала она красоту. Уличную, глянцевую, поддельную. Но эта — другая. Это — порок. Тот, что вгрызается в разум, заставляет хотеть на вкус. Вырвать её из реальности, впиться, разорвать — и уже не отпустить. Хочется схватить за бедро, сорвать эти чёртовы чулки и вонзиться туда, где всё идеально. Но она сидит, как прибитая. Вампирша смотрит на неё с каким-то странным вниманием, будто выискивает трещину в глазной роговице. А потом — резко, без предупреждения — переводит взгляд. Не на Вайолет. На шахматную доску. Пыльную. С отбитым углом. Оставленную, как свидетельство прошлого, богом забытого в этом хламе. О да, она уже предвкушает. Триста лет в запасе против упрямства, грубости и бутылки дешёвого виски, что всё ещё держится в крови у Вайолет. Она знает, как будет: сначала Вай хмурится, потом щёлкает пальцами по фигурам, как будто они виноваты в её проигрыше. Злость идёт по ней волной — медленно, но с перспективой на шторм. И это, чёрт подери, возбуждает. Кейтлин откидывается на спинку. Складывает пальцы — небрежно, почти кокетливо. Становится живым приглашением. Свет выхватывает её шею, как будто специально — она знает, под каким углом сидеть. — Сыграем партию? Вайолет моргает. Как человек, которому на секунду показалось, что всё это — галлюцинация. Она смотрит на доску, потом — на неё. И всё понимает. Поздно. — Ты думаешь, я тебя сюда притащила ради забавы? Мне нужны ответы. — судорожно выдыхает она, будто словила поддых Злить Вайолет — особое удовольствие. Почти искусство. Вампирша делает вдох, глубоко и неторопливо, втягивая не просто воздух, а всё, чем пахнет эта комната: злостью, потом, страхом, чем-то острым, почти телесным. — И ты их получишь. Потом наклоняется вперёд, словно предлагает сделку. Расстояние между ними — пустяк, одно движение, и всё изменится. Их дыхания путаются между собой, и становится неясно, кто из них дышит быстрее. Кто слабеет. Кто вот-вот сорвётся. — Если выиграешь, — тянет Кейт, и в этом голосе — приторная вежливость отравленного бокала. Она делает паузу. Обожает этот момент — когда слова повисают в воздухе, как лезвие над веной. — Но если выиграю я… Голос у неё стал ниже, гущe. Тягучий, как хороший коньяк, которым легко захлебнуться. — Ты станешь послушной девочкой. Слова заходят глубоко, соскребают остатки гордости с костей. У Вай будто отключаются колени — она едва удерживается на месте, и ненависть к себе за эту слабость вспыхивает с новой силой. Это звучит, как команда, которой её тело подчиняется быстрее разума. Она хотела врезать. Хотела схватить её за горло. Хотела услышать эти слова снова. Вместо этого тяжело выдохнула, словно взвалила на себя мешок кирпичей. Попыталась выровняться, собраться — но в этой комнате желания метались, как пули рикошетом. — Нет, — прошипела она. — Если ты немедленно не начнёшь говорить, я... — То что? Кейтлин перехватывает её слова с ленивым, почти сальным пренебрежением, как будто знает, чем закончится разговор — и ей это даже не особенно интересно. Облизывает губу — не потому, что это сексуально, а потому что знает, как действует на Вайолет. Потому что это власть, заключённая в движении языка. — Пристрелишь меня? Откидывается назад с идеальной грацией, спина выпрямлена, подбородок чуть приподнят — будто позирует для обложки. Спокойствие на ней сидит, как дизайнерское платье. — У тебя даже основания нет, чтоб меня тут держать. Вай стиснула кулаки так, что кожа натянулась на костяшках. Она знала, что это правда. Каждое чёртово слово. — Я вообще-то иду тебе навстречу, — Кейтлин улыбается — тонко, почти сочувственно, Вот ведь стерва. И снова была права. Как ни бесило, но была. Вайолет давно перешла черту — с законом у неё теперь такие же отношения, как у пьяницы с будильником. Могла бы прямо сейчас загреметь за превышение, за нарушение процедуры, за всё. Но не гремела. Потому что она всё ещё была копом. И именно это, а не мораль, удерживало палец от курка. — Хорошо. Одна партия. Она не сдавалась — просто отступала на шаг, чтобы ударить в нужный момент. Кейтлин это знала. И всё же усмехнулась: победа уже щекотала нёбо, даже если фигуры ещё не тронуты. Вайолет потянулась к полке. Пальцы чуть дрожали. Доска была старая, с трещинами в углах и вмятинами от слишком решительных побед. Чёрные и белые клетки смотрели в потолок, как два старых врага, которых посадили за один стол и велели молчать. Вай сжала их, будто хотела раздавить, но не решалась. И пережде чем она успевает разыграть их, Кейтлин остановила её движением запястья. Без спешки. Просто вовремя. И попала точно в цель. — В этом нет необходимости. Её пальцы обжигают, хотя холодны. Тело не реагирует сразу. Только потом — тонкий дрожащий отклик. Кейт даже не давит. Она просто есть. Это всегда работало. — Ты можешь играть белыми. Скулы Вай свело. Она молчала, но взгляд говорил, что ещё не закончено. Ни черта не закончено. Они расставляют фигуры. Кейтлин видит, как детектив поправляет ладью — машинально, точно делала это сотни раз. Что-то в этом жесте было старым, как забытый страх. Может, сама Вай этого и не понимала. Кейт — понимала. Она чувствовала, как та ненавидит эту партию. Как сильно она хочет разорвать её зубами. Но вот неожиданность. Кейтлин хочет того же. Они смотрят друг на друга. Слишком долго. Слишком прямо. Как перед выстрелом. Кто-то обязательно дёрнет курок. Вопрос в том — кто первая. Первый ход. Игра началась.