Ветер не требует поклонов

Инадзума встречает путников запахом мокрого камня и соли. Даже в ясный день здесь есть нечто ото сна, который никак не закончится. Солнце рассеянно пробивается сквозь плотные слои влажного воздуха, из за этого свет отливает фиолетовым, кажется активным и живым, искрящимся от напряжения. Небо над столицей всегда налито свинцом, и когда смотришь вверх, начинаешь верить, что грозы не прекращались здесь никогда и эти тучи просто стоят на месте, веками никуда не сдвигаясь. Город раскинулся в бухте, которая выгибается полумесяцем, и по её берегу теснятся дома — ярус за ярусом, черепичные крыши налезают друг на друга, заполняя собой всё видимое пространство. Деревья здесь растут долго, ужасный климат и частые грозы оставляют на коре ожоги, ломают ветки и стволы. А у самого подножия лежит туман, он приятный, прохладный, даже на ощупь можно потрогать. В нижнем городе архитектура грубее, функциональнее, чем в вершине: толстые стены из необработанного камня, узкие окна-бойницы, навесы из выцветшей ткани. Здесь живут рыбаки, грузчики, ремесленники и пахнет вяленой рыбой, дёгтем, да дешёвым рисом, вечно звучат разговоры, гомон. Выше — дома побогаче: из тёмного дерева, с резными фронтонами, с садами, спрятанными за высокими заборами, но даже сквозь небольшие щели видно, что те деревья даже приносят плоды, ведь за ними тщательно ухаживают. И на самой вершине холма, над всеми этими ярусами, над клубами тумана и дымом очагов стоит Тэнсюкаку. Резиденция сёгуна. Она не просто возвышается над городом — она смотрит на него сверху вниз с терпеливым превосходством вечности. Тёмно-синяя черепица её крыш теряется в фиолетовых сумерках, которые здесь длятся бесконечно. Золотые драконы на углах карнизов ловят последние отблески света, выглядя при этом важно и величественно. Говорят, дворец строили триста лет, самые лучшие мастера со всего Тейвата собрались здесь, вырезая на древесине узоры и связывая с истоками, чтобы каждый вошедший с чистым сердцем мог увидеть прожилки золота на стенах и гобеленах. Но сейчас в этих стенах не было ни света, ни тьмы. Только пустота. Хорошие люди всё равно сюда уже не заходили. Скарамучча открыл глаза за минуту до того, как скрипнула дверь. Он всегда просыпался так — резко, без сладкой тягучести перехода из сна в явь, будто кто-то щёлкал переключателем внутри черепа. Пять лет тренировок под руководством лучших воинов Инадзумы выработали в нём эту привычку: спать чутко, чтобы вовремя успеть среагировать. За окном ещё было темно. Ветра не слышалось. Редкая тишина для этих мест. Фонари во внутреннем дворике уже погасли, и только далёкий свет из главного зала падал на гравийную дорожку мутным прямоугольником. Где-то на кухне звякнула посуда — рано, слишком рано даже для служанок. Значит, сегодня особенный день. Скара сел на футоне, отбросил одеяло. Тело слушалось безропотно: ни боли в спине от жёсткого матраса, ни хруста суставов. Восемнадцать лет — именно столько он спал на полу в этой комнате, и ни разу ему не постелили мягче. Не потому, что экономили, просто Эи считала, что удобство расслабляет волю. «Наследник должен быть готов к холоду, голоду и предательству в любую секунду». Он вспоминал эту фразу каждый раз, когда ложился на твёрдый матрас. Комната его была большой. Стены из тёмного лакированного дерева, в углу стойка для мечей (вдруг нападут и нужно будет срочно защищаться), у окна низкий столик с чернильницей и кистями. Никаких украшений, гравюр, красивых