Беззаконие и беспорядок

«У каждого есть три жизни: публичная, частная и тайная»

— Габриэль Гарсиа Маркес,

«Любовь во время чумы»

***

Вторник. 16 июня. Париж.       Утро вторника ворвалось в номер ослепительным солнцем, пробившим незадёрнутые шторы. Райна распахнула глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок и хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Сердце колотилось где-то в горле — тяжёлое, горячее, никак не желающее замедляться. Простыня была мокрой от пота и прилипла к спине, а обрывки кошмара всё ещё цеплялись за сознание, липкие и вязкие, как паутина, которую не смахнуть одним движением. Ей снилось, что она стоит за трибуной в зале суда, и зал полон людей — присяжные в два ряда, судья в чёрной мантии, секретарь с ручкой наготове, — и воздух в зале спёртый, горячий, пахнущий старым деревом и пылью. Судья ударяет молотком и произносит ровным, бесстрастным голосом: «Слово предоставляется защите». Она открывает рот, чтобы начать говорить, — и в этот самый момент чувствует холод, который пробирает до костей, поднимается от босых ступней по лодыжкам, по бёдрам, по животу. Она опускает глаза и видит, что на ней ничего нет — совершенно ничего, только голая кожа, — и она пытается прикрыться папкой, но папка пуста, ни единого листа, ни единой записи. По залу прокатывается смешок — сначала тихий, потом громче, — и Ксандр смотрит на неё с первого ряда, и его лицо не выражает ничего. Он просто смотрит. И молчит. Райна села на кровати, свесив босые ноги на прохладный пол, и медленно, словно всё ещё не веря, что проснулась, повернула голову к дивану. Диван был пуст. Подушка смята так, будто по ней били кулаком, плед отброшен на подлокотник небрежным движением. Его не было. И в номере стояла та особенная, пустая тишина, какая бывает только тогда, когда человек уходит на рассвете, не сказав ни слова. Она выдохнула сквозь зубы — длинно, с присвистом, — сдёрнула влажную футболку через голову и натянула спортивный топ с леггинсами, чувствуя, как прохладная ткань прилипает к всё ещё влажной от ночного пота коже. Волосы она собрала в высокий тугой хвост, перехватив резинкой так резко, что кожа на висках неприятно натянулась, но этот дискомфорт отрезвлял. Пробежка — это было единственное, что могло вытрясти из головы остатки этого сна до того, как она войдёт в настоящий зал суда, где придётся стоять за трибуной по-настоящему. Она сбежала по лестнице, не дожидаясь лифта, — кроссовки глухо стучали по каменным ступеням, — толкнула тяжёлую дверь чёрного хода и вышла в узкий переулок, где Париж только начинал просыпаться. Ночной дождь, короткий и тёплый, оставил на брусчатке тёмные зеркала луж, в которых отражалось бледно-голубое небо с розовой полосой над черепичными крышами. Солнце висело ещё низко, цепляясь за водосточные трубы и мансардные окна, и его лучи были косыми и золотыми, как на старых фотографиях. Воздух пах мокрым камнем, свежим хлебом из булочной за углом, рекой — тем сложным, йодистым запахом Сены, который не спутаешь ни с чем. Где-то далеко, в районе Нотр-Дам, зазвонили колокола, и звук долетал до переулка приглушённым, как воспоминание о чём-то, чего никогда не было. Райна побежала вдоль набережной — размеренно, в том самом ритме, который всегда помогал ей привести мысли в порядок. Вдох на три шага, выдох на два. Руки работали вдоль рёбер, плечи были расслаблены, спина прямая. Сена справа катила свои серые воды, равнодушная ко всему на свете, и баржи покачивались у причалов — сонные, с задёрнутыми шторами на окнах кают, с цветочными горшками на палубах. Чайка сидела на чугунном столбике, ввинченном в парапет, и проводила Райну надменным жёлтым глазом, не шелохнувшись. С каждым шагом страх отступал, мышцы разогревались, и сон растворялся в движении, как сахар в горячем чае. Она свернула с набережной в сквер, где высокие платаны смыкали кроны над головой, образуя зелёный туннель, пронизанный солнечными пятнами. Гравиевая дорожка хрустела под кроссовками, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. А потом деревья расступились, и она выбежала к спортивной площадке — и замерла на самом краю, схватившись за ствол платана. Он был там. Ксандр подтягивался на высокой металлической перекладине в ровном, безжалостном ритме, который не сбивался ни на секунду. Серая майка облегала его плечи и спину, прилипая к влажной коже между лопаток, и под тканью отчётливо проступали мышцы — напряжённые, работающие, как детали хорошо смазанного механизма. Руки — голые, с выступающими венами на предплечьях, с буграми бицепсов, которые набухали при каждом подъёме, — двигались без рывков, без усилия, как будто тело само знало, что делать. На скамейке рядом лежали бутылка с водой, полотенце и телефон экраном вниз. Райна застыла за платаном, чувствуя, как сердце снова ускоряется, и на этот раз пробежка была ни при чём. «Разворачивайся. Беги дальше. Он тебя не видел. Ты можешь просто пробежать мимо, и он даже не узнает, что ты здесь была». Но потом она вспомнила вчерашний вечер — танец в ресторане, его ладонь на её талии, его дыхание на её виске, — и то, как она отступила тогда, позволив звонку куратора разрушить момент. Нет. Хватит отступать. Она выпрямилась, отпустила ствол платана и вышла из-за дерева, направляясь к турникам с таким видом, будто ничего особенного не происходило. Он заметил её, когда она уже пересекла половину площадки. Замер на подъёме — подбородок над перекладиной, мышцы напряжены, — потом легко спрыгнул на землю, приземлившись на обе ноги с мягкостью, которой не ожидаешь от человека его роста. Взял бутылку с лавки, отвинтил крышку и сделал глоток, не сводя с неё глаз. — Мисс Рейн, — произнёс он, и в его голосе звенела та самая насмешка, которая когда-то выводила её из себя, а теперь вызывала совершенно другую реакцию. — Вы всё-таки выбрались на свежий воздух. А я думал, что единственная пробежка, которую вы признаёте, — это от кофемашины до принтера и обратно. — Я часто бегаю по утрам, — ответила она, останавливаясь в нескольких шагах от турника и скрещивая руки на груди. — Бег хорошо прочищает мозги, знаете ли. Особенно перед судом. А вам бы тоже не помешало — глядишь, и девятое подтягивание засчитали бы. Ксандр хмыкнул и сделал ещё глоток, прежде чем завинтить крышку и поставить бутылку на скамейку. — Девятое было идеальным, — повторил он с той непоколебимой уверенностью, которая, вероятно, помогала ему выигрывать дела даже тогда, когда доказательства были против него. — У вас либо зрение страдает, мисс Рейн, либо вы намеренно занижаете мои достижения из профессиональной зависти. — У меня зрение отличное, — парировала она. — А у вас техника хромает. Локоть должен разгибаться до конца, иначе это не подтягивание, а имитация бурной деятельности. — Моя техника? — Он приподнял бровь и взялся за перекладину одной рукой. — Хотите проверить? Десять раз. Чистых. При вас. Под вашим строгим надзором. — Хочу. Десять чистых. Без мухлежа. Я буду считать вслух и без поблажек. — И что мне за это будет? — Моё уважение. — Оно у меня уже есть, — он подпрыгнул и ухватился за перекладину обеими руками, так что теперь смотрел на неё сверху вниз, и в его тёмных глазах плясали опасные искры. — Давайте что-то посущественнее. Если я делаю десять — сегодня вечером, после процесса, вы идёте со мной в бар, и это не обсуждается. Никаких отговорок про усталость, подготовку ко сну или профессиональную этику. Райна скрестила руки на груди и выдержала его взгляд, чувствуя, как внутри снова разгорается тот самый азарт, который всегда появлялся, когда кто-то бросал ей вызов. — А если не сделаете? — Тогда я иду с вами в бар, — ответил он, и его голос стал ниже, тягучее, — и вы выбираете место, напитки. И разговор. А я не имею права отказаться. — Это разные ставки, — заметила она, прищурившись. — Это честные ставки. В любом случае мы оба пойдём в бар. Вопрос только в том, кто