Ветер не требует поклонов

Церемония благословения урожая в храме Наруками длилась четыре часа. Скара знал это расписание наизусть с двенадцати лет — каждый жест, каждый шаг, каждый миг, когда нужно опустить голову или замереть в поклоне. Четыре часа. Двести сорок минут. Четырнадцать тысяч четыреста ударов пальцем по бедру, которые он считал, чтобы не сойти с ума от скуки. Храм внутри был огромен и пуст. Пол из тёмного дерева блестел, отполированный руками десятков бедных служанок, которые явно всю ночь убирались из за приема, и в этом блеске отражались огоньки масляных ламп, будто множество светлячков под ногами. Алтарь в глубине зала тонул в золоте: статуи, чаши, подносы, священные зеркала — всё это мерцало, переливалось, слепило, если смотреть слишком долго, а Скара от скуки именно этим и занимался. Увлекательный эксперемент — специально светить себе глаза, потом никого не видно несколько секунд. Идеально. Главный жрец стоял у алтаря в одеждах из белого шёлка, расшитых серебряными молниями. Он был стар настолько, что его лицо напоминало гнилое яблоко, сморщенное и коричневое, а руки, когда он поднимал их для молитвы, дрожали мелкой старческой дрожью. Скарамучча никогда не любил жрецов, их речи утомляли и он вообще не понимал зачем здесь присутствует. Неужели без их с мамой участия молитвы не сбудутся? — О великая сёгун, повелительница молний, хранительница вечности, прими дары земли и моря, благослови урожай, продли дни наши во славе Инадзумы… Эи стояла справа от алтаря, на возвышении в три ступени. Её фигура в тёмно-синем кимоно с золотыми драконами казалась вырезанной из камня. Ни один мускул на её лице не дрогнул, пока жрец читал молитву. Она не молилась — она принимала молитвы как должное. Эи никогда не благодарила, да даже не улыбалась. Это было неловко видеть. Скара стоял справа от матери, на две ступени ниже. Таково было правило: наследник не должен возвышаться над сёгуном или быть с ней наравне, даже на церемонии. Не должен привлекать внимание, стоять смирно, но эта прядь выбилась из прически и щекотит щеку. Стоило ему немного двинуть рукой, как по ней больно ударили. Естественно мать даже такое заметила. Руки вообще полагалось держать опущенными и неподвижными. Кисти сложены одна на другую, пальцы сомкнуты. За их спинами, в строгом порядке, замерли члены трёх комиссий. Скара не оборачивался, но знал, кто где стоит по выученной схеме. Слева — Кудзё Сара. Её дыхание было ровным, как у настоящего воина, короткие вдохи и долгие выдохи. Справа — Камисато Аято. Тот дышал почти неслышно, но иногда лёгкий шорох ткани выдавал, что он поправляет рукав или одёргивает кимоно. В отличие от Скары, им было разрешено двигаться. Позади — представители клана Хийраги, тяжело дышащие, с лёгкой одышкой: они были толсты и неповоротливы, и церемониальные одежды давили на них сильнее, чем на кого-либо. Да наследник и сам уже задыхался, ведь пахло нвыносимо ладаном, хотелось сбежать и наконец подышать на улице. Но даже дыхание ему приходилось контролировать, подстраивась под дыхание Сары, так легче. Самое скучное наступило, когда жрец начинал перечислять имена предков. Всех сёгунов Инадзумы за последние двести лет. Двенадцать имен. Каждое с титулом, с заслугами, с датами жизни и смерти. Скара слушал этот перечень так часто, что мог бы прочитать его сам, наизусть, с закрытыми глазами. «Райдэн Аманэ, девятый сёгун, основатель комиссии Тэнрё. Райдэн Эйдзи, десятый сёгун, подавивший восстание в северных провинциях. Райдэн Хэйли, одиннадцатый сёгун, построивший Великий канал…» Имена текли, как вода. Бессмысленные, мёртвые. Отец Скары, Райдэн Эйтаро, был двадцатым сёгуном. Его имя ещё не внесли в список — слишком мало времени прошло, или не хотят упоминать, как собственный народ лишил жизни своего правителя. Его отец уйдет в небытие, а в истории везде будет стоять имя матери. Знал только, что, когда умрёт Эи, он станет двадцать первым. И его имя будут перечислять на таких же церемониях, через двести лет, после его смерти. Жрец, которого ещё не родили, будет петь: «Райдэн Скарамучча, двадцать первый сёгун, который…» Который что? Который никогда не пойдет по своему пути, никогда не будет учиться на своих ошибках, преодолевать неприятности и радоваться, что его страна процветает. Потому что его жизнь уже расписана. Все, что он должен сделать