Presque Toujours Pur

Апрель 1998 года Последствия от Круциатуса сохранялись гораздо дольше, чем они предполагали. Сочетание из мастерства Беллатрисы во владении этим проклятием и того, как долго Гермиона находилась под его действием, практически не позволяло оставлять её одну по ночам. Впервые, когда она закричала во сне от боли, Кричер поднял на ноги весь дом, истошно вопя, чтобы кто-нибудь помог его юной госпоже. Магия домовиков, конечно, была способна исцелять, и Кричер сделал всё возможное с отвратительным словом, вырезанным у неё на руке, но некоторые вещи лучше доверить зельям и времени — а для выздоровления Гермионы было необходимо и то, и другое. Профессор Снейп делал всё, что было в его силах, постоянно курсируя между Хогвартсом и площадью Гриммо. При этом он не скрывал облегчения от того, что ученики ещё не вернулись в школу после пасхальных каникул, поскольку это ненадолго избавляло его от части обязанностей директора. Если верить Гарри, Волдеморт искал нечто — Бузинную палочку, — а Пожиратели смерти, пока их хозяин был занят поисками, оказались предоставлены сами себе. К сожалению, это означало огромное количество работы для Ордена. Когда Снейп находился на площади Гриммо, он варил зелья в одной из свободных комнат на четвёртом этаже, помогая Гермионе справляться с болью. Она без единой жалобы выпивала одно зелье за другим и однажды даже заметила, что ей уже приходилось восстанавливаться после куда более тяжёлых ранений — в конце пятого курса, когда проклятие Долохова заставило её неделями принимать по десять и больше зелий в день. И Сириус, и профессор Снейп почти одновременно попросили её больше никогда не вспоминать тот случай, но Гермиона так и не поняла почему. Сириус сам едва выбрался живым из Отдела тайн, однако ему случалось бывать и в более тяжёлых переделках. А вот что именно связывало самого профессора Снейпа с тем происшествием в Отделе тайн, оставалось... тайной. Позже она невольно подслушала разговор, когда миссис Уизли зашла принести всем еды и поинтересовалась её самочувствием. — С ней ведь всё будет хорошо? — спросила миссис Уизли. — Это ведь не так серьёзно, как тогда? — Пожалуйста, не вспоминайте об этом, — почти взмолился Сириус. — Поппи тогда сказала нам, что после того, что сделал Долохов, Гермиона могла умереть. — Несколько дней назад она тоже могла умереть, — напомнила ему миссис Уизли. — Им вообще не следовало убегать. Орден должен был вмешаться с самого начала. Будь неладен Альбус! Если бы только он остался и объяснил нам, что именно нужно сделать. — Прошу прощения, что нарушил ваше заранее составленное расписание окончания войны, — язвительно прошипел профессор Снейп. — Возможно, мне следовало отложить его убийство, но, независимо от времени, могу вас заверить: Альбус Дамблдор всё равно ничего бы вам не рассказал. Он доверил детям план завершения войны, и, насколько я успел понять, даже им сообщил лишь самую малость. Таков был его метод. Выдавать сведения по крупицам, чтобы вы снова и снова к нему возвращались. Он кормил с руки всех своих питомцев. — Мы не были его питомцами, — тихо возразил Сириус, и по его голосу было ясно, каких усилий ему стоит держать себя в руках. — Ещё как были! — прорычал Снейп. — Ты — пёс, я — змея. А если ты до сих пор этого не понял, то у него были ещё три любимых маленьких ягнёнка, которых он с самого начала готовил к закланию. Каждую ночь Гарри спал рядом с Гермионой, чтобы быть уверенным, что с ней всё в порядке. Она подозревала, что это было нужно скорее ему самому, чем ей. Они привыкли спать вместе ещё тогда, когда Рон бросил их во время поисков крестражей. Несколько недель они пытались придерживаться строгого распорядка: пока один отдыхал, другой нёс дозор. Но со временем усталость стала настолько невыносимой, что однажды утром Гермиона проснулась и обнаружила, что Гарри, тихо похрапывая, крепко прижимает её к себе, обняв во сне. Она хорошо помнила, как тогда впервые за многие недели улыбнулась. