le monde est grand

Мир огромен, и я хочу в нем потеряться вместе с тобой

      Мир спешил. Мир жил. На остров опустилось лето. Минги обнаружил это с удивлением, словно раньше никогда его не встречал. Всё расцвело и застыло зелёным полотном. Лучи добрались до тела, гладя кожу мягко и тепло. Свежесть опустилась в лёгкие, сдув залежавшуюся там пыль. Море стало нежным и послушным, толкаясь в босые ступни. Всё стало чуть-чуть другое. И Мин тоже. Научился не путать заказы и делать сносный кофе. Плавать, чтобы тренировать руки, а не только пугать морской мир своими криками. Местные детишки стали чаще звать его играть. Ещё купил таблетницу, на которую Сонхва наклеил свои смешные стикеры из пластиковой аптечки.       Господин Пак в итоге просто перебрался к ним, будто бы это изначально и было его кафе. И будто бы Хонджун тоже был сразу его, просто долго не мог этого вспомнить. Всё, чем они занимались с Кимом, выглядело естественным и даже трогательным. Бизнес стал общим, и Мину казалось, будто его приёмная семья разрослась. А старшим нравилось родительствовать: будь то сам Минги, Юнхо, плутавший по округе, или орущий кот Уён, дерущий уличные навесы, они были чуткими, ласковыми и терпеливыми.       Юнхо зачем-то остался на Чеджу. Жил в каком-то отеле. Может, бежал от чего-то своего, может — ему казалось, что он прибежал туда, куда сам хотел и стремился. Неуёмный, суетливый, он пытался всё вокруг превратить в свой рабочий проект. Возился с кафешками хёнов, хлопотал о грязных пляжах на острове, вечно таскал с собой ноутбук и донимал Минги. Последнее ему нравилось больше всего. Ещё он усердно делал вид, что в Сеуле его не ждёт старая работа.       Чон мог часами торчать за столиком кафе, равномерно стуча по клавиатуре и, как говорил Хонджун, просто имитируя деятельность, чтобы в действительности высматривать Мина в толпе заглянувших за холодным кофе туристов. Он глядел заворожённо, вдумчиво, и было в действительности не очень понятно, где он — в себе или в нём.       — Ты меня достал, мелкий, — Хонджун бил ладонью по столу. — Иди сиди к кому-нибудь ещё, или хотя бы к Паку загляни. Ты скоро своими вредными пальцами от недовольства пробьешь стол. На что ты зол опять? Что не получается?       — Хён, ты мне загораживаешь, иди-иди, — Юнхо отпихивал старшего, который превращался в неприступную стену, когда ему было что-то нужно. — Господин Ким, я Мин-Мина не вижу из-за тебя, ну топай уже, пожалуйста.       — Ты и его отвлекаешь, и своими делами не занимаешься, когда припираешься сюда и сидишь безвылазно. Ты думал, я не вижу, как ты себя загоняешь этой одержимостью? Он здесь, куда он денется? Будь терпеливее. Иди к Сонхве. Сейчас же. Ты же обещал ему помочь. Забыл уже, бестолковый?       И Хонджун, хватая его за шкирку, мычащего и брыкающегося, тащил к выходу. Он делал это каждый раз, когда видел опять осевшие под глазами Юнхо тени и его непоглаженную рубашку. Сон часто подслушивал их, делая отвлечённый вид, и выучил: любая активная деятельность лечила Юнхо. Только он, только Минги его, видимо, губил.

