Забавно, но раньше все казалось таким простым, когда мы были молоды

В конце концов, Тиллу пришлось признать очевидное: он совершенно не вписывался в роль родителя. Его привычный распорядок дня заключался в том, что распорядка у него не было. На то, чтобы довезти Мивину до детского сада на такси, уходила уйма денег, закончить заказ в срок Тилл так и не успел, а домашних дел вдруг стало слишком много. Вдобавок, теперь ему приходилось выводить Мивину на улицу. Казалось неправильным держать ребенка в четырех стенах, ограничиваясь посещением детсада. Поначалу тот, вроде бы, не воспринял эту идею с энтузиазмом. Но спустя несколько раз, Мивина осознал, что если подойти к Тиллу заранее переодевшись и сказать «идем», то они пойдут. Если только он опять не наденет свитер наизнанку, как в прошлый раз. С другими детьми Мивина коммуницировал плохо. Тилл так и не сумел понять, было ли это связано с нежеланием самого мальчика, или же у него попросту не получалось. Когда он пытался спрашивать, то получал в ответ условное подтверждение, что Мивина вполне хорошо проводит время и сам. Однако, иногда Тилл с замиранием сердца следил, как тот пытается играть с кем-то еще. Это не всегда кончалось плохо. Зачастую, его с детской непосредственностью принимали в игру. Но в конечном итоге другим детям становилось скучно, либо же их уводили домой мамы-папы-бабушки, а Мивина снова оставался один. Тилл воспринимал это слишком болезненно. Он все еще пытался отучить себя видеть в этом ребенке Ивана, но память раз за разом подкидывала ему непрошеные ассоциации. Возможно, будь Тилл тем маленьким мальчиком из воспоминаний, он смог бы найти общий язык с сыном Ивана. Нынешний Тилл уже давно утратил ту наивность и беззаботность, которая поспособствовала тому, что его дружба с Иваном просуществовала несколько лет. Поэтому, все, что оставалось делать Тиллу-настоящему, предпринимать неуклюжие попытки к сближению Мивины со сверстниками. Он чувствовал себя совершенно лишним, среди всех этих родителей, обнимающих, улыбающихся своим детям. Утешающих их, когда те были напуганы или плакали. Мивина же, судя по всему, был совершенно не заинтересован в том, чтобы получить от Тилла что-то подобное. И остальные наверняка это замечали. По Ио Тилл прекрасно знал, какими проницательными могут быть матери. Даже когда Тилл был одет неброско и не накрашен, казалось, все снова и снова кидали на него странные взгляды. Словно на самозванца, который совершенно хреново пытается изображать из себя чего-то отца. Возможно, кто-то назвал бы Тилла параноиком, но порой он всерьез опасался, что на него заявят в полицию, как на подозрительного типа, похитившего ребенка. По сей день, этого до сих пор не произошло. Даже, когда Тилл почти что подрался с чьей-то мамашей, когда Мивина неожиданно отказался возвращать чужую игрушку. Тилл осознавал, что это неправильно. Он даже попытался мягко уговорить мальчика, объяснив, что это не его вещь. Однако, именно в тот момент к ним подлетела рассерженная родительница, выхватив игрушку у Мивины из рук. Тот растерянно моргнул несколько раз, но выражения его лица хватило, чтобы защитный инстинкт Тилла мгновенно заставил его вспылить. Вскочив на ноги, он несколько минут обменивался гневными криками. Ситуация лишь усугубилась, когда вмешались другие родители, попытавшись его пристыдить. Тилл всегда плохо реагировал, когда его поучали. Он остановился только когда неожиданно почувствовал, как его тянут за руку. — Засем крисишь? — Спросил Мивина. То, как дрогнул при этом его голос, мгновенно отрезвило Тилла. Он извинился. Даже перед той мерзкой бабкой, которая обвинила Тилла в том, что он плохо обращается со своей дочерью. Тилл хотел наорать на нее в ответ, сказать, что Мивина не его дочь и даже не его сын, но почему-то замешкался. — Домой, — то ли попросил, то ли скомандовал мальчик и Тилл подчинился. После этого, он не просился на улицу несколько дней. Вместо этого, Мивина неожиданно сказал, что хочет поехать к себе домой. Тилл уступил. Он бы соврал, если бы сказал, что часть