Devil’s pool

Сегодня та самая ночь. Ночь, которая оставляет в горле сладкое удовлетворение и тухлый привкус разложения. Кровь этой падали чуть лучше выгребной ямы, но она всё равно теплая. Пока ещё. Оранжевые фонари мерцали, как последние искры жизни, дрожа на холодном ветру. В этом городе смерть никого не удивляла. Никто не рыдал по убитым, никто не искал пропавших. Здесь каждый знал, что в какой-то момент его просто сотрут, как пятно с дешёвого ковра, и всем будет похуй. Охота началась. Три столетия назад этот город был другим. Грязным, но живым. Теперь он — просто разложившийся кусок мяса, который уже никто не пытается оживить. Кейтлин была в этом районе так давно, что даже не сразу вспомнила улицы. Вроде бы всё то же самое: те же крыши, те же переулки, та же вонь тухлой надежды. Но что-то было не так. Что-то в воздухе — новая примесь в знакомом коктейле смрада и человеческой боли. Она неохотно вдохнула полной грудью. Запах нищеты. Запах отчаяния. Запах крови. Но не той, что ей нужна. Раз в несколько десятилетий Кейтлин позволяет себе воспоминания. То, как свежий вкус молоденькой девственницы оставался на губах. То, как в первые сто лет она ещё пыталась почувствовать что-то, кроме голода. Теперь — ничего. Старики, дети, отчаявшиеся бедняки. Больные, полумёртвые, прогнившие. Хлам. Она не брала их. Не потому, что жалела. Мораль, совесть, вина? Не смешите. Только усталые принципы, остатки какого-то кодекса, единственное, что отделяет её от слепой расправы. И даже не из-за чести, а из-за соображений безопасности. Ведь, как уже говорилось, до ублюдков никому нет дела. Эти ублюдки ведуют что в этом городе они хищники. Вампирша усмехнулась про себя. Сегодня она научит их, что значит быть добычей. Фигура идеальна — изящная, но опасная, как заточенный клинок, ныряет в глубь улиц. Рост выше, чем у большинства мужчин в этом городе. Что неудивительно — в этой яме, среди грязи и безнадёжности, никто не растёт по-настоящему высоким. Здесь воздух сам давит на плечи, сгибает людей пополам, забирает у них возможность расправить спину. Ледяные глаза лениво скользили по лицам прохожих. Вот этот? Нет, трус. Этот? Жалкий. Она двигалась сквозь поток людей, ловя их страх и безразличие. Здесь никто не смотрел в глаза, никто не пытался запомнить лицо. Отличное место для убийства. Скоро кто-то сделает ошибку. Она приглашает. Пусть попробуют ограбить. Пусть решат изнасиловать. Пусть дадут ей повод. Тогда искать не придётся. Делает ещё один шаг — и вдруг замирает. Что-то меняется. Воздух слаще. Сахарная пелена обволакивает её, дразня ноздри, запуская что-то глубоко внутри. Голод. Сколько веков она не чувствовала его так остро? Кейтлин медленно вдыхает. Этот запах… Он не похож на других. Её губы чуть приоткрываются, язык скользит по клыкам. Дёсны горят, но не от боли — от предвкушения. Ей нужно найти источник. Её тело двигается само, ноги несут её вперёд, быстрые, уверенные шаги. Она вынюхивает, пробираясь сквозь вонь города, игнорируя гниль, канализацию, кислый смрад дешёвого алкоголя и испорченной жизни. Жажда приходит редко. В этом городе ей нечего делать. Здесь всё давно протухло, истлело, сгнило. Даже кровь. Особенно кровь. Но этот запах. Его невозможно заглушить. Он ведёт её, зовёт, заставляет двигаться быстрее. Шаг, ещё шаг. Она поворачивает за угол — и видит. Бар."