будет главным. — Договорились, — сказала она, и он начал подтягиваться. Раз. Чисто, без рывка, подбородок над перекладиной, лопатки сведены. Два. Три. На пятом жила на его шее напряглась, майка задралась, обнажая полоску живота. На седьмом дыхание стало тяжелее, но ритм не сбился. Восемь. Девять. На девятом локти дрогнули — совсем чуть-чуть. И Райна это заметила. — Могу засчитать только девять с половиной, — объявила она. — Вы не дожали. Он спрыгнул на землю, тяжело дыша. — Это было десять. — Это было девять с половиной. — пожала плечами Райна, — Простите, но факты — упрямая вещь. — Вы жестокая женщина. — Я справедливая. Техника превыше всего. — Тогда давайте вы. — Он жестом указал на перекладину. — Покажите, как надо. Устройте мастер-класс. Или только языком чесать можете? Она и не думала отказываться. Подпрыгнула, ухватилась за перекладину — холодный металл обжёг ладони, — и подтянулась. Раз. Чисто, без рывка, подбородок над перекладиной. Два. Лопатки сведены, локти вниз. Три. — Четыре, — произнёс Ксандр, и его голос стал ниже. Она подтянулась в четвёртый раз. Задержалась наверху, глядя на него сверху вниз. — Ещё? — спросила она. — Вы показываете чудеса, — произнёс он, и его голос зазвенел уважением. — Это не чудеса. Это кроссфит. Два года, четыре тренировки в неделю. Она спрыгнула, отряхнула ладони и встала ровно, чувствуя, как мышцы всё ещё гудят после напряжения. Они стояли друг напротив друга — оба запыхавшиеся, мокрые от пота, в утреннем свете, который золотил гравий, скамейку, перекладину турника. Он замер, будто хотел добавить что-то еще, но затем отвёл взгляд, потянулся за бутылкой и сделал долгий глоток. — Ладно, — сказал он, завинчивая крышку и подхватывая рюкзак со скамейки. — Бежим обратно. Суд через два часа, а я ещё не завтракал. — Бежим, — согласилась она. Они сорвались с места одновременно — через сквер, где платаны отбрасывали длинные утренние тени, на набережную, где Сена искрилась под солнцем. Ветер обдувал разгорячённые лица, солнце поднялось выше и зажгло окна верхних этажей, и весь Париж казался умытым, свежим, обещающим что-то хорошее. У дверей отеля они остановились, тяжело дыша. Он опёрся рукой о стену, загораживая ей путь ко входу. — Спорим… — выдохнул он. — Опять?! Вы ненасытны. — Но так ведь интереснее, мисс Рейн! Давайте кто быстрее до номера. Вы на лифте. Я пешком на четвёртый этаж. — Четвёртый этаж? Вы серьёзно? Лифт быстрее человека, это базовый закон физики. — Лифт — это медленная коробка для ленивых. А у меня есть короткий путь через служебную лестницу. Так что у меня есть фора. Если, конечно, вы не боитесь проиграть. — Я не боюсь проиграть, — она скрестила руки на груди. — Что ставим на кон? — Проигравший выполняет одно желание победителя. Одно. Любое. Без ограничений. — Вы понимаете, что только что подписали себе приговор? — хитро прищурилась Райна. — Вы понимаете, что ещё не выиграли? — парировал Ксандр. — На счёт три. — дерзко улыбнувшись начала счет девушка, — Раз. Два… Три. Она рванула в лобби, едва не сбив высокого постояльца с чемоданом, который шарахнулся в сторону и что-то возмущённо пробормотал по-немецки про невоспитанную молодёжь. Портье за стойкой вздрогнул и выронил ручку. Райна ударила ладонью по кнопке лифта — старой, латунной, с выгравированной цифрой, — и двери поползли с той мучительной, чудовищной медлительностью, какая бывает только у старых парижских лифтов, переживших две мировые войны. Она втиснулась в кабину, нажала «4» и замерла, глядя, как цифры на табло сменяются с издевательской неспешностью. Первый… Второй… Третий… Каждый этаж сменялся целую вечность, и она представляла, как он сейчас летит по служебной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Дзынь. Четвёртый этаж. Двери открылись. Он уже стоял у двери номера, опираясь плечом о стену. Грудь вздымалась часто и глубоко, на виске билась жилка, майка потемнела от пота и прилипла к телу. И он улыбался — нагло, широко, победно, как человек, который только что провернул аферу века. — Вы опоздали на четыре секунды. — объявил он довольным голосом. — Как?! — Она шагнула из лифта, всё ещё не веря своим глазам. — Вы летели? — Я знаю короткий путь через служебную лестницу. На два пролёта короче, чем та, что для гостей. Вы проиграли, мисс Рейн. Вы должны мне одно желание. Без ограничений. Она скрестила руки на груди и посмотрела на него снизу вверх. Он стоял перед ней — мокрый, разгорячённый, с горящими глазами, — и она вдруг поняла, что ей, в сущности, всё равно, что он загадает. Лишь бы это не было чем-то скучным. — И что же вы хотите? — с напускным безразличием спросила она, хотя сердце замерло в ожидании. — Пока не решил. Пусть это будет сюрпризом. Вы же любите сюрпризы? — он говорил это в нескрываемым наслаждением. — Я их ненавижу. — проворчала девушка. — Полюбите. — отрезал ван Хейс. Он открыл дверь номера и пропустил её вперёд. Она прошла мимо него, почти коснувшись плечом его груди. Солнце залило комнату от окна до двери, диван был всё так же смят, на столе лежали вчерашние бумаги. Обычный гостиничный номер с обычной мебелью и обычным видом на Сену. Но всё изменилось. Воздух в нём стал другим — плотнее, тяжелее, наполненным чем-то невысказанным. — Я в душ, — сказала она, стягивая кроссовки и ставя их у двери. — А я закажу завтрак, — отозвался он, уже беря телефон. — И, может быть, подумаю над формулировкой желания. — Думайте тщательно. Второго шанса у вас не будет. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего она замерла на полушаге. — Поэтому не тороплюсь. Она скрылась в ванной. Ксандр проводил взглядом закрывшуюся дверь, за которой почти сразу зашумела вода, усмехнулся каким-то своим мыслям и взял телефон, чтобы заказать завтрак — кофе, круассаны, фрукты, что-нибудь сытное, потому что перед судом нужно есть, даже если желудок скручивает в узел от напряжения. Но не успел он набрать номер ресторана, как экран замигал входящим вызовом — с ресепшена. — Месье ван Хейс, — раздался в трубке приятный, хорошо поставленный голос консьержа, того самого пожилого человека с лихо закрученными усами, который вчера выглядел так, будто ошибка с номером была его личной трагедией, — доброе утро. Прошу прощения за столь раннее беспокойство. Я счастлив сообщить, что второй номер полностью готов, и мадемуазель Рейн может переехать в любое удобное для неё время. Мы приносим глубочайшие извинения за вчерашние неудобства и в качестве компенсации готовы предложить бутылку лучшего шампанского, фруктовую корзину и вид на Сену из окна, который, смею заметить, считается одним из лучших в нашем отеле… — Номер не нужен, — перебил Ксандр. В трубке повисла такая глубокая пауза, что он буквально увидел, как консьерж сейчас моргает, стоя за своей стойкой, и пытается осознать услышанное. — Простите, месье? — Я сказал: номер не нужен, — повторил Ксандр спокойно, без раздражения, но с той особенной стальной интонацией, которая не предполагала ни продолжения дискуссии, ни апелляции. — Вчерашнее размещение нас вполне устроило, и мы решили, что менять его не имеет смысла. Оставьте номер для других гостей. — Но, месье… мы подготовили улучшенный номер с отдельной спальней, с ванной комнатой, с видом на Сену и шампанским за счёт заведения… — Шампанское мы возьмём, — усмехнулся Ксандр, представив, как Райна удивится, когда увидит бутылку в серебряном ведёрке. — Пришлите вечером в триста седьмой, к ужину. А номер оставьте себе. Мы остаёмся здесь. — Как пожелаете, месье, — голос консьержа стал на тон выше, но профессионализм взял верх. — Хорошего вам дня. — И завтрак на двоих, — добавил Ксандр, прежде чем нажать отбой. — Кофе, круассаны, фрукты, яйца-пашот, если можно. Мадемуазель нужно хорошо поесть перед судом. — Будет исполнено, месье. Ксандр нажал отбой и бросил телефон на стол. Из ванной доносился ровный, убаюкивающий шум воды, и он позволил себе на секунду закрыть глаза.