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. Любимой. Частью чего-то целого. Семьи. Она потеряла родителей после Обливиэйта, и потому отчаянно цеплялась за Гарри, пытаясь заполнить ту семейную пустоту, что зияла внутри неё. Пустоту, которая теперь начинала становиться до боли знакомой вновь. Когда она не отдыхала после полученных ран и не пыталась выведать у членов Ордена хоть какие-нибудь новости — или хотя бы выпросить себе какое-нибудь занятие, — она подолгу стояла перед фамильным гобеленом Блэков. Её пальцы медленно скользили по вышитому имени Регулус Арктурус Блэк, словно она надеялась, что сама ткань поделится с ней ответами. Кто он был? Каким человеком был? Почему ему пришлось умереть? Кто её мать? Почему они отдали её? Все Блэки, включая Регулуса, были убеждёнными сторонниками чистоты крови. Так почему же они отдали её на воспитание маглам? Однажды ночью её выздоровление резко пошло под откос. Гарри вызвали в коттедж «Ракушка», чтобы обсудить с Орденом дальнейшие планы. Гермиона проснулась посреди ночи с ощущением, будто задыхается, и обнаружила, что Сириус крепко прижимает её к себе, пытаясь удержать, пока её тело бьётся в мучительных судорогах. Когда приступ наконец закончился, Гермиона попыталась сдержать эмоции, но они захлестнули её с головой. Она разрыдалась, как ребёнок, уткнувшись лицом ему в грудь, а он медленно перебирал её длинные чёрные локоны, целовал в лоб и всё повторял слова извинения, словно это он наложил на неё проклятие. Сириус тихо обещал, что всегда будет её защищать. Говорил, что никогда её не отпустит, что теперь она — часть его самого, часть его семьи, и что с этого дня он сделает всё возможное, чтобы заботиться о ней, чего бы это ему ни стоило. Постепенно слёзы Гермионы высохли. Она глубоко вдыхала успокаивающий запах Сириуса, позволяя чувству безопасности окутать себя так, как не ощущала уже много лет — с тех самых пор, как была маленькой девочкой и её отец, Ричард Грейнджер, крепко обнял её на вокзале Кингс-Кросс после окончания четвёртого курса, когда вернулся Волдеморт. Тогда внутри неё жил настоящий ужас, который она старательно скрывала за гриффиндорской храбростью и показной смелостью. Но стоило отцу заключить её в объятия, как она снова превращалась в маленькую, хрупкую девочку, которой наконец можно было перестать притворяться сильной, позволить себе испугаться по-настоящему — и почувствовать, как этот страх исчезает, словно чудовище, прятавшееся под кроватью. Сириус заставлял её чувствовать то же самое. Маленькой. И вместе с тем — в полной безопасности. Она подняла руку и осторожно коснулась его длинных чёрных волос, спадавших до плеч. На ощупь они были такими же мягкими, как её собственные, такими же чёрными, как полночь, лишь слегка вившимися на концах. Она невольно задумалась, были ли такими же волосы Регулуса. Пах ли он, как Сириус, кожей и сандалом? Если да, успокаивал бы этот запах её в детстве? Обнимал бы он её так же крепко, прижимал бы к себе, унимал бы её страхи, прогонял кошмары и обещал защитить от всех чудовищ? Гермионе очень хотелось верить, что именно так всё и было бы. Регулус Блэк действительно был Пожирателем смерти — в этом сомнений не оставалось. Но он же осмелился восстать против Тёмного Лорда, похитив крестраж и попытавшись уничтожить его. Он потерпел неудачу, и этот поступок стоил ему жизни. Стоил Гермионе отца. Поэтому объятия