Старый Мёрфи". Перед входом, у столба, привязанная человеческая падаль — жалкий, побитый, воняющий перегаром и страхом. Но не он. Он не источник. Она снова делает вдох. Рядом с ним кровь. Свежая, горячая. И слишком, слишком сладкая. Взгляд Кейтлин медленно поднимается. Кто владелец этого божественного аромата? Голод скручивает горло. Скручивает нервы, сжигает нутро, разрывает каждую клетку. Голод, древний и всепоглощающий, требует своего. Кейтлин ощущает его каждой фиброй, каждым изгибом тела, каждым выдохом. Если она не впьётся в эту грёбаную шею прямо сейчас, если не вкусит этот сладкий, дурманящий аромат, то распадётся к чёрту на атомы, исчезнет в этой тухлой ночи, растворится в её чёртовом пустом мраке. Запах ведёт её вперёд, тянет, как невидимый поводок. Ещё ближе. Хищное предвкушение бурлит в венах, сжимается в животе. И вот она, его пульсирующая вена, глухой переулок, забитый вонью гнили, мочи и прокисшего виски. Там, в темноте, движется фигура. Хромает и спотыкается. Опирается о холодный кирпич, оставляя на нём влажные следы пота и усталости. Кейтлин мчится вперёд молниеносно. Жертва даже не успевает повернуть голову, как оказывается вжата в стену. Без шанса дёрнуться, без времени на осознание. Тёплое дыхание вырывается из раскрытых губ, затухающим эхом отдаётся в стенах. Шея не тонкая, не хрупкая. Но, чёрт подери, идеальная. Открытая, дразнящая, уязвимая. От неё тянется жар, он пробирается под кожу, прилипает к губам, затмевает рассудок. Пахнет спиртом, табаком, консервированной усталостью и нищетой. Всё это должно быть отвратительно, должно вызывать брезгливость. Но нет. Это только разжигает аппетит. Как вино, настоявшееся до самого совершенного вкуса. Клыки режут дёсны, рвутся наружу. Челюсть сводит судорогой. Кейтлин замирает, ловя ртом этот проклятый аромат, почти прижимаясь губами к горячей коже. — Отъебись. Голос хриплый, усталый, раздражённый. Но не испуганный. Кейт не двигается. Ждёт привычного — судорожного дёрганья, паники, страха, что будет сочиться из пор, перемешиваясь с потом. Но ничего этого нет. Она смотрит на неё так, будто её только что заебал очередной день. Так, будто вампирша — просто очередная проблема, с которой ей не хочется разбираться. Кейтлин поднимает взгляд. Кто ты? Кто ты такая, что пахнешь, как ебаная амброзия? Кто ты, что твоя кровь зовёт меня так, будто я проклята? Она смотрит в её глаза. И замедляется. Гроза. Холодная, густая, тянущая вниз, как омут в затянутом сером небе. Это не испуг. Это не отчаяние. Это не адреналин, не паника. Это тоска. Глубокая, жгучая, до костей. Чёрт подери, эта женщина стояла перед ней, истекая кровью, глядя, будто смерть уже давно — привычный собутыльник. Кейт стискивает зубы. Почему, чёрт возьми, она не может убить её? Её пальцы сжимаются сильнее. Одно движение. Один укус. Всего лишь одно. Но вместо этого она слышит: — У меня сегодня херовый день, сладкая. Давай как-нибудь в другой раз. Сладкая? Кейтлин усмехается. Блядь, если бы только она знала, насколько. Настолько, что приходится раздувать ноздри, сдерживая дрожь. Настолько, что она чувствует, как по венам катится жажда, как её нутро выворачивает, ломает, стирает грань. Ещё мгновение — и она разорвёт эту проклятую шею. — У тебя рана. Кровоточит. Голос Кейт резкий, чеканный, словно она пытается не просто сказать, а удержать себя словами. Не дать этому ощущению взять верх. Детектив фыркает в ответ, лениво проводя пальцем по разорванной ткани. Смотрит на запекшуюся кровь, будто это просто очередное пятно на одежде, а не клякса смерти, с которой начинается всё самое худшее. —Ага. Может, отпустишь уже? Кейтлин моргает. Не то чтобы она ожидала покорности или благодарности, но такой пофигизм... Он обезоруживает. Почти сексуален. Почему? Вампирша чувствует, как пальцы сами разжимаются. Она не приказывает себе отступить — тело делает это за неё, словно приняло решение первым. Она делает шаг назад, наблюдая. Как та тяжело дышит, как вцепляется в стену, чтобы не рухнуть. Она еле стоит. Пьяная, измотанная, раненая. И она пахнет лучше, чем кто-либо за последние триста лет. И вампирша до сих пор её не убила. Где-то в глубине мозга этот факт царапается, рвёт логику на куски, но объяснения