***

      До Дворца правосудия дошли пешком — пятнадцать минут через центр Парижа, — и всю дорогу Райна молчала, погружённая в свои мысли, которые крутились вокруг предстоящего процесса и человека, шагавшего рядом с ней в идеально скроенном сером костюме, который сидел на его широких плечах так, будто был сшит лично для него — что, впрочем, наверняка так и было. Его галстук — тёмно-синий, с едва заметной серебряной нитью — был завязан безупречным виндзорским узлом, запонки поблёскивали в утреннем свете, и весь его вид излучал ту спокойную, ленивую уверенность, которая привычно появлялась у него перед важными процессами. Райна же надела строгий юбочный костюм цвета слоновой кости. Узкая юбка-карандаш до колена, приталенный жакет с единственной пуговицей под грудью, тонкая шёлковая блузка с высоким воротником-стойкой — весь ансамбль дышал той сдержанной, холодной элегантностью, которая не кричала, но говорила: «Я здесь, и я знаю, что делаю». Волосы она собрала в гладкий низкий пучок, закрепив его черепаховым гребнем, и единственной уступкой украшениям стали крошечные жемчужные гвоздики в ушах — подарок отца на выпускной. Выглядела она безупречно — и знала это. У самых ступеней, когда до входа оставалось несколько метров, Ксандр вдруг придержал её за локоть — мягко, но настойчиво, и она обернулась, встретив его взгляд. В его тёмных глазах не было привычной насмешки: они были собранными, серьёзными, с той особенной цепкостью, которая появлялась только перед процессом. — Мисс Рейн. Она вопросительно подняла бровь. — Помните: на перекрёстном допросе не давайте свидетелю времени на раздумья, — произнёс он, и его голос звучал ниже обычного, с оттенком наставничества, который она уже научилась распознавать. — Если он начнёт путаться — не перебивайте, пусть запутается сильнее. И не забывайте про… — Ксандр. Он осёкся. Его брови чуть сдвинулись к переносице — не от раздражения, а от удивления, смешанного с любопытством. — Я знаю, как вести перекрёстный допрос. — Она поправила ремешок сумки на плече, чувствуя, как внутри поднимается волна холодной, уверенной решимости. — Вы наняли меня не для того, чтобы я пряталась за вашей спиной. Я справлюсь. Он посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, который скользнул по её лицу, задержался на глазах, — и вдруг уголок его рта дрогнул в той самой едва заметной улыбке, которая означала, что он доволен, но не хочет этого показывать. — Хорошо. Тогда я не буду мешать и просто буду сидеть. — Вот и сидите. Она первой поднялась по ступеням, чувствуя спиной его взгляд. * Зал суда оказался меньше, чем она ожидала, но от этого не менее внушительным. Высокие окна пропускали холодный утренний свет, который ложился на деревянные панели и каменный пол длинными бледными прямоугольниками. Никакой позолоты, никакой театральности — только строгая, холодная атмосфера правосудия, от которой у неподготовленноого человека могли задрожать колени. Скамьи для публики были заполнены лишь наполовину: несколько журналистов в заднем ряду, пара клерков, пожилой мужчина, который то ли ждал следующего дела, то ли просто зашёл ради интереса. Французские адвокаты — мэтр Бриссон и его помощник, молодой человек с прыщавым лицом и нервными пальцами, — уже сидели за столом обвинения. Бриссон, одетый в чёрную мантию с белым воротником, был высок и широкоплеч, с седеющими висками и надменным ртом, который, казалось, самой природой был создан для того, чтобы произносить обвинительные речи. Когда Райна вошла, он поднял голову, окинул её оценивающим взглядом — с головы до ног, задержавшись на её костюме, — и что-то тихо сказал помощнику. Тот хмыкнул, даже не пытаясь скрыть усмешку, и Райна почувствовала, как внутри закипает холодная ярость, которую она тут же подавила. Нет. Эмоции — потом. Сначала — работа. Она прошла к столу защиты, стуча каблуками по каменному полу, и выложила папки — одну за другой, в том порядке, в котором они понадобятся. Её пальцы больше не дрожали: они двигались чётко, автоматически, как у хирурга перед операцией. Роджер Хейден уже сидел на своём месте — и выглядел он ужасно. Его дорогой костюм, сшитый на заказ, висел на нём мешком, потому что за последние месяцы он потерял, должно быть, килограммов десять. Под глазами залегли тёмные круги, седые волосы были зачёсаны наспех, а пальцы нервно теребили запонку — раз за разом, методично, как будто это был единственный ритуал, который удерживал его от паники. — Мисс Рейн, — прошептал он, наклоняясь к ней, и от него пахло мятной жвачкой и американо, — они подготовились. У них свидетели, документы… Я слышал, они нашли аудитора, который… — Мистер Хейден. — Она повернулась к нему, и её голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Когда я буду задавать вам вопросы — отвечайте кратко и по существу. Не оправдывайтесь. Не пытайтесь объяснить то, о чём вас не спрашивают. Если не знаете ответа — говорите «не знаю». Поняли? Он кивнул, сглотнув, и его истерично кадык дёрнулся. — И перестаньте теребить несчастную запонку. Это выглядит так, будто вы нервничаете. — Я правда нервничаю, — признался он, и в его голосе прозвучала такая искренняя, отчаянная беспомощность, что Райна на секунду смягчилась. — Я знаю. — Она чуть понизила голос. — Но присяжные не должны этого видеть. Для них вы должны выглядеть как человек, которому нечего скрывать. Потому что вам действительно нечего скрывать. Так? Он выдохнул, одёрнул рукав и положил ладони на колени — неподвижно, как она велела. — Так. Райна отвернулась к своим бумагам, чувствуя, как внутри нарастает холодная, сосредоточенная решимость. Ксандр сел на скамью за столом защиты. Он наблюдал — молча, скрестив руки на груди, и его лицо было совершенно непроницаемо. Но Райна знала: он следит за каждым её движением. И от этого было не страшно. От этого было, почему-то, спокойно. Судебный пристав — высокий мужчина с военной выправкой — объявил: — Всем встать, суд идёт! Все поднялись. Судья Ламбер — пожилой, сухощавый мужчина, с узким лицом, на котором выделялись внимательные глаза за стёклами очков в тонкой золотой оправе, — занял своё место. Его мантия сидела на нём безупречно, и двигался он с той экономной, отработанной точностью, которая выдавала десятилетия судебной практики. Он обвёл зал цепким взглядом, задержался на Райне — на её лице, — и в его глазах промелькнуло что-то похожее на любопытство. — Прошу садиться, — произнёс он, и его голос разнёсся под сводами, как удар колокола. — Слушается дело «Республика Франция против Роджера Хейдена». Сторона обвинения, вам слово для вступительного заявления. Мэтр Бриссон поднялся. Высокий, широкоплечий, он вышел на середину зала с видом человека, который провёл здесь больше времени, чем в собственной гостиной. Его мантия колыхалась при каждом шаге, белый воротник сиял безупречной чистотой. Он заговорил — размеренно, уверенно, хорошо поставленным голосом, который заполнял зал без всяких микрофонов, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду: — Ваша честь, уважаемые присяжные. Обвинение представит доказательства того, что Роджер Хейден, владелец сети отелей, на протяжении трёх лет систематически уклонялся от уплаты налогов, используя сложные схемы с участием подставных счетов… Райна слушала его, не перебивая, но её пальцы сжимали ручку — не от страха, а от нетерпения. Она знала, что он скажет. Она знала, чем ответит. И она ждала своего черёда. Когда Бриссон закончил и вернулся за стол, судья повернулся к ней: — Мисс Рейн, вам слово для вступительного заявления. Райна поднялась. Одернула край блузки, чувствуя, как ткань скользнула по груди, и вышла на середину зала. Её каблуки простучали по каменному полу — четыре шага, — и этот звук разнёсся под сводами, как метроном. Она остановилась, подняла голову и встретила взгляды присяжных — двенадцать человек, которые держали судьбу Хейдена в своих руках. — Ваша честь, уважаемые присяжные. — Голос прозвучал ровно и строго. Она видела, как женщина в первом ряду — с короткой стрижкой и усталым лицом, — чуть подалась вперёд. — Сторона обвинения утверждает, что Давид Льюис был простым исполнителем. Но документы, которые мы представим сегодня, показывают