отмечено по годам в древнем писании, которому следовали все правители. Там не было пустых пунктов, а заполнено все так досконально, чтобы места для собственных мыслей не осталось, чтобы взять и вложить себе в голову уже готовую, проверенную информацию. Даже могила — и та будет не его. На ней напишут «Сёгун XXI», а не «Скарамучча». Он стоял, слушал имена мёртвых, смотрел на жреца и чувствовал, как где-то под рёбрами, там, где должно быть сердце, растёт пустота. «Я не хочу быть сёгуном, — подумал он. — Я не хочу, чтобы моё имя пели на церемониях. Я не хочу умереть, а через двести лет какой-то старик с дрожащими руками будет перечислять мои заслуги, которые вовсе не мои». Скарамучча сбежал уже на банкете, когда после молитвы все пили вино и тихо переговаривались о важных государственных делах. Это был не героический побег с кувырками через крыши и погоней, хотя юноше бы хотелось такое попробовать. Эи читала речь у алтаря, её голос лился ровно и холодно, повествуя о важности разбора поваленных лесов после грозы на самом севере центрального острова. Советники замерли в почтительных позах, слушая сегуна. Скара сделал шаг назад. Потом ещё один. Никто не обратил внимания. Он шагнул вбок, за колонну, потом в тень, потом в маленькую дверь для слуг, которая вела в сад. Сад за храмом был неухоженным, ведь Райдэн никогда туда не заходила. Здесь не разравнивали гравий специальными граблями и не подрезали сосны с травой. Пахло хвоей, сливами и сырой землёй. Скара скинул парадные деревянные гэта, ведь в них было не пройти и десяти шагов, и побрёл босиком по мокрой траве, которая мягко ласкала ступни. Он блаженно выдохнул. «Ты похож на него», — сказала мать, когда недавно заметила Скарамуччу в саду дворца. Тогда он так же расслабленно ходил среди Юмэмиру и вдыхал приятный аромат сакуры. Его всегда странным образом тянуло к природе. На кого похож? На отца, который выбрал сердце и умер? На предка с портрета с пустыми глазами, который высадил этот сад? Он не хотел быть похожим ни на кого. — Не желаешь компании? — раздалось откуда-то сверху. Голос очень мелодичный, легкий. Скара дёрнулся от неожиданности. Он привык, что люди сначала объявляют о своём присутствии, а этот… Он поднял голову. На толстой ветке клёна, свесив ноги вниз, сидел тот самый незнакомец с белыми волосами. Скара уставился на него, хмуря брови, и явно ждал объяснений. Но юноша смотрел в ответ так спокойно, изучающе, будто перед ним не будущий сегун, а букашка какая то. Ресницы ни разу не дрогнули, спина не выпрямилась. Какая наглость. Незнакомец слегка склонил голову набок, изучая чужие темные глаза, и это движение было таким плавным, таким текучим, словно он огромный кот. А может это кицунэ? Потому что казалось, что тот не просто смотрит, а читает что-то невидимое за Скариным взглядом — старые страхи, обрывки снов, те мысли, которые Скара сам от себя прятал подальше. Да нет, бред. Во-первых, кицунэ красивые, а этот парень простолюдин какой то, а, во-вторых, кицунэ дорожат храмами и не стали бы сидеть и ломать ветки у деревьев на священной земле. — Слезь, — сказал Скара. — Ты портишь имущество храма Наруками, вряд ли у тебя есть деньги, чтобы возместить ущерб в дальшнейшем. — Я очень легкий, не сломаю. — Мне плевать, спрыгивай. Или по твоему это культурно — общаться с наследником, когда он смотрит на тебя снизу вверх? — Тогда не смотри на меня. Вон там, — юноша махнул рукой куда-то влево, — облако похоже на дракона. Видишь? Скара не видел. Он смотрел на юношу, пораженный этой наглостью. Так неуважительно с ним еще никогда не общались, ломая все рамки этикета. Белые волосы, собранные в низкий хвост, падали на плечи. Одежда — дешёвая дорожная накидка, купленная в порту. Меч простой, без украшений, но рукоять обмотана белой тканью, и ткань эта старая, с пятнами и потертостями. Босые ступни болтаются в воздухе с небольшими ранками, на которых не было даже бинта.