нет. Есть только нежелание. Голод шипит внутри, требуя крови, требуя насыщения, требуя сломать её, просто взять, как брала всегда. Но она не двигается. Она стоит и смотрит. Как та пошатывается, стиснув зубы. Как пытается сделать шаг. Как мир перед её глазами кренится, едва не швыряя её в асфальт. — Ты не дойдёшь. Вай поднимает голову, встречает её взглядом — раздражённым, усталым, хриплым. — Да неужели? Может, ещё скажешь, что я выгляжу как говно? — Это очевидно. Детектив морщится, скалится, делает ещё шаг, цепляясь за стену. Второй. Третий — и ноги предательски подгибаются. Прежде чем она падает, Кейтлин ловит её. Чужая кожа пылает под пальцами. Пульс бешеный, скачущий под её ладонями. Кровь продолжает сочиться из раны, и она чувствует это. Как это зовёт. Как это манит. Как это сводит её с ума. Но она удерживает себя. Она вампир, мать его, а не голодная тварь. — Обопрись на меня. — Отвали. Глаза встречаются. И снова эта тоска. — Ты серьёзно ранена. Она говорит спокойно. Как если бы констатировала погоду. — И ты либо идёшь со мной, либо дохнешь как грязная шавка. Выбор за тобой. Слова, которых не должно быть. Вампир не предлагает помощь человеку. Это абсурд. И всё же вот она — стоит перед ней, сжимая её плечи, удерживая её, не позволяя ей упасть. Переулки глотают их, скрывая в темноте. — Не пойму, ты меня линчевать передумала или что? Голос у неё хриплый, тяжёлый, с намёком на недоверие, смешанное с изнеможением. Кейтлин чувствует, как слова дрожат в воздухе, сталкиваются с напряжённой паузой, прежде чем оседают в их общей тишине. — Если бы я хотела тебя убить, ты бы уже была мертва. Вай фыркает, но не замолкает. — Так какого хера ты всё ещё здесь торчишь? Невозможная, неугомонная, упрямая хамка. Вампирша делает вид, что задумывается, слегка склоняя голову набок, словно рассматривает любопытную вещицу. Но ответ очевиден. — Потому что мне так захотелось. — Охуеть объяснение. Вай приподнимает бровь, но её усталость выдаёт лёгкое покачивание головы. — Меня не волнует, насколько тебя оно устраивает. Швиряет Кейт ровно, безразлично, с видом горделивой примадонны. Детектив снова косится на неё, в глазах что-то шевелится — нечто, что Кейтлин не может пока разобрать. Но она точно чувствует этот взгляд. Ощущает, как он сдирает с неё холодную броню, как пытается добраться глубже. И ей, чёрт возьми, нравится это чувство. — Ладно, хер с тобой, но если хочешь убить — сделай это сейчас. Вампирша ухмыляется. Эта женщина — чистая глупость и чистая сила в одном теле. — Очаровательно. Ты удивительно много болтаешь для полужмурика. Она осторожно перехватывает её за талию, позволяя Вай закинуть руку на плечо. Женщина сначала напрягается, но потом тяжело выдыхает, сдаётся. Тепло её кожи пробивается сквозь одежду, и Кейтлин чувствует это каждой клеткой. Сердце Вайолет стучит быстро, слишком быстро. Её кровь всё ещё пахнет слишком сладко, слишком правильно, слишком… Голодно. Каждый шаг — это борьба. Они медленно движутся вперёд, виляя по переулкам, пропахшим тухлятиной и страхом. Этот город сожрал тысячи, но Вай всё ещё держится. Она сильная. И это… вызывает презрение. И необъяснимое восхищение. Где-то вдали воет сирена, но Кейт её почти не слышит. Всё, что сейчас заполняет её мир — это биение этого сердца, дыхание этой женщины и вопрос, который бьётся в её собственных рёбрах: Почему она до сих пор её не убила? Это странно. Она должна была быть уже трупом. Или, по крайней мере, задыхаться в собственном страхе. Но вместо этого — ирония, кислый юмор и запах, от которого даже у мёртвых начинают чесаться дёсны. Это неправильно. Это чертовски интересно. Кейтлин снова смотрит в эти серые, грозовые глаза, в это море перед бурей. Если однажды она её убьёт — это будет самая сладкая ошибка за все её триста лет.