Ветер не требует поклонов

Эйтаро не должен был стать сёгуном. Он был третьим "запасным" сыном, скорее подстраховкой на случай, если старшие братья умрут. Его растили не для трона, а для комиссии Тэнрё: армия, дисциплина, порядок. Он тренировался с мечом с пяти лет, спал на жёсткой постели, ходил в походы с солдатами и знал вкус походной каши из перемолотого риса. Солдаты его уважали, ведь Эйтаро относился к ним как к равным, а в некоторых моментах вообще позволял себя поучать. Но братья ненавидели. По дворцу ходили неприятные слухи, которые ими же и подпитывались. С Эйтаро никто не считался, даже всерьез не воспринимали. Когда старший брат умер от лихорадки, Эйтаро было двадцать. Он стоял у постели умирающего, сжимал его холодную руку и думал: «Почему не я? Почему ты, а не я?». Несмотря на то, что братья относились к нему снисходительно, юный наследник очень их любил. Средний брат погиб в бою через два года — его застрелили из лука во время подавления мятежа на севере. Эйтаро нёс его тело три дня, потому что не хотел оставлять на территории врага. Он вернулся в столицу, и его встретила мать. Совсем старая уже была, ей не до государственных дел. — Ты теперь сегун, — передала она решение комиссий. — Женись, продолжай род и правь как подобает, как делали бы это твои братья. Эйтаро не хотел жениться. Он не был влюблён и никогда не знал этого чувства. В армии его окружали лишь сослуживцы, с ними не особо хотелось крутить романы, а девушек они видели лишь мельком. Но мать приказала, поэтому пришлось подчиниться. Невесту выбрали за него. Девушку из знатного, но обедневшего рода. Красивую, как утренняя заря, с фиолетовыми глазами, но совершенно без улыбки. Её звали Райдэн Эи. Эи была младше него на три года, но умом и характером казалась старше. В ней не было той самой легкости юности, только холодная, выверенная сила. Она никогда не жаловалась, спокойно принимая свою судьбу, умело подстраивалась под обстоятельства. Эи была идеальным сёгуном ещё до того, как им стать. Эйтаро пытался её узнать. Спрашивал о детстве, о мечтах. Эи отвечала односложно и смотрела сквозь него, будто он был стеной. — Почему ты всегда такая холодная? — спросил он после месяца брака. За всё это время она ни разу даже не заговорила с ним первая, а вопросы игнорировала. — Я сёгун, — ответила она, будто теперь всё стало понятнее. — Ты ещё не сёгун. Ты моя жена. — Жена сёгуна — это тоже сёгун, только без права голоса. Эйтаро тогда рассмеялся. Глупо было влюбиться в женщину, которая и любить то не умела. А он, конечно, влюбился. Как можно было не влюбиться в эту ледяную статую с горящими глазами? В её упрямство, в её гордость, в её редкие вспышки гнева, когда она швыряла чашки в стену, потому что советники не слушали её идей. Эйтаро видел, что под броней из долга и вынужденной сдержанностью билось живое сердце. Оно болело и хотело тепла, но боялось показать слабость, потому что в мире, где правят мужчины, слабая женщина — мёртвая женщина. Он не пытался её растопить, но старался быть рядом: иногда просто приходил в кабинет и они вместе заполняли документы, в такие моменты Эи начинала много говорить и Эйтаро прислушивался. И вот однажды ночью она пришла к нему в спальню сама. Первый раз за три года брака.

***

Скара открыл глаза утром. Сегодня пасмурнее обычного, тучи заволокли всё небо, будто отражая его состояние. Голова болела от недосыпа. Мерзкое состояние. Кленовый лист лежал всё так же под подушкой и он взял его, привычно крутя между пальцев. Отец выбрал сердце и умер. Мать выбрала долг и выжила. А он? Он сидел на кровати, смотрел на серый рассвет за окном и не знал, какой выбор сделает сам. От безысходности просто хотелось подбросить монетку, может, она решит его судьбу?