статуэток или даже банальных цветов. Тишина в Тэнсюкаку была особенной. Не как в лесу — живой, дышащей, полной шорохов и вздохов. И не как в храме — торжественной, благоговейной. Здесь тишина давила. Она состояла из тысяч запрещённых звуков: из сдерживаемого дыхания, из скрипа половиц, из приглушённых шагов слуг, которые двигались по коридорам как тени, боясь потревожить покой сёгуна. А это было сделать довольно легко. В прошлом году уволили милую служанку, которая ухаживала за Скарой два года. Она просто подала ему чай с имбирём не по расписанию и была уволена за «излишнее участие в жизни наследника». «Излишнюю заботу проявляет тот, кто ищет личной выгоды», — объявила тогда Эи. Скара не спорил. Он вообще перестал спорить ещё лет в двенадцать, после того как понял, что любые его слова упираются в стену, которую мать возвела вокруг себя, отгородившись даже от сына. Только птицы нарушали тишину дворца. Глупые, такие свободные птицы, которые не знали о запретах и пели каждое утро на крыше восточного флигеля. Скара любил их за это. И ненавидел. Потому что когда они замолкали, а замолкали они всегда внезапно, тишина становилась невыносимой. Сегодня птицы молчали с самого рассвета. — Ваше высочество. Голос за дверью принадлежал старшей служанке — женщине по имени Хару, чьё лицо напоминало маску: неподвижное, белое, с узкими прорезями глаз. Скарамучча никогда не видел её улыбающейся. Он вообще не был уверен, что она умеет улыбаться. — Одеваться велено к пятому часу. Сегодня вы едете в храм Наруками, церемония благословения. Госпожа сёгун ждёт вас в восточной гостиной через час. Наследник тяжело выдохнул, когда ему в руки вложили красивое торжественное верхнее кимоно в фиолетовых оттенках. — Я быстро, передай Ее Величеству, — бросил он, даже не надеясь на реакцию. Шаги удалились. Скара умылся ледяной водой из медного таза, вытер лицо жёстким полотенцем, которое пахло ладаном — все вещи во дворце пахли ладаном, словно сам воздух здесь был пропитан молитвой. Глупость какая, молитвы в этом месте бессмысленны. Перед выходом он взглянул в зеркало.Оттуда смотрел юноша с резкими чертами лица, слишком острыми для его возраста, с фиолетовыми глазами под тяжёлыми веками. Скулы — от матери, пухлые губы — от отца, которого он почти не помнил, да и мать о нём не упоминала, говорила, что это бессмысленный разговор, а она ненавидела всё бессмысленное. Челка падала на лоб, придавая ему вид вечно недовольный. Одежда немного большая, он в ней часто путался, за что получал удары по спине от Эи. Скара усмехнулся своему отражению. — Вылитый портрет несчастья, — сказал он себе. — Женихи и невесты точно выстроятся в очередь. Юноша шёл по коридорам дворца неторопливо, потому что иначе создавал бы шум, а его ещё в детстве научили жить тихо. Коридоры Тэнсюкаку представляли собой лабиринт, где каждый поворот мог привести как к залу для аудиенций, так и в тупик с заколоченной дверью. Полы здесь скрипели не случайно — так было задумано архитектором, чтобы ни один тайный шаг не остался незамеченным. И сёгун, и его приближённые жили в постоянном знании, что за ними следят. Парня же это жутко бесило, хоть он и выучил планировку дворца наизусть и знал все скрипучие половицы, ему запрещали их переступать. Мимо — комната для приёма послов, где стены расписаны сценами «Тридцати шести бессмертных поэтов». Когда-то Скара пытался выучить их всех, чтобы блеснуть на приёме и обрадовать мать. Потом понял: блеск никому не