Семь смертных грехов Гермионы Грейнджер

Nel mezzo del cammin di nostra vita

mi ritrovai per una selva oscura

ché la diritta via era smarrita.

Земную жизнь пройдя до половины,

я очутился в сумрачном лесу,

утратив правый путь во тьме долины.

Данте Алигьери, «Божественная комедия», пер. М. Лозинского

Отделение Лечения Проклятий располагалось на четвёртом этаже больницы Святого Мунго. Гермиона Грейнджер поднялась к своему кабинету пешком по лестнице — лифты она принципиально игнорировала, оставаясь верной привычке давать себе хотя бы небольшую физическую нагрузку, — и ровно в семь тридцать прошла через двойные дубовые двери. Она всегда приходила первой. Гермиона шла по коридору быстрым шагом, и её невысокие каблуки негромко стучали по каменному полу. В отделении её любили, насколько вообще можно любить человека, который никогда не опаздывает, помнит историю болезни каждого пациента, включая тех, кого выписали полгода назад, и задаёт интернам вопросы, от которых те покрываются испариной. Администратор отделения, миссис Примроуз, сухая старуха, пережившая две войны и четыре реформы здравоохранения, всегда здоровалась с ней первой, а это считалось высшей формой признания. Гермиону всё это вполне устраивало. В её кабинете царил организованный беспорядок. Стопка маггловских медицинских журналов с закладками соседствовала с тремя фолиантами по магической неврологии, придавленными кружкой недопитого кофе. На стене напротив стола висел анатомический плакат нервной системы, а рядом — криво приколотый снимок МРТ пациента с последствиями проклятия Герпия. Она повесила его ещё в первый год работы, задолго до того, как сумела доказать консилиуму, что маггловская визуализация порой замечает то, что не под силу ни одному диагностическому заклинанию. Теперь ей больше не нужно было ничего никому доказывать. Она просто делала свою работу. И делала её превосходно. Кембридж, где Гермиона провела семь лет, окончив ординатуру по неврологии и защитив диплом, остался позади. Затем была диссертация по токсическим поражениям нервной системы, благодаря которой она стала первым в истории магловского университета исследователем, чья работа статистически значимо подтверждала эффективность комбинированной терапии последствий тёмных проклятий. Разумеется, маглы были уверены, что речь идёт об обычных нейропатиях. Мунго стал для Гермионы компромиссом между двумя мирами и, как всякий компромисс, сначала казался временным. Но годы шли, и временное незаметно превратилось в постоянное. — Доброе утро, Гермиона. Ровно в восемь, как и каждое утро, к ней заглянул Теодор Нотт. Он слегла сутулился, непослушные кудри падали на лоб и лезли в зелёные глаза, обрамлённые пушистыми чёрными ресницами, которым завидовали все ведьмы отделения. В руках у него неизменно была чашка чая с чабрецом. — Пациент Бёрк всё ещё жалуется на боли в области проклятия. Я хочу пересмотреть протокол. Грейнджер лишь мельком взглянула на него и снова опустила голову к разложенным на столе пергаментам. — Конечно, — сказал Нотт, устраиваясь на стуле для посетителей и делая глоток чая. — У меня всё отлично, спасибо, что спросила. Я наконец выспался, вкусно позавтракал, настроение бодрое. А как у тебя дела? Она наконец подняла глаза. — Прости. Доброе утро. Как дела? — Она спросила, — сообщил Нотт потолку. — Запишите это где-нибудь в анналах. Гермиона фыркнула. С Ноттом они сработались на удивление быстро. Он специализировался на артефактных проклятиях. Иногда после смены они вместе пили кофе или ужинали. С ним было легко дружить, и Гермиона подозревала, что именно поэтому они ни разу не попытались стать друг для друга кем-то большим. Падма Патил, тоже работавшая в их отделении, однажды заметила, что они похожи на старую супружескую пару, которая каким-то образом пропустила романтическую фазу отношений и сразу перешла к ворчанию и взаимному уважению. Гермиона тогда поперхнулась чаем, а Нотт задумчиво произнёс: «Вообще-то, я не против». Разумеется, между