***

Прошло всего четыре дня, но каждый из них тянулся очень медленно, как патока. Стало куда жарче, цикады вообще не замолкали, да и мысли в голове тоже. Хотелось их заткнуть, чтобы наконец услышать тишину. Скара сидел на лекции по налоговой реформе и смотрел в окно. Наставник что-то говорил о пошлинах, о комиссии Кандзё, о новых ставках на импортные продукты. Скара кивал в нужных местах, но мысли его были далеко-далеко. В том вечере, когда его мягко обдувал ночной солёный ветер, на языке таял вкусный заварной крем, а луна висела так низко, что освещала каждую черту лица человека напротив. «Значит, не судьба». Он ненавидел эти слова, потому что они засели под кожей. Скара постоянно прокручивал их в голове, пытаясь найти в них другой смысл. Может, Кадзуха просто не хотел давить? Может, он боялся показаться навязчивым? «Или ему правда всё равно». К закату он вернулся в свою комнату. Хару уже приготовила ужин: простой рис с рыбой, овощи, зелёный чай. Увидев состояние Скары, она не стала лезть с расспросами, просто оставила его в покое. Скара не ел. Ему ничего не лезло в горло, хотелось просто целыми днями спать. Наверное это от жары? По ощущениям скоро и гроза начнется... Скара ненавидел себя за то, что не может думать ни о чём другом. Перед глазами, сколько не три их, все равно стоит Кадзуха. Но сейчас, когда он сидел у окна и смотрел на пустой сад, сжимая в пальцах мёртвый лист, он осознавал, что не злится на самурая, а к своему большому ужасу просто ждет его. И будет ждать. Потому что Кадзуха стал воздухом, которым он дышал. Всего две встречи, но они подарили Скаре то, чего не было за все восемнадцать лет, и Скара просто не готов снова дышать затхлым воздухом дворца и ладаном, он хочет дышать им. Гром сегодня сильнее обычного. Дождя не было, но молния уже рассекала небо. Скарамучча выдохнул и вдруг дернулся. За окном что то тёмное мелькнуло. Птицы в такое время уже прячутся, да и это что то слишком большое...И вдруг в окне появилось знакомое лицо. Волосы Кадзухи были все взъерошены, но глаза будто сияли. Он улыбнулся Скаре, но тот лишь застыл в шоке. В замок невозможно было пробраться, его охраняли идеально. Смена караула длилась всего минуту, за неё невозможно перебежать незамеченным... Наследник подошёл к окну, отодвинул задвижку, распахнул створку. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, пахнущий хвоей. Кадзуха сидел на ветке старого клёна, росшего почти вплотную к стене. Одежда была немного грязной, на носу свежая царапина. Он переводил дыхание, потому что явно либо долго бежал, либо карабкался. — Ты, — выдохнул Скара, хмурясь. — Как ты… — Я странствующий самурай, — перебил Кадзуха, — и не такого наслушаешься в местных тавернах. Ваши солдаты больно разговорчивые. Стоило мне купить ему пару бутылок соджу, так он всё мне разболтал про смену караула. Я просто высчитал время, залез по стенке, а внутри солдаты не ходят. Вот и все. Скара очень возмутился от такого поведения стражников, но сейчас его интересовало совсем другое. — Ты намеренно искал наших солдат и спрашивал их, чтобы ко мне проникнуть? Зачем? — Хотел тебя увидеть. Скара застыл. За окном начал медленно капать дождь, а он просто стоял и смотрел на Кадзуху. В голове будто мигалками забились мысли. Скарамучча был уверен, что для Кадзухи он лишь приятная случайность, один из многочисленных людей на пути. Но нет. — Я все эти дни ждал, что ты вернешься...