иную картину. Я намерена доказать, что именно Льюис инициировал изменения в соглашениях, именно Льюис контролировал спорные транзакции, и именно Льюис покинул страну немедленно после того, как вскрылись нарушения. Она на секунду замолчала, обводя взглядом присяжных — каждого по очереди, — и закончила: — Мой доверитель не уклонялся от налогов. Он стал жертвой человека, которому доверял. Когда она повернулась, чтобы вернуться за стол, то на мгновение встретилась глазами с Ксандром. Он не улыбался. Но его взгляд — спокойный, уверенный, — был лучше всяких слов. Он едва заметно кивнул, и Райна почувствовала, как внутри что-то отпускает. Судья поправил очки и произнёс: — Сторона обвинения, вызывайте первого свидетеля. * Первым свидетелем обвинения стал бывший бухгалтер «Хейден Хоспиталити Групп» — Мартин Фостер, щуплый мужчина лет сорока с бегающими глазами и манерой теребить пуговицу на пиджаке каждые несколько секунд. Его пиджак был дёшев, сер, с лоснящимися протёртыми локтями, а галстук сидел криво, словно он завязывал его впопыхах. Когда он занял место за свидетельской трибуной и принял присягу, его голос дрогнул на слове «клянусь». Мэтр Бриссон провёл прямой допрос — мягко, почти ласково, как пастор, исповедующий грешника. Фостер рассказал, что видел подозрительные проводки, что Хейден лично просил его «не копаться в цифрах», что документы приходили уже подписанными. Он говорил охотно, с облегчением человека, который наконец-то может выговориться, и несколько раз бросал быстрые, опасливые взгляды на Хейдена. Когда Бриссон закончил, судья кивнул Райне: — Свидетель ваш, мисс Рейн. Райна поднялась. Подошла к трибуне — не слишком близко, оставляя между ними комфортную дистанцию, но и не слишком далеко, чтобы он мог спрятаться за расстоянием. Фостер тут же напрягся, его пальцы замерли на пуговице. — Мистер Фостер, — начала она, и её голос прозвучал спокойно, почти дружелюбно, — вы сказали, что мистер Хейден просил вас «не копаться в цифрах». Это дословная формулировка? — Ну… в общем, да. — Он переступил с ноги на ногу, явно нервничая. — «В общем, да» — это не дословно. — Она чуть наклонила голову, и в её голосе появилась лёгкая, почти незаметная сталь. — Я прошу вас точно воспроизвести слова мистера Хейдена. Фостер замялся. Его глаза забегали — от неё к Бриссону, от Бриссона к присяжным, от присяжных к потолку. Пот липкой плёнкой блестел на его лбу. — Он сказал… что-то вроде «не тратьте на это слишком много времени, у нас аудит через месяц». — То есть он говорил об аудите, — она выделила последнее слово, — а не о том, чтобы скрыть нарушения? — Я… я не знаю. Я просто передаю, что слышал. — Что слышали — или как интерпретировали? — Она чуть повысила голос, но тут же вернулась к спокойному тону, и этот контраст заставил Фостера вздрогнуть. — Хорошо. Другой вопрос. Вы были уволены из компании «Хейден Хоспиталити Групп» за несоответствие должности. Это верно? — Я подавал иск о незаконном увольнении… — Он вцепился в эту фразу, как утопающий в соломинку. — Это верно или нет, мистер Фостер? Отвечайте на вопрос. Он сжал челюсти. Желваки заходили под кожей. — Верно. — Иск был отклонён судом — верно? — Верно. Райна выдержала паузу — ровно на секунду дольше, чем требовалось, — и произнесла: — У меня больше нет вопросов, ваша честь. Фостер покинул трибуну, и Райна заметила, как одна из присяжных — та самая женщина с короткой стрижкой — проводила его долгим, задумчивым взглядом, в котором читалось сомнение. * Вторым свидетелем обвинение вызвало налогового инспектора — сухого, методичного мужчину в очках с толстыми линзами, от которых его глаза казались непропорционально большими. Он представил результаты налоговой проверки, и цифры были не в пользу Хейдена: расхождения, недоплаты, подозрительные транзакции. Но Райна не стала оспаривать цифры — с ними спорить было бы бессмысленно и даже опасно. Вместо этого она поднялась для перекрёстного допроса и задала ровно один вопрос: — Мистер Дюпре, доступ к корпоративному счёту компании имели два человека: мистер Хейден и мистер Льюис. Вы можете с уверенностью сказать, кто именно из них инициировал спорные транзакции? Инспектор помедлил. Его глаза за толстыми линзами стали ещё больше — теперь они выражали досаду. — Нет, — признал он наконец. — Электронная подпись принадлежала мистеру Хейдену, но доступ к ней имел и мистер Льюис. — Благодарю. У меня больше нет вопросов, ваша честь. Она села и краем глаза заметила, как Ксандр чуть наклонил голову — одобрительно. * Третьим свидетелем вызвали бывшего менеджера компании-партнёра — мужчину по фамилии Шапель, полноватого, с влажными ладонями, которые он то и дело вытирал о брюки. Одет он был в дорогой, но помятый костюм, который явно надевали второпях, и от него пахло едким потом, смешанным с одеколоном. Шапель должен был подтвердить, что Хейден лично просил его исказить цифры в совместной отчётности. Это был ключевой свидетель обвинения, и Бриссон провёл прямой допрос тщательно, шаг за шагом, выстраивая обвинение, как карточный домик. Когда он закончил, в зале повисло напряжение: показания звучали убедительно, и Райна видела, как присяжные переглядываются. — Мисс Рейн, — произнёс судья, — свидетель ваш. Она поднялась. Подошла к трибуне. Шапель напрягся, как струна, и его влажные ладони снова заскользили по брюкам. — Мистер Шапель, — начала она, — вы знакомы с Давидом Льюисом? — Да. Мы встречались несколько раз. — Его голос был хриплым, и он прокашлялся, прежде чем продолжить. — Вы вели с ним переписку? — Да, рабочую. Райна взяла со стола папку. — Ваша честь, я прошу приобщить к материалам дела копию переписки между мистером Шапелем и Давидом Льюисом за период, предшествующий налоговой проверке. Оригиналы находятся в материалах, предоставленных компанией. — Приобщите, — кивнул судья. Райна передала копии секретарю и присяжным. Шапель побледнел — не метафорически, а буквально: кровь отхлынула от его лица, и оно стало серым, как старая газета. Его пальцы сжались в кулаки, и Райна заметила, как побелели костяшки. — В этой переписке, — продолжила она, — вы обсуждаете с мистером Льюисом, цитирую, «корректировку цифр, чтобы они выглядели более привлекательно для акционеров». Инициатором этого обсуждения выступаете не вы. И не мистер Хейден. Инициатор — Давид Льюис. Это соответствует действительности? — Я… я не… — Его голос сорвался, и он замолчал, облизывая пересохшие губы. — Это ваша переписка, мистер Шапель? Вот ваш электронный. Вот адрес Льюиса. Вот даты. Это вы писали эти слова? Шапель вытер лоб тыльной стороной ладони. Движение было таким резким, что капли пота сорвались и упали на деревянную трибуну с глухим стуком. — Да, но… — И мистер Хейден нигде не упомянут в этой переписке. Ни в одном письме. Ни в одной строчке. — Райна сделала паузу, и в зале стало так тихо, что она услышала, как скрипнул стул под кем-то из присяжных. — Вы можете объяснить суду, почему человек, которого вы обвиняете в организации преступных махинаций, даже не фигурирует в переписке, где эти махинации обсуждаются? Шапель молчал. Его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Бриссон попытался вмешаться: — Ваша честь, это интерпретация… — Отклоняется, — отрезал судья, и в его голосе прозвучал интерес. — Свидетель должен ответить. Шапель облизнул губы. Его взгляд метался по залу, нигде не задерживаясь. — Я… я думал, что Льюис действует по поручению Хейдена, — выдавил он наконец, и в его голосе прозвучала мольба — мольба, чтобы ему поверили. — Вы думали, — Райна кивнула, и в этом кивке было больше приговора, чем в любом судебном решении. — Но не знали. И не проверили. И теперь обвиняете человека на основании предположения. Она повернулась к судье, и её голос снова стал деловым, собранным: — Ваша честь, я прошу приобщить к делу ещё один документ. Выписку по счёту, на который ушли средства, обсуждавшиеся в этой переписке. — Приобщите. Райна раздала копии. Шапель, всё ещё стоящий у трибуны, теперь выглядел так, будто мечтал провалиться сквозь пол навеки вечные. — Как вы можете убедиться, — продолжила Райна, обращаясь к присяжным, — получателем средств является компания, зарегистрированная на Каймановых