его не искала повода лишний раз заглянуть туда. Чувствуя себя сталкером-извращенцем, Тилл испытывал эмоциональные качели каждый раз, когда ему удавалось найти что-то новое, что могло хоть на какое-то время заставить его почувствовать себя ближе к Ивану. Он не успел заметить, как загадка сейфа полностью завладела его вниманием. Что могло ждать его внутри? Тилла не интересовали чужие деньги, пусть даже перспектива выиграть миллион, разумеется, была для него заманчивой. Но это ведь был Иван. Наверняка в сейфе хранилось что-то более важное, чем пачки банкнот. Тилл перепробовал все комбинации, которые только смог выдумать. Пытался определить по продавленности кнопок. Даже спросил Ио, знает ли она даты рождения родителей Ивана. Свою и ту ввел. Ну. Мало ли. Ответ пришел неожиданно. В очередной раз, перебирая рандомные цифры, Тилл зачем-то ввел номер домашнего телефона своей семьи, который уже сто лет как был отключен. Вместо привычного противного писка, дверца вдруг щелкнула. Тилл, уже не скрывая нетерпения, нервно потянул ее на себя. Внутри лежала коробка. Открыв ее, Тилл мгновенно ощутил себя обманутым. В коробке был какой-то хлам. Первым же, что он оттуда выудил, оказалась бумажка, в которой Тилл опознал фантик от конфеты. Для чего Ивану хранить в запароленном сейфе дурацкий фантик от конфеты? Какая-то идиотская шутка? Пранк для возможных воров? Ну, чтож, Тилл был тем самым вором, который прямо сейчас попался в эту ловушку. С досады, Тилл пнул коробку. Но, спустя пол минуты, снова принялся в ней копаться, все еще надеясь найти хоть что-то полезное. И он нашел. Дело в том, что чем больше Тилл приглядывался к вещам, тем больше осознавал, что узнает некоторые из них. Обломок карандаша, детские каракули, книжка с картинками, что Тилл подарил Ивану когда-то давно. Подтверждая свою догадку, он выудил из коробки свернутый в трубочку плакат, который сам лично прилепил Ивану на стену несколько лет назад. — Ты серьезно?.. — Тилл криво усмехнулся, осознавая, что дрожит. Он не был дураком. К этому моменту, Тилл уже понимал, что имел значение в жизни Ивана. Кто бы еще стал рассылать все эти письма лишь по одной только доброте душевной? Но одно дело письма, совсем другое — хранить в личном сейфе коробку мусора, который так или иначе был связан с Тиллом, словно свое личное сокровище. Это уже прямо кричало о границе с помешательством. Или же, о крайнем ностальгическом одиночестве. Шумно выдохнув, Тилл опустил коробку к себе на колени, прижавшись щекой к картонному боку. Он бы все отдал, чтобы увидеть ее раньше. Понять, как Иван дорожил им. Узнать, о чем именно тот думал. Немного успокоившись, Тилл осмотрел сейф еще раз. Помимо коробки, там обнаружилось еще несколько вещей, в том числе пара блокнотов, которые сразу же завладели его вниманием. Открыв первую страницу, он сразу же узнал почерк Ивана. Самые ранние записи велись еще с того времени, когда они обучались в колледже. Тилл не мог сказать точно, вел ли Иван их до этого, или же данный блокнот был самым первым. Каким бы ни было содержание, Тилл с жадностью впитывал каждое слово. Иногда это были цитаты, источники которых были Тиллу незнакомы. Иногда, какие-то мелочи, вроде правильной дозировки таблеток. Так Тилл узнал, что в рецептурной банке, которую он недавно нашел и тут же про нее забыл, были антидепрессанты. Тилл не знал, что Иван посещал специалиста. Как долго это продолжалось? Он нервно потер переплет записной книжки большим пальцем. Выходит, когда Иван вызвался помочь Тиллу с его проектом, о котором тот теперь даже вспоминать не мог из-за чувства дикого стыда за прошлого-себя, проблемы уже были? И он совсем ничего не заметил. Иван вел себя так, как будто ничего на свете не могло его прошибить. Конечно, Тилл осознавал, что быть президентом студенческого совета, вдобавок совмещая это с занятиями спортом и учебой, совсем не легкое дело, однако… В те годы, он даже не осознавал, насколько нелегко могло приходится Ивану в жизни. О самом Тилле также упоминалось не единожды. Иван никогда не говорил