Придуши Их Добротой, Курогири!

      Ночь того же дня находит Курогири в его грязноватой маленькой ванной, сияние светодиодной лампочки резко отражается от плитки. Курогири пялится в зеркало, и мальчик пялится в ответ.       Он юн – младше Томуры. Подросток. Явно старшеклассник, но Курогири кажется, что он ближе к третьегодке, чем к первогодке.       Но он все еще ужасно, ошеломляюще юн.       Что-то ползает в животе Курогири. "Наверное, личинки," — думает ехидная его часть.       Курогири полагает, что он может отчасти увидеть себя в этом мальчике. Его глаза, золотые, их мягкое, теплое сияние. Оно подходит теплому тону его смуглой кожи.       Но больше всего Курогири видит себя в его волосах. Тугие черные кудри, фиолетовые на концах, завиваются от едва чувствуемого ветерка. Он касается завитка, тянет его. Он не совсем похож на обычные человеческие волосы, но и на туман Курогири тоже. Это что-то между, что-то не совсем материальное и немного тревожащее своей влажностью. А еще они холодные, но, как уже понял Курогири, он весь холодный.       Его туман холодный. Его кожа холодная. Он холодный. Он прожил столько, потому что он холодный.       Лаборатория Уджико холодная, и улыбка Все за Одного холодная и-       Курогири холодный.       Он холодный, потому что мальчик в зеркале давно мертв. И Курогири вполне уверен, что он сам жив, но тело мальчика – это его тело, что значит, что он, Курогири, не имеющий своего собственного тела, которому достался какой-то ужас с чужого плеча, сам по себе тело – мертв.       И все-таки он делает глубокий вдох.       Он не знает, нужен ли тот ему, но все равно делает.       Задерживает дыхание.       Это успокаивает.       И он выдыхает.       В процессе он остро осознает неприятное ощущение назальной полоски на носу.       — В форме излучателя твоя причуда закладывает тебе нос, — объяснял Уджико, отпуская Курогири из лаборатории, провожая его с прощальными подарками в виде пробирающего до костей ужаса и новенькой пачкой пластырей для носа.       Курогири хотелось бы, чтобы он мог представить, каким был мальчик, в чьем теле он обитает. Отталкиваться он может лишь от того, что он был в старшей школе, его причуда похожа на причуду самого Курогири, и у него часто закладывало нос.       Как оказывается, жизнь мальчика сложно представить – сложнее, чем смерть.       Его смерть разгадать не так уж и сложно: удар чем-то тупым по голове. Первое, что Курогири заметил, смотря на свое отражение – первое, что, наверное, заметит любой, кто на него посмотрит – большой шрам на лбу. Кожа над правым глазом, заползающая через лоб в волосы, – это сплошной рубец, где-то краснее, а где-то бледнее, выступающий и утолщенный. Над не-очень-целой бровью на этой стороне его лица располагаются три больший шва, которые, похоже, не дают немалой части его лица попросту отпасть.       Курогири приподнимает и опускает бровь. Судя по тому, как двигаются швы, он бы подумал, что это больно. Но все просто... онемевшее.       Курогири хмурится, и-       Его разум замирает. Он даже не знает мальчика в зеркале, но выражение на его лице кажется неправильным – таким, таким неправильным.       Курогири не знает, почему. Может, потому что мальчик был таким юным, может, потому что в его чертах есть что-то почти хулиганистое, а может, это потому что Курогири хотел бы верить, что до того, как телу мальчика было даровано проклятие этого посмертия, он хотя бы вел счастливую жизнь, что это лицо в зеркале чаще улыбалось, чем нет.       Курогири во много что хотел бы верить.       Он хотел бы верить, что пусть даже смерть мальчика была жестокой, она была быстрой. Он хотел бы верить, что мальчик был мертв, когда его тело нашел Все за Одного. Он хотел бы верить, что он не проснулся под резкими флюоресцентными лампами Уджико, под его ужасными зелеными очками и этой ужасной, гнилой улыбкой.       Он помнит-       Курогири хотел бы думать, что мальчик не страдал.       Когда он вновь смотрит в зеркало, мальчик, разумеется, приветствует его вновь. Он высокий, да, уже почти выросший, но в его лице еще есть мягкость, не познавшая мира – пухлость его щек и округлость его челюсти.       На секунду Курогири почти чувствует тот инстинкт, пробуждающийся, когда он видит бродяжку – кошку, собаку или иногда ребенка – инстинкт защитить.       