Но тебя не было, я понял, что просто ждать глупо, поэтому решил сам найти тебя. — А если бы тебя поймали? Да тебя бы сразу казнили! Скара выдохнул и отступил от окна, чтобы Кадзуха забрался к нему. Тот спокойно спрыгнул на пол и встал рядом. — Поверь, эти дни ожидания и непонимания ситуации были куда хуже, чем казнь. — Хватит говорит глупости. Ты сам мне сказал... Скарамучча запнулся и решил не продолжать, лишь закрыл окно. Кадзуха не стал давить, он прошёл и бесцеремонно плюхнулся на спальное место Скары. — Ой, как жестко. Я был уверен, что наследники спят на мягких футонах, — он поморщился, но не встал. — Это мне сейчас бродяжка говорит? Ты разве спишь на пиринах? — Скара сел с ним рядом. Это было непозволительно с точки зрения этикета, но ему всё равно. — Да нет, обычно на сене, но даже на нём удобнее, чем тут. Кадзуха откинулся назад и лег на спину, рассматривая Скару. Сейчас тот напоминал красивого лебедя: в белом ханьфу с небольшой завязкой сзади и длинными рукавами. Он боялся даже коснуться, ведь испачкает такую непорочную чистоту своими грязными руками. Скарамучча же смотрел куда то в сторону, думая над чем то. Он мило морщил носик и Кадзухе хотелось в него ткнуть пальцем. — Почему ты пришёл? — Скара всё ещё никак не мог смириться с тем, что Каэдехара здесь. Он наконец опустил взгляд на гостя. — Я боялся, что ты не вернешься. Взгляд Скары метался по чужому красивому лицу, а тот лишь расслабленно на смотрел. Неужели ничто не способно хоть немного напугать этого самурая? — Я научился говорить «не судьба» всему, что может меня покинуть. Это помогает не привязываться, не бояться потери, а вследствие не страдать, — он сделал паузу. — Но когда ты ушёл… я понял, что не хочу, чтобы это была «не судьба». Скара смотрел на него и чувствовал, как что-то острое подступает к горлу. Он не плакал много лет, но сейчас был близок к этому. Кадзуха вдруг привстал и достал Красную нить, которую принёс в кармане. — За эти дни я понял, что хочу быть с тобой. Скара сильно вздрогнул и испуганно взглянул на юношу. Тот на свой мизинец завязал кончик нити. — Люди, соединенные красной нитью, обязательно встретятся, несмотря на любые обстоятельства, помнишь? Я уверен, что мы связаны. Я никогда ни о ком не думал так часто. Ты сопровождаешь меня в каждом моем вдохе, сне и даже приёме пищи. Ты моя частичка. Кадзуха выдохнул и всмотрелся в застывшее лицо Скары, а потом протянул ему руку с нитью. — Я сделал свой выбор. Теперь ты. Скара смотрел на эту руку. Руку человека, который перелез через ограду дворца, рискнул жизнью, чтобы сказать: «Я хочу быть с тобой». Именно этот человек показал, что Скарамучча не просто кукла, именно он пробудил в застывшем сердце такую сильную волну чувств. Скара поднял свою руку. Тонкую, бледную, с аккуратными ногтями, мягкую от кремов. И положил на руку Кадзухи. Обмотанную бинтами, шершавую, но такую теплую. Пальцы Кадзухи сомкнулись вокруг его пальцев. И Скара почувствовал, что внутри будто полетели бабочки, живот стал таким лёгким, словно все органы пропали. Ни единой мысли не было в голове, лишь нежность и тепло, которую дарила чужая рука, чужое присутствие. Кадзуха аккуратно завязал на его мизинце другой конец красной нити, и Скара мягко придвинулся ближе. — Ты очень холодный, — мягко улыбнулся самурай. — Плохое кровообращение. Каэдехара сжал его руку чуть сильнее. И Скара почувствовал, как тепло разливается уже от пальцев внутрь в сторону груди. Почему то очень захотелось прижаться, обмякнуть в чужих объятиях и никуда не убегать, просто остаться. — Кадзуха, — произнес Скара и вдруг почувствовал, что его мягко переворачивают на спину. Кадзуха навис над ним. — Если мать узнает… — Не узнает. — А если... — Скара почувствовал такую волну безопасности рядом с самураем, что полностью расслабился, всматриваясь в его спокойные глаза — Тогда я скажу, что я сам пришел и сам достаю тебя. Пусть хоть публично повесит... — Не говори так, – Скара мягко стукнул его по голове. — Она никогда не поверит. — Поверит. Потому что она хочет верить, что ты слаб. Что ты не способен на бунт. — Я и не способен. — А это тогда что такое? — Кадзуха мягко улыбнулся, намекая