Кто-то дышит в моей тени

«Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему…» (Песнь Песней 2:16)       Пётр в 18 лет долго не мог понять, почему его не устраивает ни одно слово из Песни Песней 2:16. Посвящение казалось ему слишком формальным, будто кто-то кладет меч тебе на плечи, нарекая королем или принцем. Обет — слишком строгим, словно у него нет выбора и он делает то, что его заставили делать. Не было взаимности в этом, словно энергия шла только к одному человеку. Предание себя Богу звучало более правильно, но все еще слишком серьезно и неполноценно. Словно не хватало какой-то составляющей.              Он закрыл потрепанную книжку и еще долго сидел, смотря на угол, в котором обычно появлялась его Тень по вечерам, ночам. Изредка днем. Она выползала из разных поверхностей, иногда прямо из груди, окутывала своим дымом, снимала груз души и снова пропадала.       Пётр помнил, что в Священном Писании Христоса называли Женихом, а Церковь — его Невестой. Святые писали о душе, соединяющейся с Богом так, как соединяются двое людей, однажды сказавших друг другу: навсегда.       Пётр медленно провёл большим пальцем по тонкой странице. Нет, это был не обет, не посвящение. И это даже была не жертва, потому что он не чувствовал себя опустошенным от этого решения. А, наоборот, предвкушал наполненность.       Это было… Венчание. Но не церковное, о нем не знали священники и вообще не могли произвести его. Его нельзя было совершить перед алтарем, стоя со своей суженной и произнося клятву о вечной преданности и Вере. Оно существовало только между человеком и Богом на той грани, где уже непонятно, где мир, а где — реальность.

      И сегодня Пётр был готов совершить этот шаг.

***

      Пётр стоял посреди комнаты в полной темноте. Даже сквозь окна не пробивался и малейший лучик лунного света. Воздух вокруг становился гуще с каждой секундой, но не был тяжелым. Дыхание, наоборот, становилось глубже, кислород втекал в легкие практически опьяняющими дозами. Кожа на руках медленно покрылась мурашками — они появились на плечах и закончились на тонких запястьях.       Он снял с себя футболку, затем спортивные штаны, оставаясь в белых боксерах. Прохладный ночной воздух, струящийся из приоткрытой форточки через занавески, коснулся его груди и ног. Он не принимал оборонительную позу — он протянул руки вперёд. Ладони раскрыты, пальцы чуть разведены. Так узник протягивает руки, когда отдаёт себя без сопротивления, зная, что его не свяжут — потому что он сам выбирает эту клетку.       Пётр был почти спокоен. Руки не дрожали, а просто держались в воздухе, ожидая, когда что-то коснётся их. Он чувствовал, как воздух касается его запястий, а холод комнаты проникает между пальцами.       Шея его была открыта. Он запрокинул голову чуть назад, ровно настолько, чтобы кадык выступил вперёд, обозначая длинную линию шеи. Горло было беззащитным. И это не было жестом подчинения. Это было жестом принятия, как у человека, который говорит: «Я здесь. Я открыт. Делай со мной что хочешь, потому что я знаю, что ты не причинишь мне вреда».       Тьма пришла не как дым, а как прикосновение к затылку дыханием. Пётр даже не вздрогнул, почувствовав поток тепла сзади себя. Она обвилась вокруг его плеч, как шелковая ткань, как обещание. Петя чувствовал, как она скользила по его ключицам, по голой груди, оставляя за собой прохладные, влажные следы, которые тут же становились горячими от тепла его тела.       Тело незнакомо откликалось на каждое прикосновение. Внутри разливалось что-то теплое и тягучее… Он не знал, что это было. Он думал, что это — благодать.       Мгла опустилась ниже, к его животу, проводя прохладой по косым мышцам, уходящим под ткань боксеров. Дыхание начало сбиваться, напряжение усиливалось с каждым новым прикосновением воздуха. Она находила те места, про которые Петя в жизни не знал. Бёдра напряглись, но он не двигался.       — Я готов, — выдохнул он тихо, чтобы не разбудить никого в доме.       Тьма не ответила. Но он чувствовал, как она ждёт. Она не брала, не требовала, а ждала, пока он сделает выбор сам. Петя сделал шаг вперёд — не к ней, а в неё. И в этот момент он почувствовал, как она начинает входить в него. Не через плоть. Через каждую клетку его тела.       Она не проникала в него — она заполняла его. Медленно, как вода, которая поднимается, пока не достигает краёв сосуда. Он чувствовал её внутри себя не как инородное тело, а как что-то, что всегда там было, просто он не знал этого. Она касалась его изнутри — не пальцами, а тишиной, которая была тяжелее любого прикосновения.

Две пустоты, которые наконец нашли друг друга.