островах. Компания, которая не имеет никакого отношения к «Хейден Хоспиталити Групп». Но она имеет прямое отношение к офшорной сети, связанной с деловыми партнёрами Давида Льюиса. Эти данные подтверждены аудиторской проверкой. В зале поднялся шум — присяжные зашептались, журналист в заднем ряду яростно застрочил в блокноте. Судья постучал молотком, призывая к порядку. — Мисс Рейн, у вас есть документальное подтверждение связи между этой компанией и Давидом Льюисом? — Да, ваша честь. Я прошу приобщить заключение независимого аудитора. Она передала документ. Судья просмотрел его, хмыкнул — и Райна заметила, как уголок его рта на секунду дрогнул. То ли улыбка, то ли её тень. — Продолжайте. — У меня больше нет вопросов к свидетелю, — сказала Райна и вернулась за стол, чувствуя, как ноги слегка дрожат от напряжения, но не показывая этого. Шапель покинул трибуну, пошатываясь, и в его глазах застыло выражение человека, который только что осознал, что его карьера закончена. Присяжные что-то оживлённо обсуждали громким шёпотом, и судья снова постучал молотком. * И тогда поднялся мэтр Бриссон. Его лицо изменилось: на скулах проступили красные пятна, ноздри раздувались, а пальцы, сжимавшие папку, побелели от напряжения. Он понимал, что дело уходит из его рук, и решил сменить тактику. — Ваша честь, — произнёс он, выходя в центр зала, — я хотел бы обратить внимание суда на один существенный момент. Мисс Рейн — несомненно, компетентный юрист. — Он выплюнул слово «компетентный» так, будто оно было оскорблением. — Но она молода. Она никогда не практиковала во французской юрисдикции. Её допустили к этому процессу только благодаря присутствию мистера ван Хейса — адвоката с многолетним опытом. — Он сделал паузу, явно наслаждаясь эффектом. — И я задаю вопрос суду: не стоит ли передать ведение защиты более опытному специалисту, который лучше знаком с французским правом? Райна замерла. Она ожидала чего-то подобного — Бриссон был предсказуем, как плохой покерист, — но ожидать и услышать оказались разными вещами. Щёки вспыхнули от возмущения, пальцы сжали ручку с такой силой, что пластик жалобно скрипнул. Она открыла рот, чтобы ответить, — и не успела. Со скамьи позади неё поднялся Ксандр. Он встал спокойно, без резких движений, одёрнул манжету рубашки и сделал шаг вперёд. Его лицо было абсолютно невозмутимым, но Райна слишком хорошо его знала: в уголках глаз затаилась опасная искра, а челюсть была сжата чуть крепче обычного. — Ваша честь, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно, сдержанно, с той особенной холодной вежливостью, которая была страшнее любого крика, — прошу разрешения обратиться к суду. Судья Ламбер посмотрел на него поверх очков. В его взгляде мелькнуло узнавание — он явно слышал о ван Хейсе раньше, — а затем любопытство. — Мистер ван Хейс, вы не заявлены в качестве адвоката на этом слушании. Я могу разрешить вам говорить только в исключительном порядке. У вас есть веские основания? — Да, ваша честь. — Ксандр кивнул, и в этом кивке было больше уверенности, чем в иной речи. — Я хотел бы ответить на замечание мэтра Бриссона. Судья помедлил — ровно секунду, — потом кивнул: — Хорошо. Говорите. Ксандр вышел вперёд — не в центр зала, а ровно настолько, чтобы оказаться на одной линии с Райной. Теперь они стояли рядом: между ними было не больше полуметра. Она чувствовала тепло его плеча, хотя они не соприкасались. — Мэтр Бриссон последние несколько минут обсуждает возраст мисс Рейн и её опыт работы во французской юрисдикции. — Ксандр говорил спокойно, неспеша, как будто беседовал за бокалом вина, а не в зале суда. — Он, кажется, забыл упомянуть, что все документы, представленные ею сегодня, — все до единого — относятся к британскому праву. Что компания зарегистрирована в Лондоне. Что спорные транзакции проходили через лондонские счета. Мисс Рейн практикует именно в той юрисдикции, которая имеет прямое отношение к этому делу. Он повернулся к Бриссону — медленно, как хищник, оценивающий добычу, — и закончил: — И, насколько я могу судить, за всё время процесса мэтр Бриссон не опроверг ни одного из представленных ею документов. Ни банковскую выписку, ни заключение аудитора, ни переписку. Так, может быть, вместо обсуждения возраста стоит обсудить факты? Бриссон побагровел. Его рот приоткрылся, но ни звука не вылетело. Помощник рядом с ним уставился в стол с таким видом, будто мечтал оказаться где-нибудь в другом месте. Судья Ламбер снял очки и потёр переносицу — жест, который выдавал усталость и раздражение. — Мэтр Бриссон, суд разделяет мнение мистера ван Хейса. Сосредоточьтесь на доказательствах. Личные выпады в адрес оппонента неуместны. — Он повернулся к Ксандру. — Благодарю вас, мистер ван Хейс. Вы можете сесть. Ксандр кивнул и вернулся на скамью. Но когда он проходил мимо Райны, он на секунду замедлил шаг, и она почувствовала, как его пальцы легко, почти невесомо коснулись её запястья — быстрое, тёплое прикосновение, никому незаметное в зале. Он не сказал ни слова. Просто коснулся — и прошёл дальше. Райна выдохнула, чувствуя, как сердце, колотившееся где-то в горле, возвращается на место. Это прикосновение длилось долю секунды, но оно сказало ей всё, что она хотела знать: «Вы справляетесь. Я рядом. Продолжайте». Она поднялась, поправила папку и продолжила, как будто ничего не случилось. — Ваша честь, — произнесла она, и голос звучал спокойно, уверенно, — я прошу приобщить к делу последний документ. Она передала секретарю ещё одну папку, и копии легли перед присяжными. Райна видела, как они склонились над бумагами: мужчина в первом ряду, похожий на учителя, прищурился, водя пальцем по строчкам, женщина с короткой стрижкой кивала, читая. — Это хронология событий, подтверждённая банковскими выписками, перепиской и свидетельскими показаниями. Она показывает, что Давид Льюис: первое — изменил условия соглашений так, что выполнить их стало практически невозможно, второе — провёл подозрительные выплаты на счета, связанные с его деловыми партнёрами, третье — покинул страну через неделю после того, как были подписаны последние документы, четвёртое — сделал это до того, как мой доверитель узнал о нарушениях. Она обернулась к присяжным, и теперь её голос звучал иначе — не как у адвоката, зачитывающего документы, а как у человека, который обращается к разуму и совести. — Я не утверждаю, что Давид Льюис виновен. Это установит отдельное расследование. Но я утверждаю: совпадений слишком много, чтобы игнорировать их и обвинять во всём человека, который стал жертвой собственного доверия. Она села, и в зале повисла тишина — глубокая, наполненная смыслом, почти священная. Даже Бриссон молчал, уставившись в свои бумаги, а его помощник перестал нервно перебирать пальцами. Судья Ламбер отложил бумаги, снял очки и посмотрел на присяжных долгим взглядом. — Суд объявляет перерыв до завтра для вынесения вердикта. * Когда они вышли в коридор, Роджер Хейден догнал их. Его лицо, ещё утром серое и измождённое, теперь светилось — не победой, ещё нет, но надеждой. В его глазах блестели слёзы, и он не пытался их скрыть. — Мисс Рейн, — сказал он, пожимая ей руку обеими ладонями, и его пальцы, ещё полчаса назад теребившие запонку, теперь были тёплыми и крепкими, — что бы ни решил суд… я уже благодарен вам. Вы верили мне. Вы сделали то, чего не смог никто другой. — Я просто делала свою работу, — ответила она, но её губы дрогнули в улыбке. Хейден покачал головой, сжал её руку ещё раз и, кивнув Ксандру, ушёл по коридору, прямой и почти счастливый. В коридор уже стягивались журналисты — с диктофонами, камерами, блокнотами. Кто-то окликнул Ксандра: — Мистер ван Хейс! Ваш комментарий? Он остановился, оглядел собравшихся — вспышки камер заставили его прищуриться, — и произнёс ровно, с той самой интонацией, которая не предполагала продолжения: — Сегодня не ко мне. Все вопросы — к мисс Рейн. И отошёл в сторону, прислонившись плечом к колонне, оставляя её в центре внимания, в круге света, под вспышками камер. Райна стояла перед журналистами, отвечала на вопросы — коротко, профессионально, — а сама чувствовала, как внутри разливается странное, непривычное тепло. Она сделала это. Сама.