Скара почему-то смотрел на эти ступни дольше, чем полагалось. — Ты босой, — сказал Скарамучча, удивленный этому сумбуру. — На улице сыро. — Ты тоже, — ответил юноша, кивнув на его ноги. Скара опустил взгляд. Действительно. Он скинул гэта у тропинки и теперь стоял в одних носках на мокрой траве. Носки промокли насквозь, прилипли к коже, и он даже не заметил. — Промокнешь и заболеешь, — добавил незнакомец. — У наследников нет на это времени. — Жаль. Болеть — это иногда полезно, организму нужно отдыхать от ежедевных обызанностей. Когда ты здоров, ты мчишься, как ветерок, туда, где тебя на самом деле не ждут, решаешь чужие проблемы, думаешь о том, что будет в будущем и эти мысли скапливаются, заставляя постоянно беспокоиться. А настоящее замечаешь, только когда уставшее тело начинает сбоить. Общество прощает только две слабости: любовь и тяжелую болезнь. В остальных случаях твоя усталость — это лень, а твоя апатия — дурной характер. Так что мне жаль не тех, кто болеет, а тех, кто забыл, как это — валяться и смотреть в потолок, не чувствуя вины. Скара сощурился, его сейчас будто оскорбили. — Ты вообще кто? Бродячий философ? — Кадзуха, — сказал юноша. — Странствующий самурай. Иногда — поэт, а вот сейчас — человек на дереве, который пытается понять, зачем наследник сёгуна сбежал с собственной церемонии в неухоженный заросший сад и разглядывает мои ступни. — Я не разглядывал твои ступни, — Скарамучча очень возмутился. Это уже выходит за все рамки приличия. — Разглядывал. — Неправда. — Врун, — спокойно сказал Кадзуха, и в его голосе не было ни осуждения, ни насмешки. Скара хотел огрызнуться, но вдруг понял, что не может. Кадзуха смотрел на него так, будто ему было всё равно, наследник перед ним или конюх. Не демонстративное «мне плевать на титулы», которое Скара видел у бунтующих аристократов. А нечто настоящее, когда человеку правда неинтересны твои регалии, потому что у него есть свои заботы, потому что он видит людей, а не их звания. И эта дружеская шутка не была попыткой унизить или задеть. — Слезай, — повторил Скара, уже мягче. — Поговорим на земле, как нормальные люди. — А мы люди? Кадзуха спрыгнул с ветки легко и бесшумно, как падающий лист. Приземлился в двух шагах от Скары, босиком в ту же самую грязь, и не поморщился. Он был немного выше и пахло от него морской солью. — Ты ведёшь себя как человек. Но твоё окружение состоит из богов, ну или подобия их. Интересно унаследуешь ли ты их черты. — А с чего ты взял, что я уже не бог? — наследник смотрел спокойно, с легким интересом. — Боги умеют смотреть только сверху вниз, а не стоять с людьми на одном уровне. Ты стоишь, а значит, твое окружение лишь оттеняет настоящего тебя, путает других и заставляет бояться тебя так же, как и богов. — Моё окружение спокойно может казнить тебя за то, что ты несешь такой бред. Ты в какой книжке это вычитал? — Могут, — согласился Кадзуха. — Но не убьют. — Почему ты так уверен? — Потому что ты их не позвал. Он улыбнулся, не дежурно, а просто мышцы лица сложились в определённую форму, потому что Кадзухе было… спокойно. Скара не знал, что делать с чужой искренней улыбкой, потому что его собственные всегда были лишь маской. — Ты странный, — сказал он. — Я знаю. — Это не комплимент. — Я знаю, — повторил Кадзуха, опуская голову набок. — Но ты странный тоже. Только по-другому. Я странный, потому что не боюсь, а ты, потому что делаешь вид, что не боишься ничего. Слышал цитату Мотодзиро Кадзии? «Он вполне дружелюбен, а не говорит о странностях лишь потому, что сам боится. А самому страшно спрашивать: „Послушай, а нет ли во мне чего странного?“. И ведь страшно не то, что тебе ответят: „Да, пожалуй, ты и, правда, странноватый“, — а то, что ты сам, задав такой вопрос, признаешь в себе эту странность.» Воздух между ними стал тяжелее. Скара почувствовал, как где-то в груди зашевелилось что-то густое, темное. Ему хотелось ударить этого человека. — Откуда ты… — начал он. — Я ничего не знаю, — перебил Кадзуха. — Просто смотрю. Так же, как ты сейчас смотришь на меня. Я открыт, черпай любую информацию, тебе нужно лишь научиться видеть ее и тогда мир станет проще. Скара хмуро его осмотрел. — Как трогательно, спасибо, что разрешил. До твоих слов всю жизнь провел во тьме безнравственности, а теперь, смотрю, просветление не за горами. Кадзуха сделал шаг в сторону, и Скара поймал себя на том, что его взгляд скользит за ним. Следит. Как за опасным зверем, который исчезнет, стоит тебе отвести взгляд. — Ты пришёл сюда, потому что задыхаешься, — сказал Каэдехара, не оборачиваясь. — В том зале. От ладана, от поклонов, от тишины, которая давит. Я прав? — Ты ничего не знаешь. Откуда тебе ведомо как пахнет в храме, если таких простолюдинов туда не пускают? — голос Скарамуччи даже