Ветер не требует поклонов

Скара вернулся в храм мокрым, босым и с листом за пазухой. Наверное, это выглядело даже комично, учитывая его статус, но самого Скару это не особо волновало. Вода всё ещё стекала с волос за воротник, холодными каплями по позвоночнику. Кимоно промокло насквозь и теперь висело на плечах тяжёлым, липким грузом. Носки превратились в мокрые тряпки, на ступнях налипла грязь. Он тихо, осторожно вошёл через ту же дверь для слуг и осмотрелся. Коридор был пуст. Где-то в главном зале всё ещё гудели голоса, значит банкет не закончился, но явно близился к финалу. Скара выдохнул. Может, никто и не заметил его отсутствия. — Ваше высочество. Он вздрогнул, но обернулся так спокойно, будто ничего необычного не произошло. Из тени у колонны выступила Хару. Её лицо было непроницаемым, как всегда, но Скара научился читать её настроение по мелким деталям: уголки губ чуть опущены, пальцы сцеплены слишком плотно, плечи напряжены. Она была в ярости. Или в ужасе. Или в том и другом одновременно. — Вы отсутствовали сорок семь минут, — сказала она тихо. — Ваша мать заметила через семь. Я сказала, что вы в уборной. Через двадцать минут она послала слугу проверить. Я сказала, что вы плохо себя почувствовали и вышли подышать воздухом. Через тридцать пять минут она все поняла. — И что ты ей сказала в конце? — спросил Скара, пытаясь придать голосу безразличие. — Правду. Что я не знаю, где вы. Хару сделала шаг к нему. Она выглядела очень напряжённой, хоть и старалась это скрыть. Её явно накажут за такой сильный проступок. — Где вы были? — спросила она. Голос был ровным, но в нём сквозило что-то, похожее на отчаяние. — Если вы мне скажете, я смогу придумать объяснение для госпожи... — В саду, — сказал Скара. — Дышал воздухом. — Сорок семь минут? — Долго дышал. Хару посмотрела на его промокшую одежду, на грязные ноги, на мокрые волосы. На секунду её маска дала трещину и Скара увидел усталость женщины, которая пытается спасти того, кто будто и не хочет спасаться. — Ваше высочество, вы должны быть умнее. Если не ради себя, ради тех, кому потом придётся отвечать за ваши выходки. Скара никого не просил за него отвечать, никогда не выбирал жизнь птицы в вечной клетке и ненавидел то, что несёт ответственность за других. Ему очень хотелось сказать это в лицо Хару, но стоило посмотреть на её сцепленные руки, как рот сам закрылся. — Я больше не буду, — сказал наследник. — Сделай вид, что ничего не было. — Ваша мать так просто не сделает вид. — Тогда помоги мне придумать что-то получше, чем «плохо себя почувствовал». Хару молчала несколько секунд, потом её плечи расслабились и она кивнула. — Скажите, что вас вырвало. От духоты. Вы ушли в сад, чтобы никто не видел. Я принесу вам другое кимоно и скажу, что вы переоделись, потому что испачкались. — А грязь на ногах? — Вы босиком вышли в сад, потому что в гэтах было неудобно бежать. Гэта остались у входа в храм. Я их принесла. — И мать поверит? — Нет, — сказала Хару. — Но сделает вид, что поверила. Потому что публичный скандал с наследником, которого вырвало на церемонии, хуже, чем её подозрения. Скара усмехнулся. — Ты жёсткая женщина, Хару. — Я работаю на сёгуна, ваше высочество. Здесь выживают только жёсткие. Она развернулась и ушла за новым кимоно, оставив Скару одного в темном коридоре. Он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. На душе было так странно. Вроде, он должен бояться наказания, но сейчас чувствовал лишь странную лёгкость в животе.