Но только на одну мимолетную секунду, потому что потом реальность обрушивается на него: мальчик в зеркале не просто мертв, но он и есть Курогири.       Он Курогири, тот, кто защищает-       Он судорожно вдыхает, часть воздуха цепляется за остатки заложенности в носу. И когда он выдыхает, он бьет рукой по выключателю в стене.       Лишь на мгновение он видит это знакомое золотое свечение в темноте, прежде чем решительно выйти из ванной, закрывая за собой дверь.       -       На следующий день – за три дня до окончания срока подачи заявлений в Юэй – "заявление" Курогири в конверте просачивается сквозь щель под дверью бара.       — Вы дали мне свою фамилию? — спрашивает Курогири Все за Одного, сидя, скрестив ноги, на полу перед телевизором и просматривая документы. Шигараки Куро – такое, видимо, у него будет имя.       — Ну разумеется, Курогири, — отвечает Все за Одного, — Я указал себя как твоего законного опекуна, это вполне логично.       Игнорируя то, насколько отвратительна мысль о Все за Одного – опекуне Курогири, он смотрит вниз в раздел "Контакты", находя имя Уджико рядом с Все за Одного.       — Прошу прощения, согласно моему заявлению вы с Доктором Уджико в браке? — Он так шокирован, что в его словах меньше формальности, чем, думает Курогири, когда-либо было – лишь чистый шок и отвращение.       — А, точно, — говорит Все за Одного, — Мы в итоге согласились воспитывать тебя вместе.       Курогири безэмоционально смотрит в телевизор.       — Если я правильно помню, мы указали статус наших отношений как "разведены".       Курогири рассеянно гадает, что такого сделал в жизни мальчик, в чьем теле он сейчас обитает, чтобы Курогири это все заслужил.       -              Официально его зовут Шигараки Куро, ему исполняется шестнадцать в мае и он ходил в среднюю школу в Иокогаме. Его причуда, ожидаемо, Варп-Врата. Под нынешним адресом указана квартира на задворках Мусутафу. Курогири знает этот адрес – это одна из квартир, которыми владеет Все за Одного и использует для немалого числа интриг, хотя Курогири вполне уверен, что с той ужасной битвы со Всемогущим, у него не было в квартире никаких интрижек.       Когда Курогири доходит до раздела истории состояния здоровья, он чуть не фыркает. Видимо, его причуда – корень всех "проблем" с его здоровьем, чем бы они ни были. Курогири поражает неприятная картина попытки объяснить школьной медсестре, что, понимаете, у него нет пульса из-за его причуды – странно, да, но тут не о чем волноваться.       О, и согласно его записям, у него проблемы с кровообращением – именно поэтому он такой холодный на ощупь.       И... из-за его травмы головы у него случаются проблемы с памятью, начиная от общей забывчивости и заканчивая внезапными, значимыми приступами амнезии.       Это.       Это немного беспокоит.       -       Последний раздел заявления, несколько сочинений на 650 слов, все еще пуст.       — Курогири, ты не желаешь самостоятельно написать свои сочинения? — спрашивает Все за Одного.       Курогири смотрит на первую тему. Что для вас значит героизм?       Он вновь смотрит на Все за Одного.       — Если вы хотите, чтобы был хоть какой-либо шанс того, что меня примут, я советую найти для них кого-то другого.       Все за Одного вздыхает, разочарованно, но ничуть не удивленно.       — Ну, полагаю, мы уже фабрикуем все остальное.       -       За день до вступительного экзамена Курогири экспериментирует с этой своей новой версией-излучателем своей причуды в баре.       Как оказалось, она не так уж и сильно отличается от того, что было раньше. У него просто уходит немного больше концентрации на то, чтобы призвать портал из ничего, по сравнению с всегда активированной причудой.       Пока Курогири перемещает бутылки и стаканы по комнате, Томура сидит в баре, играя в какую-то видеоигру на своей консоли.       После где-то десяти минут Томура кладет консоль на столешницу – и под этим Курогири имеет в виду, что он с силой бьет ею об дерево.       — Это пиздец как странно, — говорит он.       — Прошу прощения? — отвечает Курогири, считающий, что он успешно провел крайне эффективную реорганизацию бара.       — Ты, — говорит Томура, — Вся твоя ситуация. Она странная.       "А," — думает Курогири. И если уж честно, он согласен. Но Курогири также знает свое место. Доставая тряпку, чтобы протереть стойку, он говорит:       — Это лучший способ воплотить в жизнь план Сенсея.       