Ветер не требует поклонов

После той ночи в храме прошло три дня. Скара делал всё, что положено наследнику: вставал на рассвете, завтракал с матерью, проводил часы в учебной комнате, где старый наставник читал ему лекции о налогах и таможенных пошлинах. Он кивал в нужных местах, задавал правильные вопросы, делал пометки в свитках. Но мысли его были далеко. Он думал о белых волосах. О красновато-карих глазах. О том, как интересно было бы бегать с Кадзухой по порту, искать себе каждый день новое жилье, а иногда спать на улице, наблюдая за звёздами. И именно это называется свободой. — Ваше высочество, — голос наставника вырвал его из размышлений. — Вы меня слушаете? — Да, — солгал Скара. — Таможенные пошлины. Комиссия Кандзё. Увеличение на шесть процентов. — На семь, — поправил наставник. — Вы ошиблись на процент. В конце третьего дня, когда солнце уже клонилось к закату и тени в саду вытянулись в длинные чёрные пятна, Скара принял решение. Он смотрел в окно, на ярко сгорающий закат и ряды домов, понимая, что лучше рискнуть, чем и дальше сидеть здесь, как в темнице. Скарамучча не знал что скажет, не знал, застанет ли Кадзуху там вообще. Но он знал, что если не пойдёт, то окончательно сойдёт с ума. Улизнуть оказалось не сложно. Он вышел через окно и сразу юркнул вниз, чтобы стражники не заметили фигуру на крыше, а затем спрыгнул за телегу. Кимоно приятного темно-фиолетового цвета испачкалось и внутренний аристократ очень хотел его отряхнуть, но времени не было. Он зашел в служебную комнату и быстро достал чью-то форму. Форма оказалась немного маленькой, поэтому обтянула его фигуру. Стыд то какой. Скара накинул белый капюшон поверх головы и больше напоминал монахиню, чем слугу. Но маскировка сработала. Скарамучча очень просто сбежал через задний вход и вышел на каменную дорогу. Порт встретил его запахами рыбы, гари, морской соли и дешёвой еды с уличных лотков. Здесь, в нижнем городе, воздух был густым и живым, наполненным смехом и разговорами, не таким, как во дворце — выхолощенным, стерильным, мёртвым. Кричали грузчики, торговцы зазывали покупателей, дети бегали между ног, пиная пустые корзины из под слив. Где-то играла музыка, девушки смеялись в голос, хлопая друг друга по плечам. В высшем обществе это немыслимо. Скара шёл между прилавками, небольшими забегаловками, и никто на него не смотрел. В плаще, с закрытым лицом, он был никем. Просто ещё одним человеком в толпе. Это было… странно. Он не привык быть никем. Не привык, чтобы его не замечали. Но сейчас, когда на него не давили чужие взгляды, он почувствовал то, чего не чувствовал много лет — свободу. Он мог пойти куда угодно, сказать что угодно, наесться вдоволь дешёвой рыбой, не вытирая рот после каждого кусочка. — Скара? Голос за спиной заставил его подпрыгнуть. Мягкий, спокойный, принадлежавший уже знакомому самураю. Он обернулся. На причале, свесив ноги в воду, сидел Кадзуха, наклоняя голову назад, чтобы рассмотреть его лицо под накидкой. — Ты… — Скара не знал, что сказать. — Как ты меня узнал? — По походке, — сказал Кадзуха. — И по тому, как ты вертишь головой, как напуганная лисица. — Я не напуган. — Конечно. Просто увлекательная архитектура. Садись сюда — Кадзуха похлопал по доскам рядом с собой. Скара помедлил. Потом сел. Доски были тёплыми. Прогрелись на солнце за день и теперь отдавали это тепло его телу, холодному после долгого пути. Вода внизу была чёрной, пугающе глубокой, поэтому Скара не решил сунуть туда ноги, как Кадзуха. Недалеко от них стояли лавки, в которых горел яркий оранжевый свет, он не доставал до них, но было относительно светло. Приятный ночной воздух обволакивал, хотелось закрыть глаза и раствориться в этим блаженстве. — Ты пришёл, — улыбнулся Кадзуха. — Я не думал, что ты придёшь. — И правильно думал. Я просто решил прогуляться, это ты сам меня нашел, — Скара прикрыл лицо мантией, хмурясь. — Страшно? — Кадзуха взглянул на луну, намекая на то, что Скара сбежал из дома. — С чего бы? — Потому