Presque Toujours Pur

Апрель 1973 года Регулус стоял в гостиной на первом этаже дома на площади Гриммо, глядя прямо перед собой на огромный гобелен, покрывавший каменную стену. Он пережил множество поколений, защищённый мощной семейной магией, и все имена были вышиты на нём безупречной каллиграфией. Его собственное имя было самым новым, хотя ему уже исполнилось одиннадцать — через месяц должно было исполниться двенадцать. Все имена, искусно вышитые безупречным каллиграфическим почерком, по-прежнему чётко выделялись чёрными нитями на тёмно-зелёном фоне — цвете Слизерина. Этот цвет всегда казался ему успокаивающим, а вовсе не холодным, как любил утверждать его брат. За закрытой дверью соседней комнаты спорили на повышенных тонах. Заклинание тишины не было наложено. Его родители никогда не утруждали себя подобными чарами. — Ты не можешь так поступить! — выкрикнул Сириус. — Она не сделала ничего плохого! — Она опозорила свою семью и нашу благородную кровь! — крикнула в ответ их мать. Регулус подошёл ближе к гобелену. Лёгкая морщинка пролегла между его бровей, когда он поднял руку и осторожно провёл кончиками пальцев по выжженному месту, где прежде было вышито имя Андромеды Блэк. — Это несправедливо! — Регулус невольно поморщился от громкости голоса Сириуса, прекрасно зная, что так он ничего не добьётся. — Нельзя просто взять и вышвырнуть родного человека из семьи! Когда же его брат наконец поймёт, что в жизни вообще ничего не бывает справедливым? Гриффиндорцы, конечно, храбры до безрассудства, но ведь в каждом из них должна быть хотя бы крупица здравого смысла. Разве нет? Иначе как им вообще удаётся дожить до поступления в Хогвартс? Запах палёного шёлка, всё ещё свежий и висевший в воздухе, заставил его наконец отвернуться от гобелена. Ему до сих пор становилось дурно при воспоминании о том, с какой лёгкостью мать подняла палочку и выжгла имя с Семейного древа, словно изгоняла какую-то назойливую докси. Его мутило и от мысли, что где-то в другом доме семьи Блэк, на другом конце Лондона, его дядя Сигнус — отец Андромеды — сейчас делает то же самое с точной копией этого гобелена. Регулус считал подобную демонстрацию совершенно бессмысленной: все семейные гобелены были магически связаны между собой, и всё, что происходило с одним, мгновенно отражалось на остальных. Но, вероятно, дядя Сигнус хотел преподать своим дочерям урок точно так же, как Вальбурга и Орион только что преподали его ему и Сириусу. Послание было предельно ясным: не женитесь на грязнокровках. И, ради Салазара, даже не вздумайте заводить от них детей. — Нельзя вычёркивать человека из семьи только потому, что он влюбился! А если бы это был я или Регулус, если бы мы полюбили… Договорить Сириус не успел, и Регулус невольно напрягся, заранее ожидая продолжения. За дверью не раздалось громкого удара — лишь короткая возня, но за долгие годы он уже научился понимать, что означают подобные приглушённые звуки. Пусть Регулус и не одобрял того, как именно Сириус пытался спорить с родителями, в одном он был с братом согласен. Конечно, их с детства воспитывали в убеждении, что чистота крови — закон, который нельзя нарушать, если только тебя не зовут Сириус Блэк, но выжечь Андромеду с Древа и полностью лишить её наследства казалось чрезмерной жестокостью. Регулус почти ничего не понимал в сердечных делах, однако видел старшекурсников в Хогвартсе, и большинство из них выглядели так, будто, стоило им оказаться рядом с ведьмой или волшебником, в которых они были влюблены, они мгновенно лишались доброй половины рассудка. Очевидно, человек почти не властен над тем, кого ему суждено полюбить. Сам он никогда не думал, что ему придётся об этом беспокоиться. Ещё в день своего четвёртого дня рождения, когда у него впервые проявилась магия, ему сообщили, что однажды, когда он вырастет, он женится на своей кузине Нарциссе — младшей дочери дяди Сигнуса, которая была всего на несколько лет старше него. Лишь в восемь лет он по-настоящему понял, что означает слово «жениться», и тогда эта мысль не показалась ему особенно неприятной. Но когда ему исполнилось одиннадцать и с ним провели предхогвартский разговор, он наконец узнал, в чём заключается истинное назначение брака. Если отбросить политические союзы, деньги и семейную репутацию, всё сводилось к одному: укреплению и продолжению чистокровных линий. И вдруг перспектива жениться на Нарциссе стала казаться куда менее привлекательной. Даже тёмная семейная тайна, о которой никто не осмеливался упоминать под угрозой гнева Сигнуса, — тайна о совершенно не блэковских голубых глазах и светлых волосах Нарциссы, — была недостаточна, чтобы хоть сколько-нибудь уменьшить тошнотворное чувство при мысли о том, что однажды ему, возможно, придётся разделить с ней супружеское ложе. Пока они росли, виделись они лишь на семейных приёмах, да и тогда почти всё внимание взрослых было приковано к Сириусу и Андромеде, которых пытались принудить к помолвке друг с другом. Андромеда же сопротивлялась этому изо всех сил — к великому облегчению Сириуса. Именно поэтому Регулуса и Нарциссу обручили в столь раннем возрасте: детьми управлять куда легче, пока они ещё не знают, что вообще могут чему-то сопротивляться. Он любил Нарциссу, но любил её как сестру, и потому сама мысль о том, что однажды ему придётся зачать с ней детей, казалась по-настоящему чудовищной. Но Регулус не был таким дерзким и несдержанным, как его брат, и никогда бы не осмелился произнести подобное вслух. Театральные сцены — удел Сириуса и Андромеды. Впрочем, Андромеду он теперь вряд ли когда-нибудь увидит вновь, если вообще увидит. И уж точно ему никогда не доведётся познакомиться с её дочерью — полукровкой-метаморфмагом, которую она назвала Нимфадорой. Он видел, как Сириус незаметно сунул в карман фотографию крошечной малышки, когда Андромеда выронила её после того, как Беллатриса полоснула её по лицу жалящим заклятием. Регулус ни на мгновение не сомневался: если мать обнаружит этот снимок у Сириуса, брату достанется куда сильнее. Но, похоже, Сириусу было глубоко безразлично, что его ждёт, — что он в очередной раз и доказывал, во весь голос споря в соседней комнате. Впрочем, ему никогда не было дела до последствий. А последствия всегда оказывались страшными. Детство в доме на площади Гриммо трудно было назвать хоть сколько-нибудь счастливым. Родители проявляли к сыновьям ласку исключительно на людях, да и то почти всегда только к Сириусу — замечательному наследнику Благороднейшего и Древнейшего Дома Блэк. Если, конечно, он вёл себя так, как подобало замечательному наследнику Благороднейшего и Древнейшего Дома Блэк. Если же нет, у них оставался Регулус — замечательный запасной наследник. Несмотря на то что Регулус слишком дорожил собственной жизнью, чтобы говорить подобное вслух, он был твёрдо убеждён: его родителям вообще не следовало заводить детей. Однажды он даже случайно услышал, как отец, перебрав огневиски, пробормотал нечто очень похожее. Они были для родителей не детьми, а выставочными собаками. Породистыми, безупречно выдрессированными — посмотрите только, как красиво стоят молча и послушно кивают, когда им прикажут. Лишь когда пришло время Сириусу отправляться в Хогвартс, Вальбурга и Орион впервые задумались о том, чтобы уделять младшему сыну столько же внимания. А потом Сириус прислал домой письмо после Распределения — и внезапно был дан старт операции под условным названием «Смена наследника». Регулус был убит горем оттого, что его брат, его лучший друг, уедет в Хогвартс на целый год раньше него. Несмотря на бесконечные наставления отца о том, что мальчики не плачут — и уж тем более не обнимаются, особенно на людях, — на вокзале Кингс-Кросс понадобились усилия обоих родителей, чтобы разнять их. Сириус стоял перед ним и вытирал слёзы с лица Регулуса, пока алый паровоз пронзительным свистком предупреждал об отправлении. — Жди мою сову. Я буду писать тебе каждую неделю, Рег, — пообещал он с той своей сияющей улыбкой, из-за которой всегда казался совершенно