***

      Юнхо явно заигрывался в ухаживания. Сопровождал везде, где мог, стараясь стать частью досуга. У Минги сердце замирало — то от того, как Чон в этом неуклюж и жалок, то от собственной неугасающей и накапливающейся тревоги.       — Что ты, по-твоему, пытаешься сделать? — шипел ему в рот Мин, пока они еле ютились в маленькой каморке кафе.       — Помогаю, только и всего, — смеялся Юнхо, пытаясь дотянуться до банок за спиной Минги, ловя того в кольцо рук и утыкаясь лбом в лоб. — Смотри, из-за тебя тут совсем нет места. Может, и мне с тобой плавать начать? Но мне не нравится вода. Я буду милым, если сделаю это ради тебя?       — Отойди сейчас же, ты всё разобьёшь. — Минги плечами его расталкивает, краснеет и хмурится, хватает не ту банку, которую нужно, и перед выходом в дверь зачем-то бросает: — Признай уже, что делаешь всё ради себя.       Минги огрызался и рычал снова и снова, когда Юнхо переходил черту. Когда его было слишком много. Он даже не знал, чего ему хотелось бы больше — вытолкнуть его из своих границ или дёрнуть через них к себе, больше не дав ему шанса выйти.       Почему Юнхо слеп? Почему не видит, как Минги усердно борется за своё существование каждую секунду? Как воюет за хрупкий росток надежды внутри, боясь, что гиперактивный Юнхо и не заметит, как его растопчет? Или он всё видит, как видел всегда?       Как же Сону хотелось углядеть хоть один явный знак, что Юнхо серьёзен. Но тот был прост, игрив и беззаботен. Его взгляд темнел только тогда, когда Минги, вздыхая и лохмача свои выгоревшие волосы, отворачивался, стараясь отвлечься от загадки, которую был неспособен решить.       Теперь, чтобы побыть хоть немного не здесь, Мину приходилось прилагать много, очень много усилий.       

***

      Пальцы Юнхо — длинные паучьи лапы, и их лёгкими поглаживаниями он проминал броню Минги, казавшуюся раньше вольфрамовой. Сон думал, что рано или поздно привыкнет. Выработает антитела, еще лучше — иммунитет. На улыбки, ухмылки, на все эти безобразно мягкие касания в тему и не в тему. Юнхо, казалось, рисовал на Минги карту, понятную только самому исследователю.       — Лежи спокойно, пожалуйста, я так утомился, ну Минги-я, ты опять не смотрел, как я бегаю, — Юнхо с притворным недовольством пытался уложить его мокрую от моря голову себе на колени.       Будучи неугомонным деловым хомячком, которому не хватало широты имеющихся колёс в построенном домике, Чон начал бегать. И будучи человеком, как он сам себя считал, многозадачным и продуктивным, он делал это исключительно вдоль береговой линии и только в периоды Миновых тренировок в воде, сворачивая себе шею в попытках незаметного наблюдения.       Он страшно не любил воду. Было даже странным думать о том, как Юнхо вообще оказался постояльцем на острове, вокруг которого, конечно же, сплошь море. Возможно, его нелюбовь была скорее схожа с нелюбовью, например, к каше или к кислотно-жёлтому цвету, чем со страхом, и Минги мог лишь удивлённо наблюдать за этим, размышляя, каково это — уметь выбирать симпатию вместо боязни.       Мин же пока принимал решения в зависимости от своих сил. Плавал, потому что когда-то научился, гулял — ведь его умело выманил на волю Хонджун, терпел рядом Юнхо… хотя, пожалуй, ему не нужно было терпеть то, что теперь стало его нуждой. Даже если он пока не мог этого признать.       Доползя до теплой земли после изматывающего заплыва и уткнувшись лицом в песок, Минги поначалу не заметил, как его голову переложили на чьи-то колени.       Юнхо начал отряхивать его, расчесывая и приглаживая пальцами спутанные волосы, заводя их за ухо, словно тот был ребёнком, извозившимся в пыли. Минги показалось, что раньше, когда он был маленьким, ему могло это нравиться.       Чон провёл костяшками по хмурому лбу и бровям, пощекотал уши и обнял руками всё лицо, осторожно массируя пальцами. Он будто умывал его, разглаживая все переживания, баюкая беспокойные мысли в своих ладонях.       — Вот так, Минги, вот так, ты молодец, — и он хотел было разглядеть Юнхо поближе, но солнце путалось между ними. — Не хмурься так. Это всего лишь я.       Не всего лишь. Нет. Ты — не всего лишь, и никогда таким не будешь. Держи меня, пожалуйста, крепче. Наверное, я уже скоро начну просить вслух. Умолять тебя. Не заставляй меня, просто пойми всё сам. Пожалуйста, пойми, что я хотел бы тебе сказать, но не могу. Я так боюсь, что ты убьёшь меня. Сделай же уже задуманное, пока я ещё могу это пережить. Если будешь медлить, я стану лучше, а потом буду умирать долго и мучительно на твоих руках. Или ты к этому меня и готовишь?       — Я весь мокрый, — вместо этого ворчит Минги и перекатывается на землю, снова пачкаясь. Юнхо заливисто смеется, зарываясь следом в песок, чтобы отыскать его руки.       Он не мог сдаться просто так, так желая поиграть со своим щенком, поэтому продолжал его ловить, щекотать и гладить, бесконечно называя по имени, до самого заката. Минги оставалось лишь недовольно фыркать и прятать в солнце отголоски улыбки.