Он не обращает внимания на то, как от звука собственного голоса у него ползут мурашки по коже.       — Ты знал, что ты мертв? — спрашивает Томура, — Ну, раньше?       Рука Курогири крепче сжимает тряпку.       — Нет, Томура Шигараки, я не знал.       — Ты помнишь что-нибудь до того, как умер?       — Нет, Томура, — он оттирает одно особо упрямое пятно, игнорируя всполох постоянного жужжания ужаса на задворках своего разума, — Мне нечего вспоминать. Это, — он показывает рукой на себя, — Не я. У меня просто есть это тело.       Томура смотрит на него с чем-то нечитаемым во взгляде.       — Так когда ты начал работать на Сенсея, ты ничего не помнил?              Курогири задумывается на секунду. Он едва помнит свою первую встречу с Все за Одного. Он просто помнит то, как знал, что эта работа ему подходит – так несомненно подходит. То жужжание ужаса становится громче, начинает пронзать мысли, как помехи капризного радиоприемника, который так часто слушал Курогири в свои младшие годы. Но Курогири сохраняет самообладание и выдает простое:       — Нет, Томура, не помнил.       — Ты говоришь как какой-то тупой НПС.       Жужжание становится еще громче, ревет в ушах Курогири, как пульс, которого у него нет.       — Томура-       — Зачем ты вообще начал работать на Сенсея?       — А ты сам? — огрызается Курогири, его язык опережает разум, пока его охватывает какая-то чужеродная незрелость. Он бросает тряпку, распахивая глаза, — Про-       На лице Томуры вспыхивает гнев – явно видимый даже за Отцом – когда он вскакивает на ноги, нависая над стойкой, чтобы указать угрожающий палец на Курогири.       — Я не работаю на Сенсея, — шипит он, — Я его протеже. Он вырастил меня.       Курогири отчетливо помнит свою первую встречу с Томурой. Он помнит большие красные глаза, слишком маленькую фигуру. Он помнит, как Все за Одного сказал Курогири представиться, и Курогири сказал только те две вещи, которые твердо знал:       — Я Курогири, тот, кто защищает тебя.       — Ты тогда был очень маленьким, — еле слышно говорит Курогири, — Когда Сенсей приютил тебя, — и что-то в глазах Томуры смягчается. Он больше не нависает, садится назад на барный стул.       — Извини, — говорит он, втягивая голову в плечи.       — Ничего страшного, — слова вылетают из Курогири непроизвольно – так непроизвольно, что он даже не смотрит на Томуру, когда произносит их. Вместо этого его внимание привлекает его собственное отражение в одной из бутылок вина. Оно кривое и искаженное, но это мальчик – мальчик, который умер младше, чем Томуре есть сейчас. Рот мальчика двигается, когда Курогири говорит, — Но это и есть ответ на твой вопрос.       — Что?       — Ты был тогда таким маленьким и таким юным. Сенсей тебя приютил, — когда Курогири двигается, мальчик в бутылке искривляется, становится еще меньше, — Разумеется, я остался. Собственно, это никогда и не было работой.       — Ага, и?       — Тебе было интересно, почему я начал работать на Сенсея, — с этого угла Курогири видит и Томуру, и мальчика, отраженных в бутылке, искаженных, почти сливающихся друг с другом. Он вновь смотрит на Томуру, — Вот твой ответ.       Томура моргает, и даже через Отца Курогири видит, как крутятся шестеренки у него в голове.       — О.       Курогири подбирает тряпку, которую он бросил.       — Томура, единственное, что я тогда знал – то, что я должен был защитить тебя. Разумеется я остался, — он говорит, с, как он надеется, мягкой улыбкой, — Это никогда не было работой.       Томура издает звук, словно задушенный кот, и Курогири выдыхает со смешком.       — Не смейся надо мной, — ворчит Томура, сгорбившись над локтями.       Курогири перемещает яблочный сок из холодильника в бар.       — Я не смеюсь над тобой, — говорит он, старательно поддерживая нейтральную интонацию, пока он наливает сок в стакан.       — Я теперь вижу, как ты смеешься, знаешь ли.       Курогири понимает, что он в самом деле может почувствовать, как его щеки растянулись в улыбке.       — А, — говорит он. Он пододвигает стакан с яблочным соком к Томуре, — Прощу прощения.       Томура закатывает глаза, отпивая свой сок и одобрительно кивая.       — Извинения приняты, — на втором глотке он неожиданно поднимает голову и смотрит Курогири в глаза, — Погоди, — говорит он, уголки его рта приподнимаются, — Так ты бармен и несовершеннолетний?       