чужим среди собственной семьи. — А когда ты приедешь в Хогвартс, мы устроим такое веселье, что никто и представить себе не сможет. Обещаю, мне будет совершенно всё равно, что ты младше на год. Я тайком проведу тебя в нашу спальню, и всё будет почти как дома… только гораздо лучше. Братья Блэк покорят Хогвартс! О наших приключениях будут рассказывать ещё многие столетия! Разумеется, жить в одной спальне им так и не довелось. Сириус написал домой лишь спустя три недели. Когда письмо наконец прибыло, Вальбурга в ответ отправила ему Вопиллер. — Мальчика нельзя винить за то, что решила какая-то зачарованная Шляпа, — попытался успокоить жену Орион, сжимая в руке стакан огневиски, который, вероятно, должен был хоть немного притупить головную боль, вызванную нынешней громкостью её крика. — Даже не смей его оправдывать! — взвизгнула она. — Я знаю, он что-то сделал. Он наверняка сделал что-то такое, чем опозорил нашу семью! Гриффиндор. Многовековая традиция зелёного и серебряного была нарушена одним-единственным мальчиком, который, по словам их матери, оказался слишком непочтительным, слишком безрассудным и слишком сентиментальным. Не следовало так его баловать. Не следовало позволять ему так часто бывать вне дома. И, возможно, им вообще не стоило разрешать мальчикам проводить столько времени вместе. Они сами воспитали в своём старшем сыне смелость, позволив ему чувствовать ответственность за младшего брата. Но Блэки не должны были никого защищать — они должны были прежде всего заботиться о собственном выживании. Семья превыше всего, и речь шла вовсе не о родных людях. Речь шла об имени. О девизе. О крови. Регулуса предстояло воспитать заново. А Сириусу — напомнить, где его место. Когда Сириус вернулся домой на рождественские каникулы, он уже был настоящим гриффиндорцем до мозга костей — львом снаружи и внутри. Что выглядело особенно иронично, если учесть, что именно Регулуса назвали в честь самой яркой звезды в созвездии Льва. — Чепуха! — заявила тогда мать. — Неважно, звезда это или нет, твоё имя на латыни означает «василиск» — царь змей! Змей. В отличие от его брата — опозорившего семью льва, которого уже называли предателем крови лишь потому, что какая-то потрёпанная старая Шляпа решила, что следующие семь лет он будет спать в башне, а не в подземельях. Сириус оставался упрямым и гордым и даже в свои двенадцать лет с жаром отстаивал верность своему новому факультету. Он с нескрываемой радостью рассказывал о новых друзьях, и, по словам матери, это счастливое выражение лица делало его до неприличия женоподобным. Сириус пропускал её слова мимо ушей и продолжал без умолку говорить о Джеймсе Поттере («Отвратительный сын предателей крови!»), Римусе Люпине («Разве его отец не был волшебником из хорошей семьи, который загубил своё будущее, женившись на магле?») и Питере Петтигрю («Это ещё кто?»). К тому времени, как Сириус принялся восхищённо рассуждать об Альбусе Дамблдоре, которого называл величайшим волшебником со времён Мерлина, и профессоре Макгонагалл — прекрасно зная, что та ещё в школьные годы соперничала с Вальбургой и потому ему бы следовало догадаться, что её имя лучше вовсе не произносить, — терпение обоих родителей окончательно иссякло, равно как и желание выслушивать его дерзости и речи предателя крови. То Рождество Сириус провёл в больнице Святого Мунго после «несчастного случая», во время которого он якобы «упал» с трёх лестничных пролётов. Регулуса заставили открывать рождественские подарки у изножья больничной кровати брата, пока тот, одурманенный Обезболивающими зельями, сонно наблюдал за происходящим, а их мать холодно объясняла ему, что подарки получают только хорошие мальчики. Лето оказалось ещё хуже после того, как Сириус сумел обойти запрет на использование несовершеннолетними магии: он стащил палочку отца и перекрасил стены своей комнаты в гриффиндорский алый. Следующая поездка в Святой Мунго закончилась тем, что Сириусу пришлось пить Костерост после того, как он якобы «упал с