***

      Бар они нашли в двух кварталах от Дворца правосудия — старый, с низкими кирпичными сводами, медными светильниками, которые отбрасывали на стены дрожащие тени, и густым запахом вишнёвого табака, висевшим в воздухе, как воспоминание о другой эпохе. В камине потрескивали дрова, хотя июнь был тёплым, и их свет золотил лица. Посетителей почти не было: пожилая пара доедала ужин у окна, а в углу компания французских студентов что-то громко обсуждала, то и дело взрываясь громким хохотом. Роджер Хейден занял столик у камина и заказал виски — двойной, без льда. Райна взяла бокал красного. Ксандр заказал то же, что и Хейден. Райна посмотрела, как бармен ставит перед Ксандром точно такой же бокал виски, что и перед Хейденом, и чуть приподняла бровь: — А вы, оказывается, умеете расслабляться. Я думала, ваш максимум — минеральная вода в обеденный перерыв. — Минеральная вода — для переговоров, — ответил он, беря бокал. — А сегодня мы выиграли. Разве нет? — Вердикт только завтра. — Значит, это превентивная победа. Самый лучший вид. Хейден рассмеялся и поднял свой бокал. — За превентивные праздники. И за мисс Рейн, которая превратила прокурора в заикающегося свидетеля. — Он сам превратился, — отмахнулась Райна. — Я ему только чуть-чуть помогла. — Чуть-чуть, — Ксандр усмехнулся. — Вы разобрали его показания, как конструктор, и сложили заново. Я сидел и думал: либо я сплю, либо вы супергерой с суперспособностями убеждения. — А вы только сейчас это поняли? — она отпила вина, глядя на него поверх бокала. Они заговорили о суде — о том, как побледнел Шапель, когда Райна зачитала переписку, о том, как судья постучал молотком после её заключительной речи, о том, что вердикт обещает быть в их пользу. Хейден, захмелев, рассказывал про свой первый отель — двенадцать номеров, протекающая крыша, одна горничная на всё здание. — Я сам чинил унитазы, — признался он, помешивая виски. — Собственными руками. Гости думали, что я сантехник. — А вы не разубеждали их? — спросила Райна, поднося бокал к губам. — Зачем? Сантехникам чаевые дают. Владельцам отелей — нет. Хоть подзаработал. Она рассмеялась, и Ксандр тоже хмыкнул в свой бокал. Виски уходил легко, и когда Хейден заказал по второму кругу, никто не отказался. — Знаете, мисс Рейн, — Хейден вдруг посмотрел на неё с отеческой теплотой, — вы напоминаете мне мою дочь. Она тоже думает, что может всё. И, чёрт возьми, она действительно может. Райна хотела ответить, но в этот момент один из студентов — подвыпивший, в расстёгнутой рубашке и с самодовольной ухмылкой — подошёл к их столику. Он явно заметил её раньше и теперь, пошатываясь, опёрся о спинку её стула. — Мадемуазель, — произнёс он с сильным акцентом, растягивая слово, как ириску, — вы такая красивая. Зачем сидеть с этими старыми… — он неопределённо махнул в сторону Ксандра и Хейдена, — когда можно присоединиться к нам? Мы играем в бильярд. Я могу показать вам пару трюков. Райна медленно поставила бокал на стол. Ксандр заметил, как изменилось её лицо — из расслабленного оно стало оценивающим, холодным, как у кошки перед прыжком. Сам он откинулся на спинку стула, и в его тёмных глазах зажёгся опасный огонёк. — Трюков? — переспросила она. — Вы хотите показать мне трюки? — О да. — Студент явно принял её интерес за согласие. — Я лучший игрок в моём университете. Правда, Жан-Поль? — Он обернулся к приятелям, и те одобрительно загудели. — Хорошо, — сказала Райна, поднимаясь. — Покажете мне трюки. Только у меня встречное предложение: играем партию. Я против вас. Проигравший оплачивает ужин победителя. И при всех называет себя бездарным сосунком. Студент моргнул. Его приятели затихли. Один из них нервно хохотнул. — Мадемуазель, — протянул студент, — я не хочу вас унижать. — А вы попробуйте. Она подошла к бильярдному столу и выбрала кий — взвесила в руке, проверила на прямизну, покатала по сукну, натёрла наконечник мелом. Движения были точными, автоматическими — так двигается человек, который делал это тысячи раз. Студент встал у стола, и его друзья окружили их, предвкушая лёгкую победу. — Разбивайте, — предложила Райна. Студент ударил — пирамида разлетелась, один шар закатился в лузу. Парень выпрямился и поклонился, как актёр на сцене. Друзья зааплодировали. — Неплохо, — признала Райна. — Теперь моя очередь. Она наклонилась над столом. Спина прямая, левая нога вперёд, пальцы расслаблены на кии. Один точный удар — и крайний шар лёг в лузу. Она обошла стол, прицелилась снова — второй шар. Третий. Четвёртый. Пятый. Студенты перестали смеяться. Тот, что вызвал её, стоял с открытым ртом, и его лицо медленно бледнело. Райна забивала шар за шаром — без спешки, без пауз. Она не играла. Она казнила наглеца. Последний шар — восьмёрка — ушёл в лузу с тихим, почти нежным стуком. Райна выпрямилась, положила кий на стол и повернулась к студенту. — Ну? — произнесла она. — Я жду. Тот открыл рот. Его приятели молчали, глядя кто в пол, кто в потолок. Один из них начал медленно отступать к выходу. — Я… — выдавил студент. — Громче. Чтобы все слышали. — Я… бездарный сосунок. — Чуть более разборчиво, пожалуйста. — Я бездарный сосунок! — выпалил он, и его голос эхом разнёсся по бару. Пожилая пара у окна зааплодировала. Бармен усмехнулся. Студент, красный как рак, бросил на стол купюру и пулей вылетел из бара. Его приятели — следом. Райна вернулась за столик, поправила волосы и взяла бокал. — Вы что-то говорили про дочь, мистер Хейден? Продолжайте, пожалуйста. Хейден смотрел на неё с таким выражением, будто увидел восьмое чудо света. — Я хочу знать, есть ли у неё сестра, — повернулся он к Ксандру. Тот, не сводя с Райны глаз, ответил: — Если и есть, я не уверен, что мир переживёт двух таких женщин. Вы забыли упомянуть, — добавил он, обращаясь к Райне, — что играете профессионально. — Я не играю профессионально. Я просто играю хорошо. — Вы разгромили его всухую. — Он сам напросился. Ксандр покачал головой и допил виски. Хейден всё ещё смеялся, вытирая слёзы. Они просидели ещё около получаса, и когда часы пробили десять, Хейден засобирался. — Я старик, — сказал он, застёгивая пиджак. — Мне пора. А вам, молодым, советую не расходиться. Он попрощался, поцеловал руку Райне, пожал руку Ксандру и ушёл, оставив их вдвоём. В баре стало тише. Студенты исчезли, пожилая пара ушла. Бармен возился за стойкой, переставляя стаканы. Бильярдный стол сиял зелёным сукном под лампой. Ксандр повернулся к Райне. Его глаза в полумраке казались почти чёрными. — Одно желание, — произнёс он. — Я хочу его использовать прямо сейчас. — Загадывайте. — просто сказала она. — Научите меня. — Он кивнул на стол. — После того, что я сегодня увидел, я не могу уйти отсюда, не попробовав. Она улыбнулась — медленно, оценивающе. — Вы серьёзно? — Абсолютно. Я хочу, чтобы вы научили меня играть. По-настоящему. Райна поставила бокал и поднялась. — Тогда идёмте. — улыбнулась девушка. Она подвела его к столу, выбрала для него кий. — Держите. Это ваш инструмент. Относитесь к нему с уважением. — Я отношусь с уважением ко всему, что вы даёте мне в руки. — со смешинкой в голосе ответил мужчина. Она встала рядом — близко, так, что он чувствовал тепло её плеча. — Стойка, — начала она, и её голос стал ниже. — Левая нога вперёд. Корпус наклонён, но не напряжён. Расслабьте плечи. Её ладонь легла на его плечо, снимая напряжение, и он