нужен. Сёгун очень доходчиво объяснила ему, что он должен быть тихим и скрытным, не выделяться. Что его знания, его успехи и мечты никому не интересны, а в худшем случае могут привести к беде. Мимо — длинная галерея с портретами прошлых сёгунов. Лица на них были настолько похожи, что казалось, будто один и тот же человек живёт в веках, меняя только причёску и количество морщин. Скара всегда проходил здесь слишком быстро — так, чтобы не замечать пустое место в конце ряда. Туда должна была встать его мать… и он следом. — Ты опоздал на три минуты, – произнесла женщина, как только Скара вошёл в зал. Эи сидела у окна, спиной к свету, так что её лицо оставалось в тени. Но этот голос невозможно было ни с кем спутать: низкий, чуть с хрипотцой, будто она только что проснулась, хотя на самом деле не спала вообще. Говорили, сёгун не спит по ночам, а следит за всем и планирует. Говорили, она вообще не нуждается во сне, потому что в её жилах течёт кровь богов. — Коридоры длинные, — ответил он, опускаясь на колени в положенном отдалении. — Давно всё рассчитано по времени и ты прекрасно знаешь сколько минут занимает путь в каждый зал. — Прости, матушка, в следующий раз выйду пораньше. Он произнёс это «матушка» с той же интонацией, с какой мог бы сказать «госпожа сёгун» — пусто, без тёплого оттенка. Эи не замечала разницы, или просто делала вид. Она повернулась к нему, и свет, наконец, упал на её лицо. — Сегодня храм Наруками, — сказала она, не глядя на сына. — Церемония благословения урожая. Ты будешь стоять справа от меня и не проронишь ни слова. — Как обычно. — Как обычно. — Она чуть склонила голову, и тень упала на её щёку. — После церемонии — обед в доме клана Камисато. Камисато Аято будет говорить о… союзах. Ты будешь слушать и кивать. — А если я не хочу кивать? — Ты сделаешь это, — перебила Эи, и её голос стал тише, опаснее. — Потому что ты наследник. Потому что у наследника нет права на «не хочу». У наследника есть обязанности. И одна из них — укреплять союзы. — Укреплять союзы, — повторил Скара, смотря на свои руки. — То есть продавать себя, как породистого жеребца. — Жеребцы не продают себя. Их продают. Разницу улавливаешь? — Улавливаю. Ты считаешь меня скотом. — Скот пасётся в полях, и в отличие от правителей их никто не помнит. Скара невольно вздрогнул. Мать прекрасна знала, что это его болевая точка. Он боялся стать никем, боялся, что никто его не запомнит и он просто уйдет в небытие. Ему не нужен был трон, но нужно было твёрдое обещание того, что его запомнят. А только власть могла это дать. Он останется в учебниках, записях, портретом в том длинном зале. Если Скара никому не нужен, как личность, то хотя бы будет нужен, как правитель. — Ты могла бы просто взять куклу, матушка. Она бы кивала даже лучше. Эи посмотрела на него. Один короткий взгляд — и Скара почувствовал, как воздух в комнате стал тяжелее. Может когда-нибудь в нём заметят человека, но явно не сегодня и явно не эта женщина. — Камисато такие скупые, — сказал он наконец, меняя тактику. — Они считают каждый мору. Их сын... — Их сын воспитан при дворе, говорит на трёх языках и не истерит по пустякам. — Эи сделала шаг к нему. — Чего ещё желать? — Чтобы меня спросили. Скарамучча сказал это тихо, но пощечина не заставила себя ждать, звонко прозвучав в тишине зала. Он не коснулся щеки, настолько привык, что уже даже боли особо не чувствовал. — Твоё мнение ничего не значит, — отрезала Эи. — Потому что ты ещё не заработал права на него.