не дрогнул. Он выпрямился, сохраняя аристократическую гордость. — Чуйка. Люди задыхаются редко от запахов, чаще от ролей, которые навешивают на них, как кандалы. Я не знаю тебя, но вижу твои плечи — они ссутулены под невидимым грузом, долгом. Дышит тот, кто выбрал. А кто подчинился — задыхается даже в самом чистом воздухе. Он обернулся. Глаза у него были красновато-карие, как кора старой сосны. И в них не было жалости. Вообще ничего, кроме тихого, спокойного присутствия. — Что ты делаешь здесь? Бездомный что ли? — Просто шёл мимо, увидел дерево, решил посидеть. — И часто ты так делаешь? — Скара скрестил руки на груди, но поза вышла не защитной, а скорее неуверенной. Он сам это почувствовал и от этого разозлился. — Совсем делать нечего, тунеядец? — Я сейчас и занимаюсь делом, развлекаю будущего сегуна. А вообще иногда нужно просто позволить себе расслабиться. Отпусти себя и просто посиди, рассматривая облака и ловя руками ветер. Скара не ответил. Он смотрел на Кадзуху и до боли в горле ему завидовал. Этот человек мог сидеть на дереве, потому что захотел, мог уйти, потому что захотел, мог не думать о своих словах и жить настоящим, а не будущим. А Скара не мог ничего. — Тебе легко говорить, — сказал он тихо. — ты и есть тот самый ветер, который ловишь. Я больше похож на камень, к которому ветер не идет, зная, что не сдвинет с места. — Иногда ветер двигает камни... — Только когда срывает их вниз с обрыва. Оба замолчали. Дождь, который всё утро только обещали, наконец начался. Сначала редкие капли, потом чаще, потом — стена. Серая, шумная, холодная. Вода стекала по стволу клёна, размывала грязь под ногами, затекала за воротник кимоно. Кадзуха не двинулся с места. Он просто стоял под дождём, подняв лицо к небу, и мягко улыбался. — Ты промокнешь, — сказал Скара. — Ты тоже, но разве это плохо? Дождь просто стихия... — Ты меня уже достал со своими псевдофилософскими фразами. Замолкни. Скара хмурился, больше походя на воробушка. Он радости Кадзухи от дождя не особо понимал, но назло матери стоял тут, как простолюдин. Скарамучча взглянул на Каэдехару, волосы того уже прилипли ко лбу, бинты на руках намокли и немного распутались, но Кадзуха не особо беспокоился. — Меня зовут Скарамучча. Глупо. Все в Инадзуме знают его имя, и этот странник тоже. Но почему то очень хотелось представиться. — Странный выбор имени. Ты когда нибудь читал комедию дель арте? В Фонтейне достаточно популярна. В ней это имя принадлежит персонажу задире и хвастуну. Он носит чёрный испанский костюм, постоянно хвастается удалью, но при малейшей опасности трусливо убегает. Но, может, сегун не знала об этом, — нахмурился Кадзуха. Скарамучча почувствовал, как внутри вспыхнула боль. То, чем он гордился и считал единственным, что принадлежит ему, а не дворцу, оказалось гадким с отвратительным значением. Кадзуха взглянул на его вмиг потерявшее всю жизнь лицо и встал чуть ближе. — А я буду называть тебя Скара. Можно? Юноша хотел сказать «нет». Хотел огрызнуться, что фамильярность наказуема, что он наследник, что его имя произносят только с приставкой «его высочество». Но под дождём, босиком, в промокшем кимоно, с человеком, который не кланялся и держался с ним на равных... — Можно. Дождь лил ещё полчаса. Они стояли под деревом и не говорили ни слова. А когда дождь кончился, Кадзуха вынул из-за пояса кленовый лист, тот самый, который крутил перед храмом, и протянул Скаре. — Зачем? — спросил тот. — Просто так. Скара взял лист и тоже покрутил его. Он был холодным, с прожилками, края пожелтели, хотя все остальное было красным и один угол оказался надорванным. — Он уже мёртвый, — подметил Скара. — Нет, — ответил Кадзуха. — Просто закончил свой путь. Он мягко кивнул наследнику, развернулся и пошёл прочь босиком по грязи, не оглядываясь.Скара смотрел ему вслед, пока белая голова не скрылась за поворотом садовой дорожки. Никаких манер. Потом посмотрел на лист. «Идиот, — подумал он. — Я взял у бродяги мусор и спрятал на груди». Он знал, что это глупо. Что мать будет в ярости от его исчезновения. Что Хару уже обыскала половину храма. Что его ждут, и чем дольше он отсутствует, тем хуже будет наказание.Но внутри, под рёбрами, там, где лежал мокрый кленовый лист, было тепло. Скара не понимал, что это значит. Он просто пошёл обратно к храму, оставляя босые следы в раскисшей земле.