Devil’s pool

Дверь поддалась, как старый пьянчужка, готовый рухнуть в канаву. Запах табака, перегара и заплесневелых стен мгновенно окутал пространство, словно туман, просочился в каждый угол, впитался в пол, потолок, сам воздух. Квартира выглядела так, будто её последний раз убирали лет десять назад, но Вай это волновало меньше всего. Она не думала ни о пыли, ни о пустых бутылках, ни о заваленном всяким дерьмом столе. Она думала только о кресле. Которое, к счастью, не отказало ей в этом удовольствии. Едва рухнув в него, Вай нащупала первую попавшуюся бутылку виски и тут же глотнула. Чистая терапия. Аптечка? Кому нахуй она нужна? И только сейчас Вайолет поднимает мутный взгляд на "спасительницу", которая почему-то до сих пор не свалила. Стоит у входа. Как будто оценивает, стоит ли заходить дальше, или её идеально отполированные туфли просто расплавятся от этого клоповника. — Чё ты зависла? — пробормотала детектив, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Если хочешь меня ограбить, то удачи, дорогуша. Тырить тут нехуй. Она ожидала реакции — раздражённого фырканья, укола, грубой шутки. Но Кейтлин даже не дёрнулась. Только лениво скользнула взглядом по комнате, словно картина жалкой жизни перед ней была чем-то вроде искусства упадка. Ни капли удивления. Ни брезгливости. Только лёгкое, почти незаметное пренебрежение. Под плащом темнело длинное платье. Готическое, чертовски старомодное, но сидящее на ней так, будто ей его сшили лет триста назад специально под неё. Тонкая талия, бледные, будто из мрамора выточенные ключицы, шея, за которую, наверное, убили бы художники эпохи Возрождения. И лицо. Чистые линии, идеально ровные брови, аристократический нос. А эти глаза… Они даже не были просто голубыми или серыми. Это был лед. Бездонный, бесконечный, с отголоском чего-то древнего, холодного, чужого. Холод, от которого по спине пробегает что-то непонятное. Вайолет не знала, что именно, но всё это выглядело неестественно. Не из этой жизни. Она глотнула ещё виски и лениво пробормотала: — Ты что вообще в этой канаве забыла? Она сомневалась, что эта женщина, выглядывающая отсюда, как графиня с портрета, забыла в этом городе хоть что-то. Действительно ли она хотела убить её тогда, в том смердящем переулке? Грёбаная аристократка, божество среди черни, стала бы тратить время на такое бессмысленное преступление? Детектив слишком в хлам, чтобы осмыслить хоть что-то. Вампирша слегка приподняла бровь, словно этот вопрос её действительно позабавил. — Помогла донести твою тушу, как видишь. И уголок её губ чуть дрогнул. Лёгкая усмешка. Над чем? Над Вай? Над её жалкой квартирой? Да ради бога. Детектив хмыкнула, лениво прочёсывая пальцами спутанные, пропахшие дымом волосы. — Ага. Ясен хер. Мать Тереза. В тоне яд, раздражение, и вселенская усталость. — Ты всех людей в переулке зажимаешь? Или я просто ебать какой везучий случай? — Спутала тебя с крысой. Прямолинейно, без извинений, без оправданий. Кейт чуть склонила голову, словно внимательно изучала её. Под этим взглядом хочеться слиться с креслом. Рана в боку всё сильнее ныла, отдаваясь пульсом в висках. Помыться бы, конечно. Но сил нет. Главное — напиться до отключки. — И что, собираешься теперь тут стоять, как бревно? Или всё-таки свалишь к себе во дворец? Холодные, чёртово-надменные глаза Кейтлин всё ещё был прикованы к ней. Она должна была уйти. Но почему-то всё ещё не двигалась. — Есть чем обработать рану? — аристократка осматривается, и делает шаг внутрь, и даже этот жест выглядит грациозным, будто она не просто вошла в грязную квартиру, а перешагнула порог замка. Да уж, таким примадоннам точно не место в таких дырках. — Ага, щас. Дай-ка я в колокольчик позвоню, может, мой личный лекарь соизволит явиться. Голос её пропитан изнеможением, но