***

      Тем вечером было до одури душно. Непривычный, аномальный зной чесал под кожей, голова гудела, из рук валилось даже кухонное полотенце. Минги скучал по прохладному морю, по мороженому, запрятанному на вечер в холодильнике, а еще — пугающе — по вечно холодным пальцам Юнхо. Обычно слегка раздражённый от их присутствия, Сон мучился без них теперь. Он никак не мог разобраться, почему тоскует по Юнхо, когда его нет рядом, а когда тот есть — хочется с ним драться и толкаться, лишь бы он перестал так жалобно смотреть, так сладко говорить, да и вообще — так быть. Быть таким, каким Мину не быть, наверное, никогда.       Минги пересчитывал поставку в сотый раз. Цифры, обычно успокаивающие его, подкидывали ненужные ассоциации. Порядок, созданный и усиленно поддерживаемый в его голове, рушился. Вспотевший, уставший и разомлевший, касаясь лбом прохладной стены, он снова и снова возвращался к совершенно другим подсчетам.       Раз. Юнхо любил гладить затылок Минги. Случайно и специально, долго и мимолётно, он играл на нём воображаемую мелодию, перебирая струны. Щекотал ногтями и, опускаясь ниже, массировал утомлённые от физического труда выпуклые косточки. Минги в такие моменты неловко хватался за край его рубашки, сжимая и растирая хлопок между пальцами.       Ему сначала не нравилась ткань, так неприятно шершавшая кожу. Он и не заметил, как стал тянуться к ней каждый раз, когда Юнхо оказывался рядом. В итоге, по утрам, когда на улице или в городе ждала работа, допивая кофе под рассеянный взгляд Минги, Чон начал как бы случайно оставлять рубашку в кафе, уходя в одной футболке. И он казался таким довольным, словно наконец-то научил Уёна новой команде.       Два. Юнхо не умеет ездить на велосипеде. А еще он красиво хнычет и жалуется.       Привыкшей к своей новой рутине, Минги не испытывал по поводу этого никаких чувств. Ему казались естественными островные дорожки, большие маяки и ветряные электростанции. Они были на своём месте, где и должны. Солнце, ныряющее на закате между волн, было для него уже скорее родным, а луна по ночам казалась старшей сестрой, заменившей ему потерянную Рину.       Юнхо же восхищал новый мир, словно бы не он устраивал для Хонджуна и Сонхвы торжественные показы своих анимированных презентаций про посещенные города, таящиеся в тысячах километрах от Чеджу. В свободное время он учился новому так усердно, будто бы исполнял последние мирские желания, обещанные себе.       Одним из новых хобби стало посягательство на рабочие инструменты Минги, особенно — на его велосипед.              Падать вдвоём с него было жутко больно, но поливать коленки Юнхо водой из бутылки и растирать по красным щекам его слёзы оказалось довольно захватывающим. Чон тогда так смеялся, повиснув на спине Минги, будто всё прошло ещё лучше, чем он задумывал.       Три. Громкий Юнхо и дышал громко. Минги часто вступал тенью в чужое пространство, когда тот засыпал прямо на столе перед ноутбуком. Аккуратно опускал экран и забирал недопитый кофе, возился, доделывая кафешные дела, но, неспособный сопротивляться, всегда оказывался на диване напротив, слушая, слушая, слушая. Минги пытался подхватывать ритм его дыхания, глубокого, но неспокойного, фокусируясь на лице Юнхо. Он пытался запомнить того навсегда, готовясь попрощаться в любой момент.       