Сириуса были одновременно величайшим утешением и мучительным напоминанием о том, что она потеряла. Когда Гермиона наконец смогла спать по ночам одна, каждое утро она старалась как можно быстрее спуститься вниз, прежде чем Кричер появится с огромным подносом, заставленным добрым десятком разных блюд для завтрака прямо в постель. Она уже не раз пыталась уговорить домовика позволить ей самой спускаться в столовую, но тот неизменно настаивал, что его юной госпоже необходимо хорошо питаться, чтобы восстановить силы, а затем пускался в бесконечные рассуждения о том, как долго ему не позволяли заботиться о юной госпоже, и что её достопочтенный отец Регулус «любил овсяную кашу с черникой, любил бекон, помидоры и фасоль, но не любил яйца, а любит ли юная госпожа яйца?» — Яйца — это замечательно, Кричер, спасибо. Правда, тебе совсем не обязательно так хлопотать... — Хозяин Регулус, достопочтенный отец юной госпожи, по утрам любил тыквенный сок, а после полудня — чай. А любит ли юная госпожа по утрам тыквенный сок, а после полудня чай? Он смотрел на неё с таким благоговением, с каким третьекурсники смотрят на своего первого единорога на уроке ухода за магическими существами. От этого Гермионе становилось одновременно невероятно грустно и не по себе. Ей хотелось мягко остановить его, но ещё сильнее она боялась нечаянно обидеть домовика или, что ещё хуже, заставить его решить, будто он сделал что-то не так, и наказать самого себя. Гермиона слабо улыбнулась. — Разве не все пьют по утрам тыквенный сок? Кричер нахмурился. — Хозяин... грязный предатель крови... пьёт кофе. Он произнёс это с таким презрением и негодованием, словно сам факт существования кофе был величайшим злом на свете лишь потому, что его пил Сириус. — Кричер... — неуверенно начала Гермиона. — Я... мне было бы очень приятно, если бы ты перестал плохо говорить о Сириусе. Домовик уставился на неё в полном недоумении. — Пожалуйста, Кричер... — вздохнула Гермиона и тут же заметила, как он весь съёжился от одного только слова «пожалуйста», словно она ударила его. Никогда прежде ей не хотелось иметь собственного домовика — тем более именно этого, — но она всё чаще думала, что кто-нибудь в волшебном мире давно должен был написать подробное руководство по обращению с ними. Она прочистила горло. — Кричер... Я... я приказываю тебе относиться к Сириусу с уважением. Больше никаких оскорблений. И вообще никого больше не обзывай. Кричер продолжал молча смотреть на неё, приоткрыв рот и нервно теребя длинные белые волосы, торчащие из ушей. Гермиона невольно поморщилась при виде этого и поспешно добавила: — И, пожалуйста, мой руки перед тем, как возвращаться на кухню. — Разумеется, юная госпожа. Кричер живёт, чтобы служить благородному дому Блэков, — произнёс домовик и низко ей поклонился. Гермиона виновато поджала губы. — Н-но... не позволяй никому плохо с тобой обращаться. И делай только то, что сам действительно хочешь. И если Сириус когда-нибудь тебя обидит... я... я разрешаю тебе... — Она на мгновение задумалась, пытаясь придумать наказание, которое не разожжёт ещё сильнее странную неприязнь между Сириусом и домовиком. — Я разрешаю тебе... наливать ему чай вместо кофе! Кричер уставился на неё с таким изумлением, словно она только что разрешила ему отравить Сириуса. Где-то в глубине души Гермиона даже встревожилась: а вдруг у её новообретённого дяди аллергия на чайные листья? К тому моменту, как Кричер успел трижды наполнить её тарелку, Гермионе пришлось приказать ему оставить её в покое. Отдавать подобные распоряжения по-прежнему было мучительно неловко, хотя со временем это, похоже, становилось немного легче. Медленно спустившись по лестнице, она