      Она двигалась внутри него не рывками, а волнами, поднимаясь, опадая, пульсируя в такт его дыханию. Петя не контролировал это. Он просто позволял. Его тело стало двигаться в унисон с ней — не осознанно, а рефлекторно, как будто его мышцы помнили этот ритм задолго до того, как его разум понял, что происходит.       Пётр чувствовал, как его дыхание сбивается, как его тело становится её телом, как его ритм становится её ритмом. Его тело наливалось тяжестью, а внизу вспыхнуло странное, горячее чувство.       А затем мгновение тишины, когда мир перестал существовать. Он ощутил, как содрогается, как дыхание вырывается из него, как он отдаёт ей всё, что у него есть не как жертву, а как дар, который он хранил всю жизнь.       Когда волна спала, тело стало постепенно остывать, дыхание выравниваться, как он становился кем-то новым. Как будто она оставила в нём что-то, что не могло уйти.       Тень обвилась вокруг него и, словно повела к кровати. Негнущиеся длинные ноги кое-как заползли под одеяло, а вместе с ним и туловище. Приятная усталость накатила на разгоряченное тело, а затем Мгла легка на него сверху, охлаждая прыть, касаясь щек и лба.       — Я твой, — прошептал он в темноту.       Петя понемногу стал засыпать. Грудная клетка спокойно поднималась в ритм размеренному теплому дыханию. Тень неохотно отстранилась от Петра, делая это нарочито медленно, словно чтобы тот не сразу почувствовал потерю. Она осторожно отпустила его из своих объятий и выскользнула в окно.

***

      Илья сидел в своей комнате и играл в приставку. Сегодня они с отцом начали разучивать четверной аксель, правда пока только на удочке. Но начало уже было положено, а отступать Илья никогда не любил.       На экране телевизора высвечивалась игра The Lost Crown. На стуле висела темно-синяя тренировочная куртка с надписью USA ILIA MALININ на спине, а по потолку комнаты тянулась светодиодная лента, отбрасывающая фиолетовые лучи на светлое лицо Ильи. На столе горой лежали школьные учебники, которые он открывал раз в месяц, читал и снова закрывал.       Мгла снова вошла в комнату. Илья практически не обратил на нее внимание, потому что за столько лет жизни с этой штукой он уже привык: Тень могла уходить и возвращаться. Чаще всего она входила в него с болью, нервами, грустью или еще какими-то негативными эмоциями. Илья учился справляться с этим вместе с матерью и отцом, которые знали о его предназначении. Они даже составили план, что делать в таких случаях:             1. Принять горячий душ;             2. Съесть что-то сладкое;             3. Погладить кошек.              Илье это всегда прекрасно помогало, так что как только он заметил силуэт Тени, втекающей в комнату, уже был готов выключать игру и отправиться в душ. Но сегодня это не понадобилось.       Мгла втекла в его грудь мягкой и теплой жидкостью, окутавшей вокруг. Такого раньше никогда не было.       Илья отложил джойстик и посмотрел на свою грудь, в которую все еще втекала темная звездная масса. Она пульсировала в такт, но чему? Сердце у Ильи сейчас стучало слишком быстро, а ее собственный пульс был размеренный, как после расслабления или хорошего отдыха.       Тепло мгновенно окутало все его тело, разрослось по сосудам и нервам, проникло в головной мозг и легкие, размяло уставшие мышцы и спокойно осело в сердце.       — …What?       Он ещё раз посмотрел на свою грудь. Ничего. Ни следа. Только ткань серой домашней футболки медленно поднималась и опускалась в такт дыханию. Обычно всё происходило иначе.       После возвращения Мглы внутри будто оседал камень. Тело становилось тяжёлым, мысли — вязкими. Иногда хотелось кричать без причины, иногда — закрыться в комнате и ни с кем не разговаривать. В такие дни мама молча ставила чайник, отец говорил идти под горячий душ, а потом обязательно съесть что-нибудь сладкое. После этого Илья долго сидел на полу и гладил кошек, пока тяжесть понемногу не отпускала.       Сегодня тяжести не было. Наоборот, будто кто-то только что вынул её из него. Илья поднялся с кресла, не отрывая ладони от груди. Он глубоко вдохнул. Потом ещё раз.       Лёгкие наполнялись воздухом так свободно, словно раньше он всё это время дышал только наполовину.       — That's… weird…       Он осторожно подвигал плечами. После сегодняшних тренировок они должны были неприятно ныть. Пресс — гореть, ноги — гудеть после бесконечных заходов на аксель. Ничего. Тело отзывалось неожиданной лёгкостью.       Илья сделал несколько шагов по комнате, будто проверяя, действительно ли это происходит с ним. Нет. Не показалось.       Он подошёл к зеркалу. Фиолетовый свет от ленты ложился на лицо мягкими полосами. Всё было как обычно. Те же светлые волосы, те же немного растрёпанные пряди, тот же усталый взгляд… Нет. Не совсем. Глаза почему-то стали… спокойнее.       Илья нахмурился.              — Huh… Okay…

***

      В эту ночь Илья спал удивительно спокойно. Тепло уже ушло, но спокойствие осталось. Будто кто-то на том конце Тени передал ему свою энергию. Впервые не отрицательную, а положительную.

И тогда Илье отчаянно захотелось узнать, кому же он всю свою жизнь помогает бороться с болью. И кто сейчас наградил его самого таким спокойствием?