ними ничего не было. Но шутка прижилась. В то утро всё шло своим чередом, и Гермиона ощущала привычное умиротворение. Ей нравилась её жизнь, в которой не было места неожиданностям. Ей нравилось чувствовать, что она занимается чем-то действительно важным. И всё же иногда Грейнджер ловила себя на странном ощущении, будто что-то должно случиться. Она отмахивалась от него, но оно неизменно возвращалось — особенно вечерами, когда квартира погружалась в тишину и она оставалась наедине с собой. Именно таким дождливым серым вечером Гермиона сидела в кресле с книгой. Живоглот спал рядом, свернувшись клубком. На её коленях лежал старый, зачитанный томик «Божественной комедии» Данте в издании с иллюстрациями Доре, купленный ещё в школе на сэкономленные карманные деньги. Книг у неё, конечно, было много — они занимали почти всё свободное пространство маленькой магловской квартиры, — но именно эта оставалась самой любимой. В шестнадцать Гермиону завораживала архитектура ада, где грешники отбывали свои бесконечные сроки. В двадцать она полюбила политическую сатиру, всех этих флорентийцев, рассованных по кругам с чисто итальянской мстительностью (Данте, конечно, был не дурак свести счёты). В двадцать пять она впервые по-настоящему оценила язык. Теперь, в тридцать, читала «Комедию» совсем иначе. Ей казалось, что Данте писал вовсе не об аде и не о рае, а о середине пути. О том странном возрасте, когда ты уже достаточно взрослый, чтобы знать себя, но ещё достаточно молод, чтобы всё испортить. Семь смертных грехов она знала наизусть: гордыня, зависть, гнев, алчность, похоть, чревоугодие, уныние. Семь способов потерять себя. Она никогда не понимала, как один человек может совершить их все. Разве это сложно — держать себя в руках? Гермиона Грейнджер была образцово хороша именно в этом. Коллеги за глаза называли её «мисс Невозмутимость» и шутили, что, если однажды мисс Грейнджер повысит голос, в Мунго объявят эвакуацию. Она вообще редко позволяла себе что-либо, не предусмотренное её собственным внутренним протоколом, соблюдаемым с той же педантичностью, что и больничные уставы. Гермиона не была холодной. Она просто держала дистанцию. Не видела смысла в эмоциях, которые не приводят к практическому результату. С Роном они почти десять лет назад мирно расстались. Потом был сокурсник из Кембриджа, оказавшийся не готов к тому, что его девушка иногда исчезает на сутки в место, о котором нельзя рассказать. Позже Гермиона встречалась с целителем из артефактного отделения. Они разругалась из-за протокола лечения, и на прощание он бросил ей: «Ты любишь работу больше, чем людей». Гермиона не была одинока. Она была самодостаточна. И это разные вещи. Нельзя сказать, что она поставила на себе крест — драматические жесты вообще были ей несвойственны. Просто однажды незаметно для самой себя приняла мысль, что близкие отношения, возможно, не её формат. Для них нужно пространство, которое она не готова освобождать. В конце концов, у неё были друзья, родственники, пациенты, коллеги, книги и кот. По всем объективным критериям этого вполне хватало для того, что разумные люди называют счастьем. И если бы кто-нибудь тогда сказал ей, что через несколько месяцев она один за другим совершит все семь смертных грехов, Гермиона, скорее всего, лишь вежливо улыбнулась бы, как улыбаются людям, которые безнадёжно заблуждаются. Она ещё не знала, что совсем скоро в их отделении появится новый целитель и его возвращение станет началом её собственной — совсем не божественной — комедии. Её личный ад только начинался. И у этого ада были светлые волосы, наглые серые глаза и дорогая французская мантия.

***

Из личных заметок Г. Грейнджер, не подлежащих публикации: Пациентка: Грейнджер Г., 30 лет. Жалоб нет. Состояние стабильное. Прогноз благоприятный. Рекомендовано: продолжать текущий образ жизни, избегать нерациональных эмоциональных вложений и не открывать дверей, за которыми стоит прошлое. Диагноз: будет пересмотрен.