метлы» и сломал три ребра и ключицу. Воспоминания о синяках, сломанных костях и багровых рубцах на теле брата захлестнули Регулуса в тот миг, когда он вместе с другими первокурсниками вошёл в Большой зал. Он сразу же отыскал взглядом Сириуса среди множества учеников. Тот широко улыбался, махал ему рукой и показывал поднятый вверх большой палец. — Блэк, Регулус! — произнесла профессор Макгонагалл, жестом указывая на табурет в центре зала. Пока он медленно шёл к нему, его била дрожь. Он был напуган до смерти и изо всех сил старался не показать этого, чтобы в первый же вечер на новом факультете — куда бы его ни распределили — не прослыть плаксой. Только не Гриффиндор, — думал он. Я совсем не храбрый. Мог бы им стать, — прошептала в его сознании Распределяющая шляпа. — У тебя огромный потенциал. Ты способен на подлинную смелость и решительность. Я вижу в тебе величие. У тебя большое, преданное сердце, ты безгранично верен тем, кто тебе дорог, а твоя забота о других поистине удивительна. Интересно, на какие великие поступки ты окажешься способен, когда эта смелая любовь найдёт верное направление? Мне это не нужно, — мысленно взмолился Регулус, вспоминая, как две недели назад, незадолго до их отъезда на Кингс-Кросс, Сириус наконец не выдержал. Родители заперли его в комнате, оставив одного залечивать полученные раны. До самого вечера он упрямо сопротивлялся, огрызался и смотрел на всех с вызовом, но едва остался один, среди ночной тишины разрыдался, тихо прижимая к себе измученное, покрытое травмами тело. Регулус изо всех сил пытался попасть к брату, но мать заперла дверь магией. И даже если бы Сириусу было позволено колдовать вне Хогвартса, он всё равно не смог бы этого сделать — палочку она у него тоже отобрала. Тогда Регулус тихо уселся у двери его спальни и шёпотом говорил всё, что только приходило ему в голову, стараясь подобрать хоть какие-то слова утешения, за которые родители, если бы застали его, не избили бы слишком сильно. Когда Сириус наконец уснул, Регулус закрыл глаза и пожелал лишь одного: знать такую магию, которая могла бы подарить им обоим другую семью — без ожиданий, без правил, продиктованных кровью, факультетами и цветом мантий, которые ты носишь на занятия. Слизерин. Пожалуйста, только Слизерин, — молил Регулус. — Ну что ж… СЛИЗЕРИН! — выкрикнула Шляпа. Регулус глубоко вздохнул с облегчением и окинул взглядом Большой зал, пока не встретился глазами с парой таких же серых глаз под ало-золотыми знамёнами. Сириус нахмурился и опустил голову; было видно, как сильно он расстроен. Худощавый мальчишка с песочно-светлыми волосами, сидевший рядом, сочувственно похлопал его по спине, а двое других, напротив — один невысокий и слегка полноватый, другой высокий, с растрёпанной чёрной шевелюрой, — молча придвинули к нему несколько шоколадных лягушек, пытаясь хоть немного поднять ему настроение. Регулус медленно подошёл к столу Слизерина, где его встретили с вежливой сдержанностью. Он сел рядом со второкурсником, чьё недовольное выражение лица почти полностью скрывали длинные чёрные волосы; отчётливо были видны лишь крупный крючковатый нос, казавшийся непропорциональным по отношению к остальному лицу. — Блэк? — с презрительной усмешкой спросил мальчик. Регулус кивнул. — Ты родственник того придурка из Гриффиндора? Регулус прочистил горло. Он помнил: пусть он и не такой храбрый, как Сириус, показывать страх в Слизерине нельзя — иначе тебя сочтут слабаком. — Это мой брат, — твёрдо ответил он. — А что, есть какие-то проблемы? Старший мальчик закатил чёрные глаза и отвернулся, с горечью скривив губы. — Только если ты такой же, как он. Нет, — с грустью подумал Регулус, ощущая себя до невозможности маленьким. Я совсем не такой, как Сириус. Громкий хлопок двери вырвал его из воспоминаний. Регулус отвернулся от гобелена и увидел Сириуса, который шёл к нему, стирая кровь с губы. В глазах брата всё ещё полыхал гнев, но после разговора с родителями он казался заметно притихшим. Сделать что-либо, чтобы