***

Эи ждала его в малой гостевой. Это комната, которую использовали для приватных разговоров. Здесь не было ни камина, ни украшений, только голые стены из тёмного дерева и низкий стол с двумя подушками. Она сидела на одной из них, прямая, как меч, и пила чай из крошечной пиалы. Рядом стоял пустой прибор для Скары. — Садись, — сказала она, не глядя на него. Скара сел. Хару помогла ему переодеться в сухое кимоно. Оно тёмно-синее, без вышивки, домашнее. Носки были новыми, чистыми. Он пах лавандой, эти масла были признаком роскоши, но Скаре просто очень нравился запах. — Ты плохо себя чувствовал? — спросила Эи. Её голос был ровным, почти любезным. — Да, матушка. Духота. Я вышел в сад. — В сад, — повторила она. — Босиком. — Меня вырвало. Я не успел надеть гэта. Эи поставила пиалу на стол. Звук, с которым фарфор коснулся дерева, был похож на удар колокола. — Хару хорошая служанка, — сказала Эи. — Она предана мне. Она предана тебе. Но она не умеет врать. И ты не умеешь. Скара промолчал, немного напрягаясь, но лицо оставалось спокойным, он даже чай себе налил. — Где ты был? — В саду. — Ты встречался там с кем-то, – Эи утверждала, значит знала. Она не из тех людей, кто будет блефовать. Скара почувствовал, как что-то холодное пробежало по позвоночнику. Липкий страх и злость. Эти чувства стали его вечными спутниками жизни во дворце.Откуда она знает? Следила? Слуги доложили? Или просто материнское чутьё, которое она никогда не использовала для тепла, только для контроля? — Я был один, — сказал он. — Ты лжёшь. — Что ты хочешь от меня, матушка? Я всё сказал. Эи подняла на него холодные глаза. — Я хочу, чтобы ты перестал вести себя как ребёнок.Ты наследник. У тебя нет права на побеги, на прогулки, на… знакомства с сомнительными личностями. — Я ни с кем не знакомился. — Ты думаешь, я не знаю? — Эи наклонилась вперёд, и Скара впервые заметил, как она устала. Под глазами залегли тёмные круги, кожа чуть осунулась. — Ко мне приходят с докладами каждый час: кто вошёл в храм, кто вышел, кто задержался, кто ушёл раньше. У меня есть глаза и уши везде. Скара побледнел. — Я никого не видел, — сказал он, но голос его дрогнул. — Белые волосы. Дешевая одежда. Нищий самурай, который шляется по порту и пугает торговцев своими стихами. Ты видел его утром и ты видел его в саду. Скара молчал. Потому что отрицать было бессмысленно. Глупо было думать, что Эи ничего не узнает. Она всегда знает всё. — Это была просто случайность, — сказал он наконец. — Мы не говорили ни о чём важном. — Вы говорили. И только за это я могла бы тебя наказать, не говоря уже о его пренебрежительном тоне, на который ты ничего не сказал. Скара почувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, давно сдерживаемое, руки сжались в кулаки. — Ты следишь за мной, — сдерживая ярость, произнес он. — Шпионишь за мной, как за врагом. Я тебе кто? Сын или пленник? — Ты мой наследник. — Это не ответ. Они замолчали. В малой гостевой было так тихо, что Скара слышал, как внутри испуганно, не попадая в обычный ритм бьётся сердце, как его дыхание перестало быть ровным. Зато Эи сидела со своим обыденно спокойным лицом, но голос её вдруг прозвучал мягко. — Я не хочу, чтобы ты пострадал. Ты сам назвал его ветром. А ветер не остаётся. Он подует и уйдёт. А ты останешься один, но уже не таким, как раньше. С разбитым сердцем и униженным достоинством. Я не хочу этого для тебя. — Ты хочешь для меня клетки, — сказал Скара. — Ты хочешь, чтобы я был удобным, послушным, мёртвым внутри. Чтобы я никого не любил, ни к кому не привязывался, ни о ком не жалел. Потому что если я буду мёртвым, меня нельзя будет ранить. Мертвые не чувствуют боли, да? Твоя любимая цитата. Эи смотрела на него долго, вглядывалась в знакомые черты покойного мужа, в эти наполненные болью и обидой глаза. — Да, — сказала она наконец. — Именно этого я хочу. Потому что тот, кто живёт —умирает. А тот, кто не живёт— не умирает никогда. — Только мертвые никогда не ощутят тех красок и эмоций жизни, как живые. И в чем смысл вечного нерушимого существования, если всё вокруг и внутри тебя пустое? — Это безопасность. —Я не хочу безопасности. Я хочу жить. Хочу чувствовать, даже если потом будет больно. Лучше, чтобы остались хоть какие то воспоминания, чем никаких. –Воспоминания не приносят ничего кроме сожаления. Эи поднялась. Её кимоно шелестнуло по полу, показывая, что разговор окончен. Скара опустил голову вниз. — Сегодня вечером мы ужинаем с Камисато Аято, — сказала она, направляясь к двери. — Ты будешь вежлив, будешь улыбаться. Ты не будешь смотреть на слуг, на сад, на окна. Улыбайся Аято, он всё таки твой будущий союзник. — А если я не захочу? — Тогда я сделаю так, что этот самурай покинет Инадзуму до заката. Навсегда. Дверь хлопнула. Скара остался один.Он сидел, смотрел на пустую пиалу для чая и чувствовал, как кленовый лист приятно прижимается к коже. Он достал его и покрутил в руках. Какой же идиот, сам дал матери ниточки, за которые та с удовольствием тянет. Он легко может отпустить Кадзуху и забыть, так было с его друзьями, детьми слуг, так было с прекрасной девушкой, работающей у них служанкой, так будет и с этим самураем. Но он был другим. Кадзуха был человеком, который смотрел на Скару так, будто перед ним не наследник, а обычный человек. Скара почувствовал как внутри, где-то глубоко подрагивает что-то маленькое и беззащитное. То, что он прятал годами, чему никогда не даст выбраться на свет. Не потому, что ненавидит, а потому что бережет... Он вздрогнул от этой мысли. Отца Скара смутно помнил, знал лишь, что его убили собственные люди, которым он слишком доверился, помнил, что после этого мама никогда не улыбалась. В совсем ранних воспоминаниях остались только тёплые руки и голос, который что-то шептал на ухо. «Люблю тебя» — наверное. Мать такого никогда не говорила. И в моменты сильного отчаяния Скарамучча вспоминал об отце. Если бы он был жив было бы всё по другому? Или нет? И теперь странный груз лег на его плечи. А что, если Эи пытается его уберечь и спрятать, как он своё нежное чувство в груди? Может быть эта сильная и независимая женщина на самом деле очень боится, что похоронит не только мужа, но и сына? Если её любовь это клетка, не потому, что она его ненавидит, а потому, что не умеет иначе? Что тогда? Простит ли он её за все эти ограничения, зная, что она просто пытается спасти и защитить? Скара не знает.