направилась в библиотеку, отчаянно пытаясь найти себе хоть какое-нибудь занятие, кроме бесконечного созерцания вида из окна спальни и мучительных размышлений о том, как идёт война. К сожалению, никто не желал сообщать ей ни малейших новостей, опасаясь, что лишние переживания только ухудшат её состояние. — Вам полагается отдыхать, мисс Грейнджер, — лениво протянул профессор Снейп, когда она появилась в дверях библиотеки. Он даже не поднял своих чёрных глаз в знак приветствия, полностью сосредоточившись на раскрытой перед ним книге. Перо быстро скользило по полям, оставляя короткие пометки. Гермиона невольно сморщилась. Она напомнила себе, что к книгам с заметками Снейпа на полях стоит относиться с большой осторожностью, учитывая, сколько неприятностей одна из них доставила Гарри в прошлом году. — Блэк, — тихо произнесла она, входя в комнату и опускаясь в кресло напротив. Он поднял на неё взгляд, вопросительно изогнув бровь. — Простите? — Мисс Блэк, — поправила она, и в её голосе прозвучала резкость. — Разве теперь меня зовут не так? Или гобелен лжёт? Может, я просто незаконнорождённый ребёнок, которого подбросили на порог магловской семьи, ненужное отродье Древнейшего и Благороднейшего дома Блэков? Моему отцу вообще было не… Он с громким хлопком захлопнул книгу, резко оборвав её раздражённую тираду. Гермиона подняла на него взгляд и нервно намотала на палец прядь своих длинных чёрных волос. Она была вне себя от злости из-за того, что её держали в полном неведении относительно происходящего на войне, и это лишь сильнее напоминало ей о том, что точно так же всю жизнь от неё скрывали правду о её собственном происхождении. Но всё же она вовсе не собиралась срываться именно на нём. Не успела она извиниться, как Снейп прочистил горло и почти угрожающе произнёс: — Очень тщательно выбирайте следующие слова, мисс... Блэк. Гермиона молча кивнула, принимая его замечание, а затем тихо спросила: — Значит... это действительно моя фамилия? Он тяжело вздохнул и устало сжал переносицу. — Вы вовсе не какой-нибудь... незаконнорождённый ребёнок, мисс Блэк. Ваши биологические родители состояли в законном браке. Мне это известно наверняка — я присутствовал на их свадьбе. — Вы были на их свадьбе? — оживилась Гермиона. Профессор Снейп закатил глаза. — Против собственной воли. Она ненадолго замолчала, собираясь с духом. — Кто моя мать? На гобелене её имени нет. — Полагаю, ваш отец специально наложил на него чары, — ответил он, снова открывая книгу. — Так же, как наложил чары, скрывавшие ваше имя, пока Поттер не позволил вам истечь кровью на зачарованных полах этого дома. Что же касается личности вашей матери... не мне раскрывать эту тайну. Гермиона горько нахмурилась. Он явно знал ответ. И сознательно отказывался говорить. Неужели её мать была настолько ужасным человеком? Тем, кем Гермиона пришла бы в ужас, узнав, что именно она произвела её на свет? Мысль ударила неожиданно. А вдруг её матерью была Беллатриса Лестрейндж? Дом Блэков был печально известен кровосмешением. Ни для кого не являлось секретом, что они поколениями заключали браки между двоюродными родственниками... О, Мерлин! Гермиона смертельно побледнела. Она происходила из семьи, где женились на собственных кузинах. — Она не была Блэк, — раздражённо произнёс Снейп. Гермиона шумно выдохнула с облегчением. — Откуда вы...? — Гриффиндорцы до смешного прозрачны в своих мыслях. Иногда мне кажется, что годы, потраченные на изучение легилименции, прошли впустую. — Тогда почему он скрывал меня? Почему моего имени не было на гобелене до тех пор, пока я, как вы выразились, «не истекла кровью на зачарованных полах»? — Не мне отвечать на этот вопрос. — Тогда кому?! — не