спасти Андромеду от отречения, уже было невозможно. Сириус крепко схватил Регулуса за плечи и твёрдо произнёс: — Она всё ещё наша кузина, слышишь? Мне плевать, что там говорит эта идиотская стена. Дромеда всё ещё наша семья. Какой-то кусок ткани не имеет права решать, кто моя семья. Это решаю я. Ты ведь согласен со мной? Его губа снова начала кровоточить. Регулус нахмурился, глядя на кровь, и невольно задумался, как старшему брату удаётся выносить такую боль. Наверное, эти побои были ещё не самыми страшными. Он уже слышал шёпотом пересказываемые истории о том, чему Беллатриса научилась у своих новых знакомых после окончания Хогвартса. — Сириус, почему ты просто не можешь промолчать и опустить голову, как от тебя того требуют? — тихо спросил Регулус, не отрывая взгляда от окровавленной губы брата. — Следующим она выжжет уже твоё имя, — почти шёпотом добавил он. — Ты не можешь этого допустить, — твёрдо сказал он, не желая признавать даже самому себе, что боится этого больше всего на свете — боится, что однажды это действительно случится и ему придётся занять место Сириуса. — Просто… просто потерпи ещё пару лет. Молчи. И тогда ты сможешь отсюда уйти. Сириус покачал головой. — Я не трус. Регулус невольно вздрогнул, хотя прекрасно понимал, что брат вовсе не хотел его задеть. И всё же с горечью спросил: — Почему всё всегда сводится к храбрости? — А почему для тебя всё всегда сводится к тому, чтобы спасти собственную шкуру? — резко бросил Сириус. — Ладно, пусть она тебе больше не кузина. Но я-то всё ещё твой брат? Потому что на моём семейном древе Дромеда по-прежнему есть. К чёрту вот это, — прорычал он, с ненавистью уставившись на гобелен. Несмотря на ругань и вспышки гнева, Регулус понимал: Сириусу больно. Андромеда была идеальной чистокровной дочерью — ровно до того момента, пока не перестала ею быть. В отличие от Беллатрисы, она была тихой и сдержанной, а Сигнус особенно её любил, потому что волосы и глаза у неё были такими же, как у него, в отличие от Нарциссы. Её распределили в Слизерин, как и подобало настоящей Блэк; её с детства воспитывали в духе всех семейных обычаев, традиций и ожиданий, и до той самой минуты, когда они с Сириусом начали сопротивляться навязанному им браку, она следовала каждому правилу без исключения. А потом, как оказалось, она встретила маглорождённого пуффендуйца по имени Эдвард Тонкс, и всё чистокровное воспитание, которое в неё вкладывали семнадцать лет, в одночасье вылетело в окно — вместе с девичьей фамилией и наследством. Если уж Андромеду, которая до самого последнего момента была образцовой чистокровной дочерью, так легко отбросили прочь, то что это говорило о Сириусе, который восставал против своей судьбы с самого начала? — Ты всегда будешь моим братом, — тихо пообещал Регулус. — Только если он наконец возьмётся за ум! — произнесла их мать, выходя из комнаты и глядя на старшего сына с такой ненавистью в серых глазах, какую Регулус видел в Хогвартсе лишь тогда, когда слизеринцы встречались с гриффиндорцами на квиддичном поле. Сириус поднял на мать такой же яростный взгляд, затем, не сказав больше ни слова, резко развернулся, со всей силы ударил кулаком по Семейному древу и вышел из комнаты. Следом появился отец. В руке он по-прежнему держал стакан огневиски, словно тот был приклеен к ладони Вечным приклеивающим заклятием. Вид у Ориона был усталый и раздражённый. Его взгляд лишь на мгновение задержался на Регулусе, после чего он тяжело вздохнул и пошёл вслед за Сириусом. — А ты, мой хороший мальчик, — произнесла Вальбурга, поворачиваясь к нему с внезапной улыбкой, которая выглядела настолько неестественной и мучительной, что Регулус невольно поморщился ей в ответ, — однажды станешь главой нашего славного Дома, и именно тебе предстоит не подпускать скверну к нашей семье. Ты меня понимаешь? Toujours Pur, Регулус. — Но… — начал он. — Я ведь не наследник. Главой Дома станет Сириус… — Регулус, — прошипела Вальбурга, её глаза опасно сузились. Она крепко схватила его за