что твоя мать… — он замолчал, подбирая слова. — Твоя мать, наверное, не одобряет прогулок по порту. — Моя мать не одобряет ничего, что я делаю без её разрешения. — Значит волнуешься, что она найдет тебя и заберет обратно, а затем запрет и никогда не выпустит наружу? — Кадзуха наклонился к его лицу и Скара дернулся назад. — Нет. — Врёшь. — Ты мне надоел со своим «врешь». — Потому что ты часто врёшь. Скорее даже не мне, а самому себе. Скара нахмурился, потому что Кадзуха был прав. Он врал себе каждый день: что ему всё равно, что он не хочет любви, что он не чувствует боли, что он не одинок. — Я пришёл спросить, — сказал Скарамучча после долгого молчания. — Зачем ты дал мне тот лист? Кадзуха сначала молча рассматривал Скару, а потом отвернулся, смотря на гладь воды. — Мой дом сгорел в сильном пожаре. Ударила молния, всё рухнуло и вспыхнуло в момент. Я тогда возвращался назад, но, как понимаешь, вернулся уже к пепелищу. Я провёл всё детство в этом домике, поэтому потерять единственное пристанище, место, где меня всегда ждали назад…было сложно. И суть даже не в доме, а в семье, что там жила. Рядом с домиком рос клён, он обгорел весь, но этот лист почему то остался. Я носил его с собой два года, как напоминание. У тебя тоже нет дома и я посчитал нужным отдать его тебе. Скара замолчал, переваривая услышанное. Он видел, что Кадзуха немного изменился в лице, стал задумчивым, но не грустным. Давно принял и смирился? — Ты опасен — Почему? — Кадзуха улыбнулся, наклонившись чуть ближе. — Заставляешь меня чувствовать. — Зато это избавляет тебя от роли куклы. Пойдем перекусим тайяки? Здесь хорошая лавочка неподалёку. — Будто у меня есть выбор. — Есть. Ты всегда можешь отказаться или предложить что то другое, я прислушаюсь, — Кадзуха сказал это слишком серьезно. Скара лишь усмехнулся и поднялся с помощью руки Кадзухи, бинты на них были уже свежие, мягкие, но не особо дорогие. Он обхватил, покрепче сжал, чувствуя опору и только потом отпустил. Кадзуха двинулся вперёд, не оглядываясь, но и не убегая. Он шёл легко, почти танцуя между корзинами и прохожими, и Скаре приходилось ускоряться, чтобы не отстать. Они прошли через порт, потом свернули в узкую улочку, где пахло жареным тестом и сладкой фасолью. — Подожди, — сказал Кадзуха, останавливаясь у маленькой лавки. Деревянный лоток был выцветшим, с потрескавшейся краской, но над ним висела яркая тряпичная вывеска с изображением рыбы. Внутри на решётке шипели и подрумянивались тайяки — вафли в форме рыбок, с начинкой из красной фасоли. Старуха за прилавком возилась с тестом, не поднимая головы. — Бабушка, два тайяки, пожалуйста. Одного с бобами, второго с заварным кремом. Старуха подняла голову. У неё было доброе, изрезанное морщинами лицо и водянистые серые глаза, которые сразу задержались на Скаре, тот прятал лицо под накидкой. — О, у тебя сегодня спутник, Кадзуха, — сказала она, усмехаясь сухими губами. — А я уж думала, ты вечно один шастаешь. — Все мы иногда нуждаемся в компании, — ответил Кадзуха, протягивая монеты. — Это точно. Держи. Она сунула им два бумажных кулька с горячими тайяки. Кадзуха один протянул Скаре. — Ешь, а то остынет. В холодном тайяки вся магия пропадает. Скара взял рыбку. Она была горячей, почти обжигающей, с хрустящей корочкой, которая прогибалась под пальцами. Он никогда не держал в руках уличную еду. Во дворце всё подавали на фарфоре, в строгом порядке, охлаждённым до нужной температуры. — Как это… есть? — спросил он. Кадзуха посмотрел на него, а потом снисходительно улыбнулся, вспоминая кто перед ним. — Откусываешь. — Он откусил голову своей рыбке, и из неё потекла густая красная паста. — Ты никогда не ел тайяки? — Нет. — Вообще? — Вообще. Кадзуха замер с открытым ртом. — Это преступление, — сказал он. — Ты наследник сёгуна, а не пробовал тайяки. Что же вы там едите во дворце, если не святые рыбы с бобами? — Рис. — Скара всё ещё держал рыбку, не зная, с какой стороны к ней подступиться. — Рыбу. Овощи. Всё