выдержала Гермиона. — У меня столько вопросов! Кто может дать мне ответы? Профессор Снейп поднял на неё взгляд и медленно изогнул бровь. — После шести лет, в течение которых мне приходилось мириться с тем, что именно вы всегда знали ответы на все мои вопросы, — произнёс он с нескрываемым раздражением, — должен признаться: эта новая сторона вашей личности кажется мне ещё менее выносимой. Хотя, по крайней мере, я избавлен от бесконечно поднятой руки. На губах Гермионы промелькнула усталая усмешка. — Вы хоть что-нибудь можете мне рассказать? — Это не... — ...вам решать, — закончила она за него, мрачно кивнув. — Да, я уже поняла. Несколько минут они сидели в полной тишине. Закончив делать последнюю запись на странице, Снейп аккуратно закрыл книгу, положил перо рядом и закупорил чернильницу. — Ответы, которые вы ищете, мог бы дать ваш отец. — Да... только он мёртв, не так ли? — тихо, с горечью сказала Гермиона. На мгновение его глаза опасно сузились, но почти сразу взгляд стал неожиданно мягче. В нём промелькнула едва заметная печаль. — Очевидно. Уловив эту почти незаметную перемену, Гермиона осторожно спросила: — Вы... хорошо его знали? Он кивнул. — Каким... каким он был? Ответ последовал мгновенно. — Значительно более терпимым человеком, чем его брат. И после короткой паузы он сухо добавил: — И его дочь тоже. Гермиона невольно усмехнулась. — Ордену не нужна помощь с исследованиями? — спросила она, взглянув на обложку книги, в которой он только что писал. Это оказался всего лишь старый учебник по зельеварению. — Сириус и Гарри не позволяют мне ничем заниматься — они чересчур меня опекают. Варить зелья я пока не могу: руки всё ещё дрожат, и я, скорее всего, уроню какой-нибудь ингредиент и взорву весь дом. Сражаться тоже не получится, потому что моя палочка... Она тяжело вздохнула и достала из кармана мантии палочку из орехового дерева — ту самую, что совсем недавно принадлежала Беллатрисе Лестрейндж. Гарри, как ей рассказали, дал Тонкс воспользоваться ею во время проникновения в Гринготтс, но однажды утром Гермиона проснулась и обнаружила, что палочка снова лежит рядом с ней, словно именно ей она и должна принадлежать. Она ненавидела её. — Это её палочка? — спросил профессор Снейп. — Странный сувенир на память о времени, когда вы были пленницей. — Я не была пленницей, — тихо поправила Гермиона. — Пленниками были Гарри и Рон. Меня пытали. — Вы всё равно были пленницей. Отсутствие решёток вовсе не означает свободу. Скорее наоборот, — произнёс он с такой убеждённостью, словно говорил по собственному опыту. Возможно, не о тюрьме... но о клетке. Или о жизни на очень коротком поводке. Гермиона нахмурилась, разглядывая палочку в своей руке. — Я оставила её только потому, что мне была нужна хоть какая-нибудь палочка, а эта оказалась под рукой. Так... всё-таки есть что-нибудь, с чем я могла бы помочь? — Я оставил стопку книг в вашей комнате, — сказал он, кивнув в сторону двери. — Не в моей комнате, — сглотнув, тихо поправила Гермиона. — Я здесь не живу. К тому же я... переехала. Разумеется. Это, конечно же, была идея Кричера, но Гермиона не стала возражать. Однажды вечером, приняв ванну, она завернулась в мягкое полотенце и вышла из ванной, собираясь вернуться в гостевую спальню, где жила до сих пор, но обнаружила, что все её вещи исчезли. Лишь спустя некоторое время ей удалось их найти: аккуратно сложенной стопкой на стуле за дверью, на которой значилось: «Не входить без личного разрешения Регулуса Арктуруса Блэка.» Несмотря на предупреждение, она вошла. И поселилась в старой спальне своего отца. Она сняла со стен всё, что хоть как-то было связано с Волдемортом, но фотографии и остальную обстановку