на то, как они лежат, — Важен не размер и размах, а то, что ты уже пошел против неё, не позволил проникнуть в свою душу и навести там уборку. Если ты бросишься напрямую, то никогда не победишь, нужно заходить со спины. — Это предательство. Я не хочу предавать свою мать. Кадзуха молча смотрел на него своими красновато-карими глазами, в которых всегда было что-то, чего Скара не мог прочитать. Понимание? Принятие? — Но хочешь предавать себя? Свои чувства? Ты должен полюбить себя и выбрать не мать, не меня, а себя. — Я не знаю, что значит любить себя, — сказал он. — Меня не учили этому. — А я не учился. Просто однажды понял, когда остался один, когда не стало родителей, дома, денег. Ничего не осталось. И я понял, что если я сам себя не буду любить, то никто не будет. — Это эгоизм. — Это выживание. — Кадзуха чуть наклонил голову, чтобы видеть его лицо и не выглядеть враждебно. — Твоя мать говорит тебе, что любить себя это эгоизм, потому что ей выгодно, чтобы ты не любил себя, чтобы ты думал, что твоя ценность только в служении и долге. — А разве нет? — Нет. Каждый человек важен потому, что он есть. Ты ценен от рождения. И я ценю тебя за то, что ты это ты. Скара нахмурился, всматриваясь в лицо Кадзухи. Внутри, под рёбрами, что-то тлело и это пугало. — Я боюсь своих чувств. Кажется, они такие огромные, что я сейчас в них утону. — А я вытащу. Скара довольно улыбнулся, рассматривая лицо Кадзухи над собой. В тусклом свете, пробивавшемся из окна, его лицо казалось усталым. На носу царапина с спекшейся кровью, которую Каэдэхара видимо даже не убирал. — Ты выглядишь как разбойник, — сказал Скарамучча — Так и есть. Я украл кое-что сегодня, — улыбнулся Кадзуха. — Что? — Тебя, — и тут же начал его щекотать. Скара засмеялся, пытаясь отбиться от его рук, Кадзуха через несколько секунд прекратил и плюхнулся рядом на бок. Его глаза влюбленно сияли. — Хотя бы до рассвета. Скара смотрел на него и не мог отвести взгляд. В голове было непривычно пусто. Мысли, которые всегда роились, мешая ему концентрироваться вдруг замолчали. Даже голос матери, который шипел "не верь, не привязывайся, не смей" и тот притих. Они лежали лицом к лицу, на расстоянии поцелуя, но никто не делал следующего шага. Скара чувствовал теплое дыхание Кадзухи, смотрел как его волосы вьются. Сердце колотилось слишком быстро, слишком громко. И он прекрасно знал, что самурай это слышит. — Скара, — тихо сказал Кадзуха. — Ммм? — Я хочу тебя поцеловать. Каэдехара смотрел на Скарамуччу и чувствовал, как его собственное сердце, которое он так долго учил быть ровным, сбивается с ритма. «Я хочу тебя поцеловать». Он сказал это. Вслух. И теперь не мог взять обратно. Кадзуха видел, как расширились глаза Скары, как дрогнули ресницы. Он чувствовал его напряжение и стеснение. «Я напугал его, — подумал Кадзуха. — Он не готов. Он никогда не будет готов. Он — принц. Я — бродяга. Между нами стены, титулы, целые армии предрассудков. Что я делаю? Зачем я здесь?» Но в то же время он видел другое. Скара смотрит на него и не отводит взгляд, хотя мог бы. Не отодвигается, лишь осторожно опускает взгляд на его губы. Кадзуха всю жизнь твердил себе, что любовь это клетка, что свобода это самое главное, но сейчас он готов был сам себя закрыть в этой клетке и никуда не выходить. Он смотрел на бледные, сухие, чуть приоткрытые губы Скары и хотел к ним прикоснуться. Не ради страсти и чувства обладания, а ради того, чтобы показать Скарамуче, что он не один, что он может быть нужным и важным. Между ними было расстояние в несколько сантиметров, годы одиночества, предательств, запретов, ожидания того, кто посмотрит и не отвернётся. «Он боится так же, как я», — понял Скара. «Он хочет так же, как я», — понял Кадзуха. Оба одновременно потянулись на встречу и их губы встретились.