по правилам. — По правилам? — Кадзуха фыркнул. — Еда это про удовольствие, какие там правила могут быть? — Он подвинулся ближе и показал на тайяки в руке Скары. — Можно начать с головы, можно с хвоста. Можно откусить середину. Правил нет. Скара посмотрел на рыбку, потом на Кадзуху. Осторожно откусил голову угощения. Тесто хрустнуло, и в рот хлынула тёплая сладкая паста. Скарамучча зажмурился. — Ну как? — спросил Каэдехара, с интересом наблюдая. — Странно. Слишком сладко. — Тебе просто пока непривычно. — И слишком горячо. Кадзуха наклонился к его тайяки и подул на место, где Скара только что откусил. Сам наследник чуть не ткнулся в его волосы. От Кадзуки сегодня пахло по другому, чем то сладким, вкусным, но не булочкой, а будто леденцами. Он принюхался, а затем стыдливо зажмурился. Идиот. Скара открыл глаза, когда Каэдехара отстранился, тот стоял вплотную, и в его глазах плясали смешинки, но не насмешливые, а тёплые, почти нежные. — Ты надо мной смеёшься, — нахмурился Скара, чувствуя, как щеки предательски розовеют. — Немного, — согласился Кадзуха. — Но ты очень забавный, когда ешь. — А ты кажешься умным, когда молчишь, жаль это происходит редко. Скара задумался. Он стоял в переулке, пахнущем жареным тестом и нечистотами, ел сладкую рыбу из бумажного кулька, разговаривал с бродягой и не думал о матери, о долге, о том, что будет завтра. Было так легко и спокойно. — Чем ты видишь дворец? — спросил Кадзуха, слизывая бобовую пасту, которая вытекла. Скарамучча немного нахмурился, взглянул в даль, на город, немного вверх, где виднелся дворец. — Клеткой, — сказал Скара. — Я вижу клетку, которую не могу открыть и людей снаружи, которые не понимают почему же я не могу выбраться, будто это так легко. — Может, потому что дверь не заперта? — тихо спросил Кадзуха. — Заперта. — Скара сглотнул. — И ключ у матери, а та никогда не откроет. — А если я помогу тебе найти другой ключ? — Тогда она убьёт тебя. Кадзуха не отвёл взгляда, смотрел прямо на профиль Скары. — Пусть попробует. Скарамучча почувствовал, как что-то горячее поднимается от груди к горлу. — Ты идиот, — сказал он. — Я знаю. — Ты не знаешь моей матери. — А ты не знаешь меня. Они стояли, облокотившись на стену, глядя на чёрную воду, которая виднелась с другой стороны небольшого прохода и молчали. И в этом молчании не было неловкости, а только странное, почти незнакомое Скаре чувство покоя. Волны плескались о сваи. Где-то вдалеке кричали чайки. Мимо прошёл мужчина с корзиной рыбы, бросил на них равнодушный взгляд и пошёл дальше. Здесь, в порту, никто не знал лица наследника. Здесь Скара был просто юношей в дешёвом плаще, который ест булочку с таким же юношей с белыми волосами. Идеально. Безопасно. — Пойдём. Я хочу тебе кое-что показать. — Куда? — Скара выглянул из под накидки, удивляясь. — Увидишь. Он откусил свою рыбку за хвост и зашагал дальше. Скара шёл следом, жевал тайяки, слизывал сладкую пасту с губ и чувствовал, как внутри, под рёбрами, что-то тает. — Кадзуха, — окликнул он. — Ммм? — Это вкусно. Кадзуха обернулся. В свете уличных фонарей его белые волосы стали будто пшеничными, а красная прядь почти не выделялась. Он улыбнулся, совсем не так, как улыбаются аристократы в гостиных. — Ещё бы, — сказал он. — Это же тайяки бабушки Харуко. Лучшие в порту. — Бабушки? — переспросил Скара, внезапно напрягаясь. — Её зовут Харуко? — Да. А что? — Ничего, — быстро сказал Скара. — Просто… у моей служанки похожее имя. Хару. — О, — Кадзуха кивнул. — Значит, хорошее имя. Хару — «весна». Та, кто приносит тепло после холодов. Он отвернулся и пошёл дальше. А Скара остался стоять на секунду, сжимая пустой бумажный кулёк, и думал о том, как странно устроен мир. Кадзуха знал имя простой продавщицы. Знал, потому что спрашивал. Потому что ему было не всё равно. «А я даже не знаю, как зовут повара, который готовит мне завтраки», — подумал Скара с горечью. Он догнал Кадзуху и пошёл рядом. И когда их плечи почти соприкоснулись, он не отодвинулся