подбородок и силой заставила поднять голову. — Именно ты станешь главой нашего Благороднейшего и Древнейшего Дома, и именно тебе предстоит оберегать его от скверны. Ты меня понял? Её ногти впились ему в щёки и челюсть. Он почти физически ощущал, как под кожей начинают наливаться будущие синяки. Регулус сглотнул. — Да, мэм. — И я говорю не только о грязнокровках и маглах, — продолжала она. — Предатели крови ничуть не лучше, ты понимаешь? Стоит впустить кого-нибудь из их породы в Дом Блэк — и всё, ради чего мы трудились веками, будет осквернено… Столетия чистоты исчезнут! Да я скорее собственными руками придушу вас всех во сне! Когда её голос вновь сорвался на крик, Регулус изо всех сил удержался, чтобы не вздрогнуть. — Я… я… — запинаясь, пробормотал он. — Toujours Pur, Регулус, — резко бросила она, встряхнув его за лицо так, что ногти ещё глубже впились в кожу. Без слов она ясно дала понять, что он должен повторить девиз. — Toujours Pur, мама, — тихо произнёс Регулус. — Вот мой хороший мальчик. — Она довольно улыбнулась и наконец отпустила его лицо. — А теперь иди готовься к празднику, дорогой, — сказала она, ласково похлопав его по плечу, словно всего несколько секунд назад не была готова наброситься на него почти так же, как на Сириуса. — Твой дядя Сигнус не позволит какой-то жалкой предательнице крови испортить столь важный день Нарциссы. Вообще-то это должен был быть и твой день, но, видимо, эта маленькая шлюшка не смогла подождать ещё несколько лет, пока ты достигнешь совершеннолетия. — Всё в порядке, мама, — с раздражением ответил Регулус, уже устав снова и снова объяснять свою позицию. — Я всё равно не хотел жениться на Циссе. К тому же она любит Люциуса, а я просто хочу, чтобы она была счастлива. Лицо Вальбурги просияло. — Вот видишь? Именно поэтому ты стал бы для неё прекрасным мужем. Но всё же… разорвать брачный контракт было ведь не твоей идеей? Он поспешно покачал головой. — Нет, мэм. — Надеюсь, за свою жертву ты получил что-нибудь действительно стоящее, — недовольно фыркнула она. Регулус с трудом удержался, чтобы не поморщиться. Когда он впервые переступил порог слизеринских подземелий и профессор Слизнорт произнёс свою «воодушевляющую» приветственную речь, Регулус вновь встретился со своей будущей невестой. Нарцисса представила ему своего возлюбленного — пятикурсника, старосту Люциуса Малфоя. Тот пожал Регулусу руку и сказал, что совсем скоро они спокойно всё обсудят. Затем его официально познакомили с Северусом Снейпом — тем самым черноволосым мальчиком, рядом с которым он сидел в Большом зале. Как оказалось, именно Северусу теперь поручили объяснить Регулусу, как всё устроено в Слизерине. После этого Регулус не слышал от Люциуса ни слова вплоть до пятнадцатилетия Нарциссы. В тот день она вошла в слизеринскую гостиную с изумрудным ожерельем на тонкой шее. Все девушки восторженно завизжали, а парни принялись хлопать Люциуса по спине. Регулусу это показалось странным, потому что по чистокровным традициям украшение такой ценности означало нечто куда более серьёзное, чем просто дорогой подарок. Всё стало на свои места, когда Люциус отвёл его в сторону и показал старинное заклинание, которое они с Нарциссой отыскали. Оно позволяло расторгнуть брачный контракт по обоюдному согласию обеих сторон, не испрашивая разрешения родителей — разрешения, которого Регулус, как он прекрасно понимал, никогда не добился бы от матери, уже много лет души не чаявшей в Нарциссе и настойчиво требовавшей, чтобы племянница называла её «мамой». Однако Сигнус хотел, чтобы весь свет видел, насколько влиятельны его связи, поэтому Беллатриса без промедления выдали замуж за старшего из рода Лестрейнджей, а Нарциссу, несмотря на существовавшую договорённость с Регулусом, всячески поощряли ещё крепче связать свою судьбу с богатым и благородным Домом Малфоев, равным Дому Блэков и по состоянию, и по чистоте крови. Для самой Циссы это едва ли стало жертвой: любому в Хогвартсе было очевидно, что она боготворила землю, по