комнаты решила оставить нетронутыми. Кровать, стены и оконные портьеры были выдержаны в зелёных и серебряных тонах, и какое-то время её всерьёз подмывало заменить всё это на алое с золотом — как своеобразный вызов отцу, которого она, очевидно, никогда не могла бросить ему при жизни. Её магловские родители всегда были удивительно уступчивыми, а редкие приезды домой из Хогвартса проходили в череде праздников и долгих семейных разговоров. Ей невольно становилось любопытно, что бы подумал Регулус Блэк, узнай он, что его единственная дочь попала не в Слизерин, а в Гриффиндор. Но в итоге она оставила всё как есть — зелёным и серебряным, — к большому неудовольствию Гарри. Когда он однажды спросил, почему она отказывается что-либо менять, Гермиона лишь пожала плечами и без дальнейших объяснений ответила: — Мне здесь спокойно. — Мне уже сообщили, — кивнул Снейп. — Тем не менее, если вам тяжело самой перенести книги в ваше новое... жилище, полагаю, домовик будет только рад помочь. Гермиона поморщилась. — Мне не нравится, что он постоянно прислуживает мне. — Судя по всему, ему это доставляет огромное удовольствие. Неужели вы готовы лишить бедное создание даже этой крупицы счастья? — с притворным упрёком произнёс он, явно наслаждаясь тем, как она потрясённо ахнула. — Предпочли бы оставить его на попечение дворняги, которой он всей душой ненавидит служить и которой однажды даже пытался помочь отправиться на тот свет? Она покачала головой, прекрасно понимая, что Снейп сознательно пытается втянуть её в спор — скорее всего, исключительно ради собственного развлечения. — Почему Кричер так предан... Регулусу, но совсем не предан Сириусу? Неужели они настолько отличались друг от друга? Он... мой отец, — она опустила глаза, едва слышно произнеся последнее слово, — ему ведь было не больше восемнадцати, когда он погиб. Я знаю, что он был Пожирателем смерти... но в конце концов он всё же оказался хорошим человеком. Как и вы. Профессор Снейп смерил её тяжёлым взглядом. — Не смейте делать вид, будто хоть что-то обо мне знаете, мисс Блэк. — Но ему было всего восемнадцать... — Драко Малфой тоже восемнадцатилетний Пожиратель смерти. И что вы думаете о нём? — резко перебил он. Гермиона невольно отшатнулась и отвела взгляд. Пальцы вновь нервно начали накручивать на себя прядь волос, и лишь спустя несколько секунд она почти шёпотом произнесла: — Я... не хочу говорить о Драко Малфое. Её поведение, казалось, только сильнее раздражало Снейпа. — Забавно. Потому что я тоже не испытываю ни малейшего желания говорить о Регулусе Блэке. Если хотите узнать больше о своём отце, ступайте и читайте его дневники. Она резко подняла голову. — У него были дневники? Настоящие? — Разумеется. Иначе я бы не стал их упоминать, — произнёс он, с недоумением глядя на неё и поднимаясь с кресла. Он быстро собрал свои вещи, прижимая их к груди. — Но... как дневники моего отца оказались у вас? — с любопытством спросила Гермиона. — Он сам передал их мне. — Но зачем он... Договорить она не успела. Снейп резко зашипел от боли и схватился за левое предплечье. — Мне пора. — Чёрная метка... — тихо выдохнула Гермиона. — Он... он вызывает вас? Профессор Снейп коротко кивнул. — Да. И, должен признаться, впервые в жизни я даже рад оказаться в его обществе, поскольку это избавляет меня от вашего. Он привычно огрызнулся, но Гермиона успела заметить странное беспокойство, мелькнувшее в его чёрных глазах. Она тоже поднялась. — Эм... берегите себя, сэр. Сначала Гермиона собиралась спуститься вниз и поискать кого-нибудь ещё, кого можно было бы расспросить о происходящем за пределами площади Гриммо или хотя бы уговорить дать ей какое-нибудь полезное занятие. Но, услышав