Курогири чуть не задыхается от обиды.       — Я не несовершеннолетний.       На лице Томуры появляется нахальная улыбочка.       — А по виду и не скажешь.       — Знаешь ли, я все еще могу отправить тебя в свою комнату.       Томура бледнеет.       — Мне двадцать! Ты не можешь меня наказывать.       — Я тебя вырастил, — говорит Курогири, наставляя угрожающий палец на Томуру, — Я могу тебя наказывать.       Томура на секунду смотрит на Курогири, который сам понимает, что выглядит гораздо менее угрожающе, чем ему бы хотелось, и почти разражается смехом.       — Ты буквально завтра сдаешь вступительные в старшую школу и говоришь, что меня накажешь. Тебе разве не надо сейчас учи-       Прерванный вопль раздается эхом в баре, когда Курогири открывает портал под Томурой и выбрасывает его в его комнату.             -       Курогири сказали отдохнуть в ночь перед его "важным днем". Но когда он сидит в своей комнате, уже убравшись в ней три раза, Курогири понимает, что ему нечего делать, кроме как волноваться из-за экзамена.       Слова Томуры эхом отзываются в голове. Тебе разве не надо сейчас учиться?       Курогири знает, что перед практическим экзаменом идет теоретическая часть, и он понимает, что, к сожалению, слова Томуры имели смысл.       Курогири подходит к своему шкафу, где он хранит все старые учебники Томуры – те самые, по которым Курогири обучал его столько лет – и с трудом вытаскивает коробку с материалами средней школы.       Как Курогири кажется, ему надо лишь немного пройтись по учебникам, чтобы освежить память. Он, по сути, обучал Томуру на дому всю его жизнь, и Все за Одного настаивал, чтобы образование Томуры было как минимум выше среднего.       Остались ли эти знания с Томурой... ну, Курогири не особо уверен.       Но раз он преподавал все эти предметы до единого, Курогири понимает, листая книги, что большая часть материала вспоминается довольно быстро.       А если он и пишет что-то на внутренней стороне руки – ну, это останется между ним и божеством, которое так исполнено решимости превратить его жизнь в абсурдистскую комедию.       -       Следующим утром Курогири просыпается покрытый потом, его практически тошнит. Он резко садится, тяжело дыша. Он чувствует, как ускользает его сон, вспоминая только отрывки.       Большая битком набитая комната-       Курогири, один-       Смех детей-       Ужас в животе-       Кошмар возвращается к нему с силой большого куска бетона, летящего со скоростью свободного падения.       Во сне Курогири едва только сел во время вступительного экзамена Юэй, как ребенок рядом с ним фыркнул, а затем и еще один, и еще. Фырканье превращалось в шипящий смех, превращалось в гогот, и скоро вся аудитория показывала пальцами и смеялась над излишне формальной одеждой Курогири. Он стал посмешищем для учеников средней школы – клоуном для их развлечения.       Курогири сбрасывает одеяла и чуть ли не вскакивает с кровати. Ему уже хватило травли-от-пятнадцатилеток, когда он растил Томуру, спасибо вам большое. Он бежит к шкафу, распахивая его. Роется в своих вещах, находя только брюки, рубашки с воротниками-стойками, жилеты и кардиганы. И все это просто кричит о среднем возрасте.       Последние нити сна все еще эхом отдаются в голове Курогири – беспощадный гогот комнаты, полной подростков.       И вот почему пять минут спустя Курогири врывается в комнату Томуры и трясет его, пока тот не проснется.       — Томура, — лихорадочно говорит он.       Томура медленно моргает, щурясь, как какой-то тощенький котик.       — Убью, — невнятно бормочет он.       — Пожалуйста, одолжи мне свою одежду.       Томура со стоном перекатывается на бок, зарываясь лицом в подушку.       — Я одолжу твою одежду.       Томура издает звук, который мог бы быть словом, но Курогири уже открывает ящики его комода и роется внутри.       — Томура, у тебя в половине одежды дырки, — досадливо восклицает он, цокая языком.       — Пофиг.       Ну, Курогири не пофиг. До дня рождения Томуры оставалось меньше двух месяцев – Курогири делает пометку в голове, что надо бы ему подарить одежды.       Но, тем не менее, сейчас у Томуры мало одежды без дырок, и еще меньше одежды, которая налезет на Курогири. Он отчаянно вытаскивает из ящиков кофты, прикладывая их к своему торсу, и, когда они не подходят, наспех сворачивая каждую и осторожно складывая на полу.       