почувствовал тепло её пальцев свозь ткань рубашки. Потом она взяла его за запястье и поправила хват, её пальцы скользнули по его предплечью. — Теперь рука. Указательный палец сверху, большой снизу. Остальные просто поддерживают. Это не молоток. Это продолжение вашей руки. Почувствуйте вес. — Я чувствую, — сказал он, но смотрел не на кий. — Тогда ударьте. Медленно. Не бейте — толкайте. Представьте, что вы провожаете шар в лузу, а не наказываете его. Он ударил — шар прокатился мимо. Райна покачала головой и поправила его локоть, встав совсем близко. — Локоть завалили. Вот здесь. — Она положила ладонь на его локоть, приподнимая. Её пальцы были тёплыми и уверенными. — Выше. Ещё. Вот, теперь держите угол. Чувствуете разницу? — Чувствую. — Хорошо. Теперь прицельтесь снова. Не в шар — в точку на шаре. Видите светлое пятно от лампы? Цельтесь в него. И плавно. Он ударил. Шар прошёл по краю лузы — и закатился внутрь. Ксандр выпрямился и посмотрел на неё с выражением триумфатора. — Вы видели? — Видела. Один из десяти. — Это отличное начало. — Это прогресс, — согласилась она. — Теперь ещё раз. Та же стойка, тот же угол. Она обошла вокруг стола, наблюдая за ним. Её взгляд скользил по его плечам, по рукам, по тому, как ткань рубашки натягивалась на спине при наклоне. В зелёном свете лампы его карие глаза отливали изумрудными бликами, а шрам на скуле казался почти серебряным. — Вы слишком сильно бьёте, — заметила она. — Расслабьте кисть. — Моя кисть расслаблена. — Нет. Вот здесь. — Она подошла и положила свою ладонь поверх его на кии. Медленно разжала его пальцы, поправила хват. Её дыхание коснулось его шеи. — Вот так. Чувствуете? Он замер. Его плечи напряглись — не от усилия, а от близости. — Да, — произнёс он тише, чем планировал. Она не отодвинулась. Просто стояла рядом, и её пальцы всё ещё лежали на его руке. В воздухе между ними сгустилось что-то плотное, ощутимое. Искры, которые она чувствовала весь вечер, теперь проходили прямо через кожу. — Попробуйте снова, — сказала она наконец, отступая на шаг. — Но теперь без меня. Сами. Он попробовал. Удар вышел чище, шар лёг почти у самой лузы. Райна кивнула. — Лучше. Значительно лучше. Вы способный ученик. — У меня хороший учитель. — Подхалим. — Реалист. — пожал он плечами. Она обошла стол и взяла свой кий. — Сыграем? Я против вас. Но — левой рукой. Ксандр прищурился. — Если я выиграю — вы завтра называете меня «мой господин» весь день. Райна расхохоталась. — А если выиграю я — вы завтра приходите в суд в галстуке с единорогами. — Откуда у вас галстук с единорогами? — Это мой талисман. На случай, если понадобится унизить оппонента эстетически. Ксандр уставился на неё, потом снова расхохотался — низко, открыто, запрокинув голову. — Вы невозможны. — Это комплимент? — Это медицинский факт. Начинайте. И не жульничайте. — Я никогда не жульничаю. Я стратегически превосхожу. Она начала игру левой рукой. Первый удар вышел менее точным, чем обычно — шар прошёл мимо лузы и остановился у борта. Ксандр хмыкнул и прицелился. Его удар был медленным, обдуманным — он явно запомнил всё, чему она его учила. Шар закатился в лузу. — Один-ноль, — объявил он. — Поздравляю. Вы забили шар. В бильярде это обычно и происходит. — Вы язвите, потому что проигрываете. — Я не проигрываю. Я позволяю вам насладиться моментом. Она забила следующий шар — левой рукой, с неудобного угла. Потом ещё один. Ксандр тоже не отставал — он вошёл во вкус и теперь забивал с той сосредоточенной яростью, с какой делал всё в жизни. После пятого шара счёт был почти равным. — Вы слишком серьёзны, — заметила Райна, прицеливаясь. — Расслабьте лицо. Это игра, а не казнь. — Это соревнование. — Это бильярд в парижском баре с галстуком, который вы скоро замените на единорогов. — Этого не случится. — Случится. Восьмёрка в угловую. Она ударила — и шар лёг точно в лузу. Партия была окончена. Райна выпрямилась, отложила кий и посмотрела на Ксандра с торжествующей улыбкой. — Игра окончена. Я выиграла. Готовьте шею под единорогов. — Вы играли левой рукой. Это читинг. — Это фора. Вы сами согласились. — Я не знал, что ваша левая рука почти не отличается от правой. — Почти — ключевое слово. Я промазала дважды. Вы этого не заметили? — Я был занят тем, что проигрывал. — Это заметно. Она подошла к столику и взяла свой бокал. Ксандр сел напротив, всё ещё качая головой. — Ладно, — сказал он. — Галстук с единорогами. В суд. Завтра. Но вы знаете, что это унизит не только меня, но и всю нашу фирму? — Всю фирму там будете представлять вы. Я — скромный младший юрист. Мне можно. Она посмотрела на него поверх бокала. Вино плескалось в стекле рубиновыми бликами. — Есть ещё идея, — произнесла она, меняя тему, пока тишина не стала слишком тяжёлой. — Раз вы не можете победить меня в бильярд, попробуйте победить меня в другом. — В чём? — Кто кого перепьёт. — Вы серьёзно? — Абсолютно. Бармен! Два виски. Нет — четыре. По два на брата. Бармен принёс четыре стопки, полные до краёв. Виски был тёмным, пах дымом и дубом. — Правила простые, — объявила Райна. — Пьём одновременно. Кто первый сдаётся, кашляет, морщится или падает со стула — тот проиграл. — Если выигрываю я, — медленно произнёс Ксандр, — вы завтра надеваете галстук с единорогами вместе со мной. — А если я — вы танцуете на барной стойке. Они подняли стопки. Райна кивнула, и они выпили одновременно. Она опрокинула виски одним движением — и даже не поморщилась. Ксандр выпил так же ровно, без единого лишнего движения, и поставил пустую стопку на стол с тихим стуком. — Ого, — сказала Райна. — Вы пьёте как профессионал. — У меня есть русские в роду. Это генетика. — Тогда это будет интересно. Она взяла вторую стопку, он — свою. Выпили. Тишина. Ни кашля, ни дрожи, ни поморщенного носа. Ксандр сидел с каменным лицом, и только лёгкий блеск в глазах выдавал, что алкоголь всё же действует. — Ещё? — спросила Райна. — Ещё. Она подозвала бармена — ещё четыре. После третьей стопки её щёки раскраснелись, а улыбка стала шире. После четвёртой она почувствовала, как голова начинает приятно кружиться. Ксандр сидел напротив, вертя пустую стопку в пальцах, и выглядел до отвращения свежим. — Это нечестно. У вас метаболизм как у ротвейлера. — У ротвейлера метаболизм медленный. Я больше похож на борзую. — Борзые не пьют виски. — Эта борзая пьёт. — он тыкнул себя в грудь. Она засмеялась — громко, запрокинув голову. Алкоголь сделал своё дело: звуки стали мягче, свет — теплее, а его лицо напротив — до невозможности привлекательным. Зелёная лампа отбрасывала тени на его скулы. Галстук был ослаблен, верхняя пуговица расстёгнута. — Ладно, — выдохнула она, ставя стопку. — Вы выиграли. Я сдаюсь. — Что? — Я сдаюсь. Ваша взяла. Вы перепили меня. — Вы признаете поражение? — Я признаю, что ещё одна стопка — и я либо упаду со стула, либо сделаю что-то, о чём пожалею. — Например? Она посмотрела на него. Потом на его галстук — тёмно-синий, сбившийся набок. — Например, вот что. Она протянула руку, взялась за конец его галстука и медленно, очень медленно намотала его на пальцы. Ткань скользнула между её пальцев. Ксандр подался вперёд, подчиняясь движению — не сопротивляясь, не отстраняясь, — и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. — Что вы делаете? — спросил он. Голос стал низким, хриплым. — Исполняю желание. Своё собственное. И она поцеловала его.