доносившийся из гостиной смех, передумала. Она различила голоса Римуса и Сириуса. Последний — её дядя — с увлечением рассказывал какую-то очередную историю о проделках, которые отец Гарри устраивал ещё во времена учёбы в Хогвартсе. Весёлый смех эхом разносился по лестницам и коридорам, а Гермиона лишь печально нахмурилась, поймав себя на мысли, что ей хотелось бы, чтобы сейчас Сириус сидел рядом с ней и рассказывал вовсе не о Джеймсе, а о Регулусе. Может быть, — подумала она, — у Сириуса просто не осталось ни одного хорошего воспоминания о брате. Она вернулась к себе в комнату — в комнату Регулуса, — прижимая к груди его дневники, опустилась на кровать с зелёным покрывалом и постаралась не обращать внимания на огромный герб дома Блэков, нарисованный над изголовьем. Осторожно подцепив кончиком пальца кожаную обложку, она открыла первый дневник и замерла, глядя на аккуратный почерк на внутренней стороне обложки. «1 сентября 1972 года Сегодня в поезде я сел рядом с Сириусом и его друзьями, хотя мама велела этого не делать. Она всё твердит, что он плохо на меня влияет, и, увидев, сколько навозных бомб успели насобирать мой брат и его приятели, я невольно задумался, что, возможно, она была права. Всё, что родители и без того считали в Сириусе недостатками ещё до его отъезда в Хогвартс, рядом с этими друзьями лишь усилилось. Поттер постоянно подзадоривает его, превращая всё в соревнование — каждый из них стремится переплюнуть другого при первой же возможности. Петтигрю восторгается буквально каждым его поступком, и временами мне стоит огромных усилий не закатывать глаза. Как бы сильно я ни любил брата и как бы ни восхищался им с самого детства, даже я не способен так изогнуться, чтобы лизать ему задницу с тем же усердием, что и Петтигрю. Люпин кажется единственным здравомыслящим человеком в их компании, но он всё равно гриффиндорец, а это, по словам матери, почти равносильно клейму предателя крови. Правда, он полукровка, так что для неё это всё равно ничего не меняет. Я знаю наверняка, потому что сам спросил его об этом, а потом все друзья Сириуса посмотрели на меня так, будто я только что проклял каждого из них. Сириус говорит, что в Хогвартсе чистота крови ничего не значит. Но я никак не могу избавиться от ощущения, что, каковы бы ни были мои собственные взгляды на чистоту происхождения, на самом деле она имеет значение. Особенно теперь, когда меня распределили в Слизерин. Я просто не смог иначе. Казалось, Распределяющая шляпа была готова предоставить мне выбор, но... я не такой, как Сириус. Я не такой храбрый, как он. И не такой безрассудный. Он способен терпеть побои, синяки, сломанные кости, удары плетью... а во мне нет сил добровольно сделать из себя мученика. По крайней мере, ради принципов, которых я сам до конца не понимаю. В поезде я познакомился с одной девочкой, когда меня отправили искать тележку со сладостями. Мы едва не подрались из-за последней лакричной палочки, и она обозвала меня придурком, когда я успел купить её прямо у неё перед носом. В итоге она обменяла у меня эту палочку на трёх шоколадных лягушек, а когда представилась, рассмеялась, увидев, как я попытался поцеловать ей руку. Её распределили в Гриффиндор. Сириус ошибается. Всё это имеет значение.» Когда на следующее утро Гермиона проснулась, дневник Регулуса всё ещё лежал раскрытым у неё на коленях. Зевнув, она закрыла его, торопясь убрать прежде, чем появится Кричер и снова примется закармливать её до отвала. Повернувшись, чтобы положить дневник на прикроватный столик, она ахнула. Там лежала её палочка из виноградной лозы, прижимая к столешнице короткую записку. «Мисс Блэк Полагаю, это принадлежит вам. С. С.»