Devil’s pool

Грязный ублюдок. Вшивый ублюдок. Вонючий ублюдок. Кто угодно. Лишь бы разорвать, вгрызться, выдрать плоть, испить до последней капли. Кейтлин мчалась сквозь ночь — не женщина, не тень, даже не зверь. Ближе к голоду, что принял форму тела. Ближе к ярости, которой больше некуда деваться. Всё слиплось в голове — сухой хруст костей, пульс на чужой шее, кровь Вайолет. Вкус на губах, которого не было, но которого хотелось. Это должно быть невыносимо. Но это хуже. Это немыслимо. Как бешенство. Как инстинкт, который нельзя заглушить, нельзя контролировать, нельзя отрицать. Она сворачивает в переулок. Свет гаснет за спиной. Здесь нет ни глаз, ни голосов. Только мусор, вонь, гниль. И кто-то, кто ещё дышит. На куче битого стекла валяется тело. Мужчина — если его можно так назвать. Перегар, моча, химия в венах. Раньше Кейт таких не трогала. Раньше у неё были правила. Выбирать, контролировать, уносить подальше. Охота — не свалка. Но сейчас — не раньше. Сейчас всё иначе. Сейчас — плевать. Её собственное тело предаёт её, в голове только одно. Крысы жрут дерьмо. И сегодня она одна из них. Как и все эти вонючие, убогие людишки, неспособные совладать с собой. Всё, что она презирает. — Подъём, чернь! — бросает она, и каблук с хрустом врезается в лицо. Мужик дергается, бормочет — невнятно, почти машинально. Кейтлин брезгливо морщится. Он даже умереть как следует не может. Сдохнуть в тишине, в собственной моче, затекшей под рёбра, без зрителя, без боли — было бы слишком просто. Так не пойдёт. Он должен понять. Увидеть, на что променял свою жизнь. Почувствовать — кожей, дыханием — последние секунды. Вкус ужаса перед тем, как всё кончится. Вот тогда — да. Тогда смерть приобретает вкус. Глаза жертвы дёргаются под веками. Сознание возвращается, медленно, вязко. Кейтлин хватает его за шиворот, рывком поднимает — он легкий, как тряпка. Рвёт рубашку. Клок ткани летит в сторону. Проклятый воротник — всегда ненавидела воротники. — Чего?! Блядь, что тебе надо?! — сипит он, пытаясь вырваться, но слишком вяло, с ленивым похуизмом, от которого ещё больше воротит. Кейтлин прищуривается. Чеканит стальным голосом каждую букву. — Как же ты мне противен. Она ждёт страха, паники, жизни. Но он — тормоз даже в собственной смерти. Отстаёт на пару секунд даже от собственной агонии. И это злит сильнее всего. Крышка терпения хлопает. Кейтлин вонзается зубами в шею — резко, грубо, без сантиментов. Не ужин, а расправа. Кровь бьёт тёплой волной — мутная, перегорелая, с привкусом железа и чего-то гниющего. Такая же, как он сам. Так пахнет дно. Обычно она осторожна. Почти изысканна. Но не сегодня. Она разрывает, вгрызается, пьёт, как животное, пачкая губы, подбородок, горло. Мужик захлёбывается, дёргается, его конечности судорожно извиваются, но не от силы. От ужаса. Его последний вскрик — вот единственная стоящая вещь в этой трапезе. Но даже он не приносит удовлетворения. Обычно ей хватает одного. На несколько дней. Этого — нет. Он пустой. Бесполезный. От крови — тошно. Кейт со злостью швыряет бездыханное тело прочь. Всё неправильно. Импульсивно, глупо, не по правилам. Не так она охотится. Не так ест. И всё из-за одной женщины с тоскливыми глазами. Эта мысль жжёт хуже, чем паршивая кровь на губах. Её губы всё ещё липкие. Она смахивает кровь рукой, как пытаясь стереть и вкус, и слабость. Хватает несколько мусорных мешков, накидывает их на тело, пряча следы. Позже вернётся. Приведёт в порядок. Сейчас не до того. Ветер доносит до неё звуки, и в голове вспыхивают неоновые вывески бара. Громкий, грязный, полный падали. Там есть еда. Охота продолжается.