Наконец в углу ящика Курогири находит черную толстовку, которая на Томуре сидит мешком, но ему вполне подойдет. Она ужасно мятая, но мало есть в мире проблем, которые Курогири решит лучше, чем эту.       — Я ее возьму, — говорит Курогири.       Томура вяло показывает палец вверх с кровати, даже не открывая глаз.              Но все еще оставались штаны. Ни одна пара Томуры Курогири не подойдет, и он боится, что если он не хочет травли от учеников средней школы, щеголять в капри не стоит.       Так что Курогири берет толстовку, быстро (но осторожно) складывает свернутую одежду назад в комод и переносится в свою комнату, но прежде поблагодарив Томуру, который отвечает ему стоном.       В своей комнате он перебирает вещи, находя только лишь брюки в разных оттенках серого и иногда насыщенных темных цветов.       Курогири лихорадочно достает телефон и ищет "Что сегодня носят ученики средней школы?" Он даже не знает, на что он надеется – может, классические брюки теперь и правда в моде.       Как он и боялся, оказалось, что нет. Однако, согласно нескольким источникам, сейчас в моде пижамные штаны.       Курогири медленно поворачивается к зеркалу. Мальчик в нем носит... любимую пижаму Курогири. Она состоит из рубашки из штанов – лавандовых в темно-фиолетовый горошек.       Курогири быстро надевает толстовку и разворачивается к зеркалу, и...       Да.       Никто не заподозрит, что этот подросток на самом деле реанимированный труп, такой, который вполне себе неделю назад был уверен, что он мужчина среднего возраста.       Он выглядит так, словно только что встал с кровати, как всегда выглядит Томура, что Курогири не очень-то радует, но это явно убедительная маскировка.       Он знает, что если он бы хотел довести все до конца, надо было оставить толстовку мятой, но у Курогири есть стандарты, спасибо большое.       -       Когда Курогири заходит в бар с перекинутым через плечо рюкзаком, его приветствуют восторженный Уджико, компьютер с подсоединенным по связи Все за Одного и сутулящийся Томура, который выглядит так, словно его насильно перенесли с кровати на барный стул.       Курогири неловко стоит в проходе.       — Здравствуйте.       Томура смотрит на Курогири и тут же фыркает. "Класс" — беззвучно говорит он, показывая на штаны Курогири и саркастично поднимая большой палец вверх.       — Здравствуй, Курогири, — говорит Все за Одного, — Мы хотели проводить тебя перед твоим важным днем.       Курогири моргает.       — Спасибо.       Уджико улыбается.       — Мы хотели высказать слова поддержки-       — Провал недопустим, — холодно прерывает его Все за Одного.       Томура прячет смешок за кашлем.       — Мы хотим сказать, — нарочито говорит Уджико, — Что мы уверены, что ты прекрасно справишься.       Курогири надеется, что удивления не видно на его лице. С их стороны это было почти... добро.       — Ты одно из моих величайших творений, Курогири, — продолжает Уджико, — И я полностью доверяю своей работе. Как-никак, у меня бы не отобрали трижды лицензию врача под тремя разными поддельными личностями за неэтичную практику, если бы моя неэтичная практика не была по-настоящему хороша.       Томура разражается кашлем, и Курогири приходится бороться с желанием закатить глаза.       — О нет, Томура, — безэмоционально говорит он, — Похоже, ты подхватил простуду.       — Все норм, — говорит Томура, поднимая голову и показывая самодовольную улыбку, — У тебя все схвачено. Придуши этих геройский сопляков, — говорит он, лениво вскидывая вверх кулак.       — Ну, — добавляет Все за Одного с веселым напевом в голосе, — Пока что не стоит.       — Да-да, давайте не будем спешить, — смеется Уджико, — Пока что придуши их добротой, Курогири.       Курогири корчится. Это не только была ужасная шутка, но, думает он, он скорее умрет.       К сожалению, он уже мертв, но это не важно.       Спустя несколько секунд тишины, когда становится совершенно понятно, что "поддержка" закончилась, Курогири открывает портал.       — Что же, спасибо вам всем, — говорит он, — Я постараюсь изо всех сил.       — Плюс ультра, Курогири, — говорит Все за Одного, и слова кажутся ножом, резко приставленным к горлу.       Курогири сглатывает.       — Плюс ультра, — еле слышно отвечает он и бросается в портал.