напрямую, однако теперь Тилл точно знал, о ком идет речь. Он такой идеальный. Как может быть человек, такой низменный и жалкий, быть настолько прекрасным? Писал Иван, а Тилл не понимал, стоило ли ему радоваться, либо же оскорбляться. Он никогда не должен узнать, что я чувствую. Слишком отвратительно, чтобы о таком говорить вслух. Уже за одни только мысли я точно попаду в ад. Тилл хотел узнать. Он хотел слышать. Хотел осознавать, что все это время Иван тоже таил в себе эти неправильные, порочные чувства. Казалось, Иван в основном выплескивал эмоции на бумаге. Он никогда не писал подробно, не пояснял, а Тиллу оставалось лишь додумывать, останавливаясь и прижимаясь к буквам кончиками пальцев, словно это что-то даст. Не хочу, чтобы мама плакала снова. Как тогда. Я должен стараться быть лучше. Когда он вот так улыбается мне, возникает чувство, что этот момент я взял у вселенной взаймы. Рано или поздно, мне придется вернуть долг. День, когда между ними произошло непоправимое, приближался. Страница за страницей, Тилл одновременно боялся, и в то же время ждал, невольно терзаясь мыслью, сможет ли он хотя бы мельком заглянуть, что происходило в душе Ивана сразу после. Все, что он получил, предложение, которое Иван вывел, вдавливая ручку в бумагу, двумя-тремя днями позднее. Я чудовище. В груди у Тилла болезненно заныло. Он ожидал чего угодно, но не этого. Все это время, Тилл был уверен, что Иван винил его в произошедшем. В конце концов, именно он полез к Ивану в штаны, когда его об этом никто не просил. Ивану, казалось, было слишком мерзко даже смотреть в его сторону, после того, что Тилл сделал. Но то, что Иван писал в те годы, было явным доказательством противоположного. Он говорил о нем с нежностью. С восхищением, какого Тилл никогда не мог даже представить. Иван был не просто каким-то сталкером, которого нормальному человеку следовало бы избегать. Иван замечал то, чего Тилл сам не видел, не осознавал, что всегда в этом нуждался. Себя Иван называл ошибкой. Отвратительным насекомым, которое способно лишь паразитировать, ничего не отдавая взамен. Но это ведь… было абсолютной неправдой. Иван дал Тиллу столь многое. Больше, чем Тилл когда-либо делал для него за всю жизнь. Даже спустя годы, Тилл нежно лелеял все те воспоминания, которые Иван ему подарил. Хорошие, плохие, теперь он больше не мог бежать от этой правды. Надеюсь, он вспомнит, что я когда-то существовал. Как будто существовал хоть единый шанс, что он мог бы забыть. — Иван… — произнес Тилл полушепотом. Как будто звал, в надежде на ответ. — Иван… Иван… Когда-то давно, Иван так удивился, стоило Тиллу неожиданно обратиться к нему имени. Если бы он только знал… Ко времени, когда Иван выпустился, он стал писать намного реже. Так будет правильно. Красовалось на полупустой странице. И снова, Тилл мог только строить догадки. Возможно, речь шла об их отношениях с Мизи? Вывод напрашивался сам собой, потому как в записях после Иван впервые упоминал Мивину. Иван писал о том, что как бы он ни старался, в конечном итоге у него ничего не вышло сделать как надо. Что даже своему сыну он передал свои уродливые неправильные гены. После этого, долгое время ничего не было. Тилл мог определить это, потому что Иван с присущей ему педантичностью всегда указывал даты, иногда вплоть до времени. Последняя, была сделана за неделю до того, как Иван оборвал свою жизнь собственными руками. В ней было всего две короткие фразы: Уродливый. Такой уродливый. Дойдя до них, Тилл в очередной раз сорвался. Размазывая горячие слезы по щекам, он чувствовал, что окончательно проебался. Что если бы он просто хотя бы попытался поговорить с Иваном, их пути не разошлись бы таким наиглупейшим образом. Что, возможно не сразу, но однажды Иван открылся бы ему. И, возможно, просто возможно, Тилл бы смог отговорить его от фатального поступка. Он был ужасным другом, который, вместо того, чтобы просто быть искренним, предпочитал избегать неудобных тем. И теперь, когда было уже слишком поздно пытаться что-либо исправить, оставалось лишь пожинать плоды.

