Ветер не требует поклонов

Кадзуха вёл его через порт, потом вверх по узким мощенным улочкам, проходя мимо дешевых домиков, у которых сидели люди, общаясь о прошедшем дне. Мужчины пили дешевые настойки, поэтому пахло не особо приятно, многие махали Кадзухе, а тот улыбался в ответ. Юноши поднимались всё выше и выше, пока дома не кончились, а вместо них не появились скалы и сосны. — Куда мы идём? — спросил Скара, запыхавшись. Он редко ходил пешком, ведь наследнику полагалось сидеть на коне. — На смотровую площадку. Там, откуда видно весь город. Очень красиво. — Я видел город с высоты. С балкона Тэнсюкаку. — Это другое, сейчас сам увидишь и поймешь. Тропинка, ведущая наверх стала более узкой и скользкой, не обсохла ещё после вчерашнего дождя. Кадзуха шёл впереди, легко переступая с камня на камень, и иногда оборачивался проверить, не отстал ли Скара. — Держись ближе к скале. Здесь камни шатаются. — Я не слепой. — Я и не говорю, что слепой. Просто ты впервые здесь, а я хожу этой тропой каждый день. Если ты упадешь и поломаешься весь, то не успеешь открыть свою клетку. — Ты мне надоел со своими метафорами, честное слово. Они вышли на скальный выступ, нависающий над пропастью, и Скара ахнул, залюбовавшись видом на город. Шли они достаточно долго, всё болело, но гудящие ноги перестали отвлекать, стоило увидеть город. Огни порта мерцали золотыми и оранжевыми точками, выделяясь среди чёрного моря. Черепичные крыши домов казались игрушечными, а улицы — тонкими нитями, которые тянулись от центра к окраинам, где терялись в темноте. Тэнсюкаку на холме был тёмным пятном, даже его золотые драконы не горели в этот час, выглядел он мягко говоря устрашающе. Только луна, низкая и огромная, висела прямо над морем, и её свет стелился по воде серебряной дорожкой. — Красиво, — нехотя признал Скара. — Очень, — согласился Кадзуха, переводя взгляд со Скарамуччи . — Но не поэтому я тебя сюда привёл. Ветер здесь был сильнее, он дул с моря, солёный и холодный, трепал волосы, забирался под накидку, обтягивал его тело ещё сильнее, но Кадзуха туда даже не смотрел. Скара поёжился, становясь ближе к юноше. — А зачем? — Идём к краю, — сказал Кадзуха, делая шаг вперёд. — Там опасно, — Скара не особо боялся, но Кадзуха ведь только что сам беспокоился, чтобы тот не упал. — Только если прыгать, а я надеюсь, ты будешь крепко держаться и ещё не хочешь прощаться добровольно с жизнью. Он сел на самый край скалы, свесив ноги в пропасть. Внизу, далеко-далеко, шумели деревья, двигаясь огромной тёмной массой, где то вспыхивали огоньки, путники возвращались домой через лес, неся с собой простые факелы. А Кадзуха почему то и не подумал их взять. Скара помедлил. Сердце колотилось где-то у горла от того, что Кадзуха сидит на краю, такой беззаботный, такой свободный, и ждёт его. Смотрит на него снизу вверх, и в его глазах луна, море и что-то ещё, тёплое, мягкое. — Боишься? — спросил он. — Нет. — Тогда садись. Скара сел. Край скалы был холодным и шершавым, и он чувствовал это так ярко, потому что накидка не греет. Он никогда не сидел на краю пропасти без безопасного ограждения, во дворце даже балконы были с высокими перилами. — Я привел тебя показать как мало места ты занимаешь. Весь город перед нами, смотри какой он огромный,а ты в нём маленькая точка, как те люди, что бегают внизу в порту. Видишь? Совсем маленькие. — Это должно меня утешить? — Это должно напомнить тебе, что ты не центр мира. Ты думаешь, что от тебя всё зависит, что если ты сделаешь не так, всё рухнет. А посмотри вниз. Город живёт. Люди торгуют, ссорятся, влюбляются, умирают. И никто из них не вспоминает о тебе. Правители никогда не были идеальны, все допускали ошибки, но у людей жизнь продолжается. Даже в катастрофе люди сумеют найти выход. — Мне кажется, ты забываешь, что я не простой депутат, а будущий сёгун. Во всем будут винить меня, я не имею право на ошибку, не имею права рушить их жизни и создавать катастрофы, даже зная, что они найдут выход Кадзуха посмотрел на него. — Твоя мать внушила тебе, что ты — смысл существования Инадзумы. Но ты просто человек, такой же, как и я. Как тот грузчик в порту. Как старуха, которая торгует рыбой. — Если я просто человек, зачем я тогда нужен? — А зачем нужен кто-то? — Кадзуха пожал плечами. — Мы не нужны. Мы просто есть, у каждого свой смысл, свои мечты и все живут по разному, создавая свою неповторимую историю. Скара молчал. Он не понимал слов Кадзухи, ощущение, что тот не осознавал его положения в обществе. У сёгуна не может быть мечты, не может быть радости и развлечений, он должен делать всё, чтобы создавать условия комфортного существования других. — У меня нет мечты. И никогда не будет. Скарамучча мог говорить об этом, потому что сейчас его слушали, принимали, не осуждали, а лишь пытались помочь что то найти. Только проблема в том, что он ничего и не терял. — А что ты надел, если бы пошел на прием к семье Кудзе? — Ну...Ханьфу тёмного цвета с расписными... — Нет, сам ты. Твоё желание, твой вкус. Ну же Скара неловко съежился, Кадзуха смотрел на него так спокойно, волосы его развевались из за небольшого ветра. — Ну...Что нибудь белое с зелёным. И живых цветов в небольшую заколку. —Тебе нравятся заколки? — Челка иногда мешает, хочется заколоть. Но мама запрещает. — Вот видишь, у тебя есть свои вкусы, даже мечта. — Это не мечта, а фантазия. — Мечты начинаются с фантазий. Кадзуха улыбнулся, не смотря на прекрасный вид снизу, а только на Скару, который мило хмурится, смотря вниз. — Ты всегда такой философ? — Нет, но с тобой говорить на такие темы приятно. Они сидели на скале, смотрели на город, и ветер трепал их волосы. У Кадзухи белые, светящиеся в лунном свете. У Скары тёмные, почти чёрные, поглощающие этот свет. — Кадзуха, — позвал он мягко — Ммм? — Ты боишься смерти? Кадзуха задумался, вздохнул, снова взглянув на собеседника, подмечая его милый вздернутый носик. Действительно фарфоровая куколка. Слово красивое, как и сами игрушки, только писатели придали ему отвратительное значение. — Нет, скорее я боюсь не успеть. — Что не успеть? — Пожить. По-настоящему, так, чтобы сердце билось быстрее, чтобы в груди было тепло, чтобы хотелось просыпаться по утрам из за желания увидеть новый день. Надеюсь, я успею... Их взгляды встретились. Кадзуха повернулся к Скаре всем телом. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров. Скара чувствовал его теплое дыхание, жар, исходящий от его тела, хотя на скале было холодно. Чувствовал, как воздух между ними становится плотным, почти осязаемым. И от этого внутри что-то переворачивается. Сердце начинает биться быстрее, громче, как будто хочет выскочить из рёбер. Каэдехара поднял руку так медленно, давая Скаре время отвести взгляд, отдёрнуться, сказать «нет». Но тот не двинулся. Пальцы Кадзухи коснулись его щеки. Скарамучча почувствовал каждую трещинку и царапинку на пальцах, теплые бинты. Прикосновение оказалось таким мягким, ласковым, хотелось потереться о его руку, как котеночку. Стоп. С головой сразу накрыла небольшая паника, он испугался, сжимаясь. Не близости Кадзухи, хотя она скорее всего и была причиной, а своего сердца, которое решило ожить после стольких лет мёртвого покоя. — Мне пора, — сказал Скара, резко поднимаясь. — Уже? — Кадзуха впервые растерялся. Он думал, что всё в порядке... — Мать хватится. Скара сделал шаг назад. Потом другой. — Приходи ещё, — мягко попросил Кадзуха. — В порт или на скалу. Просто найди меня. — А если я не найду? — холодно бросил Скара. Каэдехара осмотрел его с ног до головы и выдохнул. — Значит, не судьба. Слова упали в тишину легко, почти небрежно. Кадзуха уже смотрел на город, будто забыв о наследнике за спиной. А Скара смотрел на него. И чувствовал, как внутри, там, где минуту назад горело робкое, едва тлеющее пламя, вдруг стало холодно. Эта фраза прозвучала так безразлично и холодно, будто Скарамучча вовсе не был важен. Где то внутри заныло знакомое чувство отвержения. Почему все близкие ему люди вот так с ним поступают? «Он не искал меня. Это я пришёл. Это я нашёл его в порту, я сел рядом, я ел его чёртовы тайяки и как дурак позволял трогать моё лицо». Кадзуха не сделал ничего. Ни шага навстречу, ни попытки пробраться во дворец. Ни письма, ни весточки. А Скара спрятал кленовый лист у сердца, думал о Кадзухе каждую ночь. Он рисковал гневом матери, чтобы выбраться из дворца. Он надел чужой плащ и перелез через стену, как вор. Он выбрал. Впервые в жизни выбрал сам. А Кадзуха сказал: «значит, не судьба». Как будто ему было безразлично. Придет — хорошо, не придет, ну и ладно. Да, глупость, Кадзуха и не мог пройти сквозь охрану. Выйти из дворца куда легче, чем попасть в него. И письмо его никто бы не пропустил, оно ведь от "незнакомца". Но иррациональная обида засела под сердцем. Скарамучча мигом слетел с горы вниз, почти бегом возвращаясь домой. Перед глазами стояла болезненная пелена.