***

Процессия выехала из южных ворот Тэнсюкаку ровно в назначенный час, потому что Эи считала пунктуальность основой миропорядка. Шествие растянулось на целый квартал: впереди гвардейцы комиссии Тэнрё в чёрных доспехах с алыми значками на шлемах. За ними три заклинателя в белых одеждах, которые разбрасывали очищенные рисовые зёрна на дорогу, чтобы отогнать злых духов. Потом паланкин сёгуна. Десять носильщиков несли его на плечах, и их шаги были синхронны настолько, что казалось, будто паланкин плывёт в воздухе. Скара ехал верхом — на сером коне с длинной гривой, которого подарили ему два года назад. Конь был старым и опытным, вообще не обращал внимание на наездника, сам всё понимал, и это устраивало Скару. Он просто сидел, смотрел прямо перед собой, и его лицо не выражало ровным счётом ничего. Город, растянувшийся по склону холма, замер. Никто здесь не показывал эмоций на публике, потому что это считалось дурным тоном. Когда процессия проходила по главной улице, торговцы и ремесленники замирали в поклонах, и в этой тишине было слышно, как ветер играется с листвой. Пугающе. Только дети иногда выглядывали из-за спин родителей, и их любопытные взгляды натыкались на фигуру наследника в фиолетовом парадном кимоно. Скара смотрел на них мельком, краем глаза, но ни разу не улыбнулся. Потому что если бы он улыбнулся, эта улыбка стала бы темой для пересудов на неделю, а потом её бы проанализировали советники, истолковали как им угодно, и Эи снова пришлось бы объяснять, почему её наследник «не соответствует статусу». Скара почти любил эту фразу. Она была как ярлык на товаре: «Бракованный». Храм вырос перед ними внезапно — гигантские ворота из древнего дерева, которое не гнило и не старело, оставаясь чёрным и влажным. За воротами широкая лестница, уходящая вверх, в туман. По бокам — два стража-комайну: львы с раскрытыми пастями, чтобы отгонять зло. Скараммуча очень устал от вида всех этих храмов, спин подданных, его ничего не интересовало и не на чем было заострить взгляд. Он ненавидел повисший тяжёлым полотном в воздухе запах страха. Его боялись просто потому, что он принадлежит дворцу, люди тряслись, стоило ему подойти к ним. Маска наследника прилипла к его лицу и Скара уже не знал есть ли под ней что то живое и настоящее? Или он стал пустой куклой, способной лишь вести государственные дела? Скара спешился, передал поводья слуге. И тут же застыл, впервые засматриваясь на что то, точнее на кого то. На нижней ступени лестницы, чуть поодаль от толпы зевак, стоял юноша в простой дорожной одежде, с мечом у пояса и с таким спокойным выражением лица. Он единственный не кланялся. Среди моря согнутых спин и опущенных голов этот парень стоял прямо, чуть склонив голову набок, и смотрел не на сёгуна, не на храм, а куда-то вверх, на сосны, растущие на холме, чуть выше здания. Белые длинные волосы, схваченные в низкий хвост, падали на плечи и очень выделялись. Ветер подхватывал выпавшие локоны и челку и игрался с ними, хотя сам Скара вообще не чувствовал никакого ветра вокруг. В руке путник держал кленовый листок, который вдруг повернул так, чтобы поймать свет, и улыбнулся. Не людям вокруг и не сёгуну, а солнцу, которое на миг пробилось сквозь тучи. Скара застыл на мгновение дольше, чем полагалось по этикету. Этого никто не заметил, кроме, возможно, самого юноши. Потому что тот вдруг перевёл взгляд на наследника — прямой, спокойный, без тени подобострастия — и чуть кивнул, опуская лист вниз. Жест был дружелюбным, но так не кивают наследникам, только тем, кто с тобой наравне. — Ваше высочество? — рядом возникла Хару с непроницаемым лицом. — Госпожа сёгун ждёт. Скара отвернулся, хмыкнув себе под нос. «Просто бродяга, — подумал он. — Который не имеет никакого уважения к правителям. Попадётся страже — заплатит». Но почему-то внутри, под рёбрами, возникло странное чувство. Какое то недоумение что ли...и облегчение. Будто этот юноша с кленовым листом был живым доказательством того, что мир ещё не сошёл с ума до конца.