***

После этого, Тилл замкнулся. Он больше не пытался пойти с Мивиной на контакт. Практика показала, насколько это было бесполезно. Уйдя в себя, он просто целыми днями рисовал, отвлекаясь лишь тогда, когда нужно было отвезти или забрать мальчика, либо же накормить, сводить в туалет или в ванную. Чтобы заглушить угрызения совести, он оставлял ему пульт от телевизора, разрешая смотреть столько, сколько тот захочет. Тилл перестал выходить на балкон когда курил, снова начав делать это прямо в комнате, как раньше, когда дома были только он и Гисантито. Иногда он просто начинал плакать. Уже не пытаясь скрыть это, не думая, насколько это позорно для него, взрослого уже парня, вот так вот реветь при ребенке. Он просто хотел, чтобы родители Ивана поскорей приехали и забрали своего внука, положив конец этой пытке и позволив Тиллу снова распоряжаться своей жизнью как заблагорассудится. Когда казалось, что хуже уже быть не может, Мивина перекинул горшок с цветком, размазав землю прямо по куртке Ивана, которая непонятно каким образом вообще оказалась у него в руках. Тилл пришел в бешенство. — Ты, блять, не имел права лезть в мои вещи! — Заорал он, прежде чем осознал, что делает. — Кто тебе вообще разрешил это делать?! Ответа он не получил. Мальчик таращился на него молча, все еще держа в руках куртку, которая была больше его самого. Из-за этого половина просто волочилась по полу, что только больше вывело Тилла из себя. — Дай сюда! Какого черта ты вообще ее взял, придурок?! Даже будучи на взводе, Тилл осознавал: перед ним ребенок. Он мог устроить драку со своим ровесником, мог стребовать с него денег за порчу чужого имущества. Но все, что он мог сделать в данной ситуации, уйти, пока все не стало еще хуже. Хлопнув дверью, Тилл вбежал в свою комнату. Его буквально трясло от переполнявших эмоций. В руках у него осталась запачканная куртка. Опустившись на кровать, он застыл, положив ее на колени. Наверняка, это можно было отстирать. Можно. Но тогда Иван… Последнее, что у него осталось от Ивана… Разумеется, спустя столько лет, в этой куртке не осталось ничего «от Ивана». Но Тиллу казалось, что после стирки любая надежда на хоть какую-то ниточку связи окончательно рассеется. Теперь, когда ярость поутихла, он запоздало ощутил себя полнейшей сволочью. Наорал на малыша. Наговорил кучу вещей, словно незрелый подросток. — Я ужасен… — пробормотал Тилл, уткнувшись лицом в ладонь. Иван наверняка бы возненавидел его за это. Это всего лишь дурацкая леттерманская куртка. Иван уж точно бы не хотел, чтобы между ней и его родным сыном, Тилл выбрал первое. Успокоившись достаточно, Тилл собрался с духом, чтобы попробовать обсудить произошедшее с Мивиной. Как взрослый, уравновешенный человек, коим он, очевидно, не являлся вовсе. Не обнаружив мальчика в доме, Тилл запаниковал. Потребовалось несколько раз оббежать все комнаты, чтобы понять, что тот все это время прятался в небольшом пространстве между диваном и креслом. — Эй… — мягко позвал Тилл, медленно протягивая руку, словно пытаясь погладить дикое животное. — Я тебя напугал? Мивина молчал. Только настороженно смотрел на него из-под отросшей челки. — Нам нужно постричь твои волосы… — пробормотал Тилл рассеянно. — Ни, — отозвались из-под дивана. Обладатель голоса слегка сдвинулся вправо, из-за чего его стало совсем не разглядеть. Вздохнув, Тилл уселся на пол рядом. — Я понимаю, я поступил плохо. — Признал он, не став ходить вокруг. — Прости, я не должен был кричать на тебя. Я просто… Эта вещь действительно очень много значит для меня, понимаешь? Для меня важно было сохранить ее нетронутой. — Будесь крисять? — Отозвался мальчик, непонятно, уяснив что-то из монолога Тилла, или же нет. — Не будешь, — сдался Тилл, решив позже предпринять еще одну попытку. Поколебавшись, Мивина все же выполз из-за дивана. Только теперь Тилл смог разглядеть, что спереди его штаны были мокрыми. — Ох… это… — Мивина бросил на него взгляд исподлобья и Тилл поспешно выдавил из себя улыбку. — Ничего страшного, — произнес он преувеличенно бодро. — Мы все постираем, да? — Добавил Тилл, стараясь говорить ласково, чтобы не напугать его еще больше. — Пойдем, нужно переодеться. Объяснять больше не потребовалось. Теперь, когда Мивине что-то было нужно, он находил Тилла и тащил за руку. После чего, указывал пальцем и молча ждал реакции. С одной стороны, обострившееся внимание к своей персоне раздражало Тилла. С другой, теперь было гораздо проще. Их взаимодействие стало больше походить на некий диалог, пусть даже и такой ценой.

***

Тилл лежал на диване, лениво перебирая струны. Это была тихая, незамысловатая мелодия. Несколько аккордов, которые он повторял снова и снова, уйдя в свои мысли. Повернув голову, он нашел глазами ребенка. Сжав руки в кулачки и слегка присев, Мивина переступал с ноги на ногу, странно покачиваясь. Его лицо при этом было пугающе серьезным. Он… танцует? — Нравится? — Спросил Тилл, от чего-то затаив дыхание. Тот кивнул, подойдя ближе и замер посреди комнаты, словно ожидая, что теперь будет делать Тилл. В попытке впечатлить мальчика, Тилл попытался сыграть что-то посложней. Он редко брал в руки гитару и не сказать, что был в этом профи, но, казалось, того что было вполне хватало. Когда он закончил, Мивина неуклюже похлопал, поджав губы и выглядя максимально сосредоточенно. — Есе! — Выпалил он. Тилл не смог сдержать улыбку, прежде чем выполнить его просьбу. — Есе! — Повторил Мивина, когда выдохшийся Тилл отложил гитару в сторону. — Нет, я думаю, на сегодня достаточно. — Есе!