***

Он вернулся во дворец за полночь. Перелез через ту же стену рядом с выходом, прошмыгнул через боковой вход, пробрался в свою комнату. Ноги ныли невыносимо, потому что обратно он тащился, словно раненый зверь, с тупой болью в груди, которую не получилось убрать. «Значит, не судьба». Слова застряли в голове. Скара пытался их вытряхнуть, перебить другими мыслями: о матери, о завтрашнем дне, о таможенных пошлинах, о чём угодно. Но они возвращались, вонзались глубже, кровоточили. Хару ждала его с фонарём, и на её лице впервые читалось всё: страх, облегчение, гнев, усталость. — Ваше высочество, — сказала она тихо. — Вы не представляете, как я волновалась. — Представляю, — ответил Скара. — Прости. — Ваша мать… — Скажи, что я спал. Хару заметила, что с господином что то не так, тот бледный, глаза на мокром месте. Она обеспокоенно смотрела на него, а тот вдруг сел и уткнулся в её объятия. Котенок, который после долгой страшной прогулки вернулся домой. Он знал, что его утешат и успокоят. Хару вырастила его и Скара был очень благодарен. Женщина обняла его в ответ, легонько похлопывая по спинке как малыша. Скарамучча не плакал, но она понимала, что успокоить нужно. — Хару, расскажи мне про родителей... Скара закрыл глаза, услышав тяжёлый вздох Хару, но та всё же начала рассказ.