насмешка живая, крепкая, цепкая, как её характер. Она делает долгий, медленный глоток, закрывает глаза, позволяя алкоголю растечься по телу. Вонючий, дешёвый, спасительный. Кейт на реплику никак не реагирует. Просто движется дальше. Тихо, мягко, неестественно плавно. Вай замечает, что она слишком близко. Слишком, чтобы не чувствовать её запах. Не резкий, не приторный, не тот, что давит, как у богачей, у которых больше денег, чем вкуса. Свежий будто лес после дождя. Будто солёный воздух далёкого моря. Будто ветер, гуляющий по горам. Вайолет никогда не была у моря. Никогда не видела эти ебучие горы, не чувствовала такого воздуха. И почему-то от этого становится не по себе. Она дышит глубже, почти жадно. А потом вспоминает, как она сама воняет как бомж. Потом, грязью, кровью. Дешёвым табаком. Но дамочка даже не морщится. Не морщится. И это её бесит. Но детектив не успевает ничего сказать. Потому что пальцы — тонкие, ухоженные, ледяные, с длинным острым маникюром, тянутся к её рубашке. Вай замирает. Глаза чуть расширяются. И прежде, чем она понимает, что к чёрту происходит, ткань уже ползёт вверх. Её кожа напрягается под прикосновением. Пальцы холодные, но кожа под ними горит. Будто их температуры не конфликтуют, а, наоборот, дополняют друг друга. Приятно, чёрт, слишком. приятно. Вайолет не двигается, не моргает. Не делает нихрена. Просто смотрит, выжидает, изучает. И вот тогда что-то происходит. Зрачки Кейт расширяются, брови хмурятся. Челюсть сжимается. Она затаила дыхание. Детектив это замечает, и на лице появляется ухмылка. — Что, всё так страшно? Она протягивает слова с издёвкой, хлипким мажорам наверняка плохеет от одного только упоминания крови. Вайолет не удосуживается даже посмотреть вниз. Не сводит глаз с этой неземной красоты, что склонилась к ней. И тогда Кейтлин... сглатывает. А потом через плотно стиснутые зубы угрожающе выдавливает: — Сиди смирно. И в следующую секунду отбирает у детектива бутылку и без единого колебания льёт алкоголь прямо на рану. Жгучая, резкая боль проносится по телу, заставляя Вай вздрогнуть и резко выдохнуть. — Ты что творишь? Бухло переводишь! — огрызается она, но голос больше раздражённый, чем злой. И тут происходит ещё одна херня, которую Вай, будучи пьяненькой и охуевшей от всей этой странной ночи, точно не ожидала. Эта вельможа, с невозможной грацией, просто рвёт рукав своего, наверняка ебически дорогого, платья и перевязывает ей рану. Никаких пафосных взглядов, никаких слов. Просто делает это. Её лицо остаётся холодным, сосредоточенным, отстранённым. Но дыхание — резкое, тяжёлое, почти сбивчивое. Будто она не просто заматывает рану, а разминирует грёбаную мину. Вайолет пристально смотрит на неё, ловя это еле заметное напряжение в тонких чертах лица. И тут что-то щёлкает внутри. Какой-то хер пойми откуда взявшийся тепловой толчок. Не от виски. Не от боли. Не от того, что она почти подохла в переулке пару часов назад. Другое. Что-то странное, липкое, неправильное. И прежде, чем её мозг успевает дать команду заткнуться, она уже говорит: — Вай. Кейтлин замирает. Её пальцы останавливают перевязку. Их глаза встречаются. Серое небо против ледяных глубин. Мгновение — и детектив понимает, что та изучает её. Но не так, как смотрят на людей. Так, как смотрят на явление. Как если бы пытались разгадать смысл грозы или понять, почему кровь пахнет так, как пахнет. Дама чуть приоткрывает губы. — Кейтлин. Просто, холодно, ровно. А потом, прежде чем Вай успевает что-либо сказать, прежде чем успевает додумать, прежде чем это щёлкнувшее внутри становится хоть чем-то понятным — Кейтлин уже исчезает. Словно её и не было. Остаётся только запах её духов, жгучая боль в боку и распахнутая дверь. И Вайолет вдруг осознаёт, что сердце бьётся слишком, слишком неровно.