которой ступал Люциус. Либо она и вправду любила его всем сердцем, либо была необыкновенно талантливой актрисой. Регулус склонялся к мысли, что верно и то, и другое. Само заклинание выглядело как простой обряд на крови — нечто, к чему большинство детей Дома Блэков были привычны с раннего возраста, — однако несколько фрагментов непереведённой части текста оставляли в душе Регулуса смутное беспокойство. И всё же Люциус был непреклонен и давил своим авторитетом, а Нарцисса смотрела на него с таким обожанием, что невозможно было усомниться в её чувствах. Сам Регулус о девушках никогда не думал ни в каком ином качестве, кроме как о своих однокурсницах, в отличие от Сириуса, которого он уже не раз заставал в коридорах, когда тот увивался за ведьмами, словно пёс за брошенной костью. Какая, в сущности, ему разница, если брачный договор будет расторгнут по всем правилам? Ведь отказ от него без должного обряда сулил не только общественное осуждение, но и магические последствия: невозможность когда-либо заключить союз с кем-то другим, бесплодие обоих участников, чтобы они не могли «осквернить» свои родовые линии, а также вероятность утраты магии. Насколько было известно Регулусу, никто прежде не отказывался от подобного договора — по крайней мере, ни одного такого случая не сохранилось в письменных источниках, — поэтому сведения об этих последствиях были крайне скудны. — Что я получу взамен? — спросил он, подняв взгляд на Люциуса, возвышавшегося над ним. Но Регулус стоял твёрдо, ничем не выдавая страха. Он был слизеринцем и будь он проклят, если позволит отнять у себя невесту — желанную или нет — без достойной компенсации. Именно ему предстояло вынести весь гнев родителей за разрыв контракта, и, помимо юридических тонкостей заклинания, обязывавшего обе стороны продолжить свои роды, Регулус совершенно ясно видел, что именно он остаётся в проигрыше. — И чего же ты хочешь? — с улыбкой спросил Люциус, явно довольный тем, что Регулус не смирился безропотно с похищением своей награды — награды, которой сам Люциус столь явно жаждал обладать. Регулус на мгновение задумался о том, что действительно имело для него значение. Денег у него было больше, чем он когда-либо смог бы потратить, и в этом отношении Малфоям нечего было ему предложить. Будь руку Нарциссы просил кто угодно, кроме Люциуса, Регулус непременно потребовал бы, чтобы к ней относились с тем почтением и любовью, которых она заслуживала. Но то, как светловолосый волшебник касался её шеи — даже в присутствии самого Регулуса, — не оставляло ни малейших сомнений: став Малфой, Нарцисса будет окружена заботой и станет поистине драгоценной супругой. Оставалось лишь одно… — Весь факультет Слизерина должен оставить моего брата в покое, — твёрдо произнёс он. — В этом году его уже дважды отправляли в больничное крыло после случайных проклятий в коридорах и на квиддичном поле. Люциус презрительно фыркнул. — Он гриффиндорец. — Он мой брат и наследник Благороднейшего и Древнейшего Дома Блэков, — твёрдо ответил Регулус, прозвучав куда взрослее своих одиннадцати лет. — Напасть на него — значит оскорбить всю мою семью, наше имя и нашу кровь. Мне безразлично, какие цвета он носит здесь, в Хогвартсе. — Снейпу это не понравится, — напомнил Люциус. — И я могу гарантировать ему защиту лишь до тех пор, пока сам учусь здесь. После моего выпуска всё закончится. Регулус кивнул. — Понимаю. — Ты ведь осознаёшь, что фактически выдаёшь Сириусу Блэку право безнаказанно нападать на любого из своего собственного факультета? — уточнил Люциус. — Когда моя защита исчезнет, они припомнят ему всё, что он натворил, и тогда вся их ярость обрушится на него вдесятеро сильнее. Регулус заколебался, размышляя, сумеет ли удержать брата от очередных выходок. Одно дело — безобидные шалости, но Сириус искренне ненавидел всех слизеринцев, кроме самого Регулуса. И всё же попытаться стоило. — Давай покончим с этим брачным контрактом, кузина, — сказал Регулус, подняв глаза на Нарциссу и улыбнувшись ей.