***

      Это был не осторожный поцелуй. Она целовала его жадно, глубоко, сразу находя его язык своим. Галстук всё ещё был зажат в её кулаке, и она притягивала его ближе — пока он не упёрся ладонями в стол по обе стороны от неё. Одна его рука тут же скользнула ей на талию, другая зарылась в волосы, распуская пучок. Пряди рассыпались по плечам, и его пальцы запутались в них. Он целовал её в ответ — с той же дикой, голодной интенсивностью. Их дыхание смешалось. Где-то на периферии сознания звякнул стакан, бармен что-то пробормотал себе под нос, но им было всё равно. Весь мир сузился до этой точки: его губы, её пальцы в его галстуке, зелёный свет лампы, запах виски и вишнёвого табака. Когда воздух кончился, они оторвались друг от друга. Дышали тяжело, глядя глаза в глаза. Её ладонь всё ещё лежала на его груди, сминая рубашку. Его пальцы всё ещё были в её волосах. — Райна, — выдохнул он. Не «мисс Рейн». Просто — Райна. — Мне нравится, как вы это говорите, — прошептала она. — Я скажу ещё раз. Райна. — Ещё. — она прикрыла глаза. — Райна… Их прервал бармен. Он кашлянул — вежливо, но настойчиво, — и поставил на стол бутылку шампанского в золотистом ведёрке со льдом. — Прошу прощения, — произнёс он с сильным французским акцентом, — но месье Хейден перед уходом оставил это для вас. Сказал передать лично месье ван Хейсу. С днём рождения. Ксандр замер. Райна медленно повернула голову к бутылке, потом к нему. — У вас день рождения? — спросила она. Он выпрямился, отпустил её волосы и провёл ладонью по лицу. Выражение его лица сменилось — с голодного на мрачное. — Откуда он узнал? — Хейден? О чём? — О моём дне рождения. — Ксандр уставился на бутылку так, будто она была уликой. — Я не афиширую эту дату. Она не указана ни в соцсетях, ни в личном деле. — Может, он просто… — Что? Случайно догадался? — Он сжал челюсти. — Хейден — владелец сети отелей. Он проверяет всех, с кем работает. Райна молчала. Она понимала его паранойю — у неё самой была точно такая же. Каждый из них что-то скрывал. Каждый из них что-то искал. И теперь Хейден, сам того не желая, напомнил им обоим, что мир за пределами этого бара полон теней. — Ладно, — произнёс Ксандр, беря бутылку. — Шампанское есть шампанское. Отказываться глупо. Но завтра я с ним поговорю. — Вы не отмечаете день рождения? — спросила она тихо. — Нет. — Он откупорил бутылку, разлил по бокалам. — Это просто дата. Календарный факт. Ничего особенного. — Ничего особенного, — повторила она. — Вы провели день в суде, выиграли процесс, вас поцеловала женщина — и это ничего особенного? Он посмотрел на неё. Его глаза казались бездонными. Она взяла свой бокал. Шампанское искрилось в свете лампы. — Тогда — за вас. С днём рождения, Ксандр. — За нас, — поправил он. — За то, что мы прошли этот суд. Они чокнулись и выпили. Шампанское было холодным и сухим — то, что нужно после виски. Бармен начал гасить светильники один за другим, намекая, что пора уходить.

***

      Такси поймали быстро — тёплая июньская ночь обнимала Париж, и ветер с Сены трепал волосы Райны, когда она первой скользнула на заднее сиденье, одёрнув узкую юбку бежевого костюма, которая и без того едва прикрывала колени. Ксандр сел следом, захлопнул дверцу, и машина тронулась. В салоне пахло старой кожей, дешёвым освежителем и алкоголем — их собственным, смешанным: виски, красное вино, шампанское. За окном проплывали огни набережной, разбиваясь о стекло жёлтыми кляксами. Он сидел, откинувшись на спинку, галстук всё ещё был ослаблен после того, как она тянула за него в баре, верхняя пуговица всё так же расстёгнута. Райна смотрела прямо перед собой, но боковым зрением видела его руку, лежащую на сиденье между ними, — ту самую руку, которая десять минут назад вжималась в её талию, пока она целовала его. Видела, как пальцы медленно сжимаются в кулак и разжимаются снова — ритмично, почти гипнотически. — Перестаньте, — сказала она, не поворачивая головы. — Что именно? — Сжимать кулак. Это нервирует. — Вас многое нервирует сегодня. — Меня нервируете вы. С того самого момента, как мы сели в эту машину. Он повернул голову. В тёмных глазах — ни нежности, ни романтики. Голод. Чистый, концентрированный, пьяный голод. — Я ничего не делаю, — произнёс он низко. — Просто сижу. — Вот именно. Машина качнулась на повороте, и её плечо врезалось в его плечо. Юбка задралась чуть выше — она почувствовала, как ткань скользнула по бёдрам, но не поправила. Он заметил. Его взгляд упал на её колени, на обнажённую кожу над краем чулка, и в горле у него что-то низко зарокотало — не слова, не стон, что-то среднее. — Вы… — начал он. — Что? — Ничего. — Тогда не смотрите на меня так. — Как? — Как будто прямо сейчас решаете: трахнуть меня или вышвырнуть из машины. Он не ответил. Вместо этого его ладонь, лежавшая на сиденье, сдвинулась — медленно, но без колебаний — и легла на её колено. Тяжело. Горячо. Пальцы обхватили коленную чашечку, большой палец скользнул по внутренней стороне бедра — всего на сантиметр, но она почувствовала это прикосновение везде: внизу живота, в груди, в горле. Она не отдёрнулась. Даже не вздрогнула. Просто перевела взгляд на его руку — на пальцы, сжимающие её колено, — и снова посмотрела ему в глаза. — Вот так, — выдохнула она, и голос прозвучал сипло, почти вызывающе. — Уже лучше. Он убрал руку. Резко, как от ожога. Отвернулся к окну и провёл ладонью по лицу. — Чёрт, — пробормотал он. Водитель — пожилой алжирец с седыми усами — покосился в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Машина катила по ночному Парижу, и музыка из радио — что-то низкое, ритмичное, — только сгущала напряжение. Райна поправила юбку — медленно, намеренно медленно, одёргивая ткань, — и заметила, как он стиснул зубы. Она ничего не сказала. Просто сидела, тяжело дыша, и чувствовала, как место на колене, где только что лежала его ладонь, всё ещё горит. Остаток пути они проехали в молчании — тяжёлом, наэлектризованном, полном того, что ни один из них не решался произнести вслух. Когда машина затормозила у отеля, он вышел первым, даже не взглянув на неё. Она вышла следом, хлопнув дверцей сильнее, чем требовалось. Ветер с Сены ударил в лицо, но не охладил. Ничего не охлаждало. — Идёмте, — бросил он. — Идёмте. Они вошли в лобби — не глядя друг на друга, — и каждый шаг отдавался эхом в пустом холле. Портье что-то сказал, кажется, пожелал доброй ночи, но ни один из них не ответил. Они шли к лифту, и воздух между ними был таким плотным, что, казалось, его можно резать ножом. В кабине их было только двое. Двери закрылись, отрезая мир. И как только лифт дёрнулся и поплыл вверх, он прижал её к стене — без предупреждения, без слов, — и впился в губы. Не целовал — брал. Жадно, грубо, с голодным рычанием, которое она скорее почувствовала, чем услышала. Его руки легли на её бёдра, сминая юбку, задирая выше, а она рванула его за галстук — притягивая ближе, ещё ближе, пока между их телами не осталось ни миллиметра воздуха. Он оторвался от её губ и прошёлся ртом по шее — не нежно, а дико, прикусывая кожу, и она вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как под пиджаком перекатываются мышцы. Её спина вжималась в холодное зеркало лифта, его бёдра прижимались к её бёдрам, и она чувствовала его возбуждение — твёрдое, неоспоримое, — сквозь ткань брюк. — Вы… — выдохнула она, хватая ртом воздух. — Что? — Он поднял голову, и в его глазах горел тот же пожар, что и внутри неё. — Ничего. Продолжайте. Он снова накрыл её губы, и на этот раз поцелуй был ещё жёстче — с зубами, с языком, с тем отчаянием, которое бывает только тогда, когда двое взрослых людей понимают, что летят в пропасть, и не могут остановиться. Её рука скользнула под его пиджак, прошлась по спине, нащупала шрам через ткань рубашки — и он застонал ей в рот. Лифт остановился. Дзынь. Двери открылись. Коридор. Пустой. Они не двинулись. Он стоял, всё ещё прижимая её к стене, тяжело дыша, и она чувствовала, как колотится его сердце. Или это её колотилось. Теперь было не разобрать. — Нам нужно выйти, — произнёс он хрипло. — Да. — Вы выйдете первой. — Почему? — Потому что если вы не выйдете первой, мы не выйдем отсюда вообще. Она посмотрела на него. Растрёпанные волосы, сбитый галстук, припухшие губы, дикие глаза — и поняла, что он прав. Она высвободилась, поправила юбку, одёрнула блузку и вышла в коридор на ватных ногах. Он — следом, на расстоянии двух шагов.