***

Ужин проходил в главном зале резиденции Камисато. Золото, лакированное дерево, белые скатерти, тяжёлые приборы из серебра. Еды было очень много, служанки то и дело носились туда сюда с подносами. Скара сидел справа от матери, сохраняя такую же позу, как у неё. Несколько советников расположились по бокам. Камисато Аято сидел во главе длинного стола, а рядом с ним его сестра. Девушка была молодой — лет семнадцати. Внешность мягкая, спокойная, чем то напоминала внешность Кадзухи, только тот был менее миловидным. Скара смотрел на неё и поймал себя на мысли, что забыл её имя. Да и не важно. За столом что то обсуждали, но Скара не обращал внимания, лишь улыбался, когда спрашивали его мнения, знал, что мать ответит за него. Так зачем напрягаться? — Вы слышали, ваше высочество? — спросил Аято, улыбаясь своей вечной, ничего не значащей улыбкой. — Говорят, в порту объявился интересный персонаж. Все торговцы то и дело о нём судачат. Скара замер. Рука, которая тянулась к чашке с чаем дрогнула на долю секунды. Но, вроде, никто не заметил. — Я не интересуюсь портовыми слухами, — сказал он ровно, отрезая кусочек рыбы. — А зря, — Аято сделал глоток сакэ. — Иногда самые интересные вещи случаются именно там. Например, этот самурай. Говорят, он победил в поединке троих грузчиков, которые пытались обокрасть чью-то служанку, даже не вынимая клинка. Скара промолчал, но Эи смотрела на него. Он чувствовал её взгляд — тяжёлый, холодный, предупреждающий. — Бродяги всегда ищут славы, — сказала она. — Это неинтересно. Давай вернёмся к делам. Реформа таможни. Комиссия Кандзё просит увеличить пошлину на импортный шёлк. Разговор переключился на политику. Скара слушал краем уха, кивал, когда нужно, улыбался, когда нужно, и не смотрел на окна, лишь в тарелку перед собой. Мысли тянули его вниз, заставляли путаться и теряться. Но внутри, под кимоно, кленовый лист мягко прилегал к коже, и это было единственное, что мешало ему провалиться в пустоту. Когда ужин кончился и они вернулись домой, Хару встретила его с фонарём. — Ваше высочество, — сказала она. — Вам нужно отдохнуть. — Я знаю. Он пошёл в свою комнату, но на полпути остановился. — Хару, — сказал он. — Ты знаешь, кто такой… Кадзуха? — Я не знаю никаких имён, ваше высочество. — А если я прикажу тебе узнать? — Тогда я узнаю. Но будьте осторожны. Хару подняла фонарь выше, и свет упал на её лицо. Скара увидел то, чего не замечал раньше: седые волосы у висков. Ей было всего сорок, но она выглядела на шестьдесят. — Ты устала, — сказал он. — Я работаю на сёгуна, ваше высочество. Усталость — это роскошь. Она пошла вперёд, и Скара последовал за ней. В своей комнате он снял кимоно, повесил на стойку и долго сидел на футоне, глядя в темноту. Кленовый лист лежал рядом и Скара провёл по нему пальцами, хмурясь. — Я не забуду тебя, — сказал он тихо. — Даже если мать заставит. Он положил лист под подушку, лёг и закрыл глаза. Спал он в эту ночь без удушающих тёмных снов впервые за много лет.