Четыре. Юнхо постоянно отменял планы ради Минги. Не могло быть ничего важнее совместного отлова моллюсков и экспериментов с новой кофемашиной. Минги тайно млел от внимания, но не мог не сомневаться в себе. Разве он стоил того?       — Перестань тратить драгоценное время. Сделай что-то для себя.       — Ты — это то, что я делаю для себя.       Пять. Шесть. Семь… Слишком много. Критично много. Ещё чуть-чуть, и от Минги не останется ничего, что не принадлежало бы Юнхо.       Руки закололо и затрясло. Тени поплыли перед глазами, превращаясь в силуэт его самого сладкого кошмара, целуя его волосы и обнимая тело. Стало нечем дышать, хотелось вырвать себе лёгкие и отдать Юнхо, он ведь всегда знает, что сделать. Он мог бы просто раздавить их, перестав истязать Минги.       Упав, он начал царапать пол, беззвучно плакать и тихо скулить, мечтая потерять себя, как раньше, лишь бы не чувствовать животную, неистребимую нежность и вину. Как же было рано, как не вовремя. Какая потеря — встретить Юнхо в самом начале своей новой жизни и не быть способным защитить себя перед ним, или его — от себя.       Пять предметов, ну же. Минги метался по полу. Точно, пол. Тьма накрывала его, мешая видеть. Ещё, пожалуйста, скорее же.       Шнурок.       Его петля и его бинты. Прислонившись к нему губами, он был готов раскрыть рот и выпустить клыки, разрывая свою кожу и всё на своём пути.       Мину до сих пор его жизнь казалась клеткой, хоть он и начал видеть из нее выход. По ту сторону железных прутьев терпеливо ждали Пак и Ким, о шершавый металл чесал спину уже повзрослевший Уён, и, сдирая ладони в кровь, их пытался раздвинуть или и вовсе вырвать из земли Юнхо. Наверное, Минги просто не заметил, когда тот подвинул их настолько, что влез внутрь. Теперь они были заперты вместе, и Минги был уверен — Юнхо от этого, может, даже сложнее, чем когда-либо было ему самому. Свободный, живой, любимый миром — Юнхо не должен быть здесь.       Но он был. Вернувшись раньше из города, утомлённый и опечаленный своими проблемами, которыми он никогда не делился с Минги, он бросился к нему сразу же, больно упав на колени и обняв его со спины.       — Минги. Минги, что мне сделать?       Пытаясь схватить его лицо и заставить посмотреть на себя, Юнхо не сразу почувствовал сопротивление. Минги толкал его, закрываясь руками и приваливаясь к земле.       — Пожалуйста, Юнхо, не надо.       — Дай мне сделать что-нибудь. Не отталкивай меня.       Они пролежали какое-то время молча, и Минги показалось, что ему больше ничего не нужно объяснять. Даже подумал, что настанет день, когда и он сам сможет закрыть своим телом Юнхо от всех, если тому будет нужно.       Минги захотелось спать и есть, но еще больше — посмотреть ему в глаза.       Полный неожиданных надежд, он медленно развернулся к Юнхо, наткнувшись на его улыбку. Вымученную, болезненную. Чон выглядел измотанным, раздавленным. Будто бы это Минги приносил ему боль. Кто же еще? Он никогда не видел его таким.       Наверное, просто не смотрел.       — Ты расскажешь мне? — напирал Юнхо.       Минги видит: он наверняка его утомил.       — Я не хочу. Прости меня. Я не знаю, что сказать.       — Я всё ещё не заслужил твоё доверие? — он ухмыляется. Растирает брови. Трёт глаза. Совсем не с той же нежностью, с какой трогает Минги. Уставший, истерзанный. — Что мне сделать, чтобы я получил хоть каплю того, за что так тружусь?       «Я его рассердил?»       Юнхо тянет его к себе, обнимая ладонями шею, прислонившись лбом ко лбу. Измождённо и грубо трётся носом о его скулы и губы, хмурится и зажмуривает глаза, но Минги всё видит. Ему кажется, он всё вдруг понял.       — Я не твой рабочий проект, Юно.       — Ты не понимаешь.       — Не понимаю. Что же тебе всё не так? Ты такой придирчивый и хитрый, словно просто хочешь сломать меня окончательно, вылепив то, что тебе наконец понравится.       Минги не знает, почему говорит именно так, но мешает правду с гневом — новой эмоцией, растущей и крепнувшей только рядом с Юнхо.       — Мне кажется, я тебя люблю, Минги, — Юнхо не открывает глаз. Невесомо целует шею и ключицы, будто засыпая на ходу.       — Тебе кажется? Я не думал, что ты можешь быть хоть в чем-то не уверен. Видимо, ты не можешь определиться, когда дело касается меня.       «Ты сомневаешься, потому что я не лучший вариант. Даже наоборот. Сомнительный. Разрушительный. Затянувшаяся игра, где нужно уже найти предлог для завершения»       Юнхо оседает, перестав тянуться к Минги, и тот думает, что догадался верно.       — Нет, нет, нет. Я просто не знаю, как… Что же мне… Как подступиться, не разрушив…       Минги не слышит. Он собирает все крупицы обретённой силы, чтобы попытаться спасти Юнхо:       — Я не хочу любить тебя, — ложь. — Это слишком для меня, — правда.       «Я так боялся, но в итоге… Я сделаю всё сам, как сумею. Не буду убегать. Поздно думать, что меня это никак не заденет. Но я привык к боли»       Он сидит с минуту, следя за потерянным и задумчивым Юнхо. В Чоне роится так много мыслей, что Минги не уверен, как много из них — о нём. Минги не знает, как себя вести, и лишь дружелюбно хлопает по коленям Юнхо, надеясь передать этим прощание и скопившееся сожаление. Встаёт, осматривая руины, оставшиеся после него. Делая шаг к выходу, слышит тихое:       — Понятно. Значит, я действительно делаю всё не так. Я приполз к тебе, думая… Я проиграл. Мне жаль. Я больше не побеспокою тебя.       Минги не успевает остановить захлопывающуюся дверь.       Ветер стих. Снова стало нечем дышать.

***

      Юнхо просто уехал. Сбежал, наверняка ненавидя, или просто бросил его, разочаровавшись и наигравшись. Минги сам вынудил его так поступить, но ему было немного жаль, что тот не сопротивлялся. Возможно, Сону стоило проявить гибкость и мягкость, как все вокруг так старательно учили его, но он слишком жалел Юнхо, чтобы позволять ему быть рядом.       И всё же Юнхо никогда не был таким человеком. Не был тем, кто мог бы остаться ради кого-то, тем более — ради такого, как Минги.       Нет, он больше не считал себя бесполезным. Обрастая новым, сильным панцирем, шаг за шагом, день за днём, боль за болью, Минги стал исследователем-любителем с своём микромире. Потихоньку укладывая и расфасовывая маленьких жучков и тараканов у себя в голове, научился отделять хорошее от плохого, навязанное от желанного.       Он до боли в груди хотел себе Юнхо, но Ветер не может жить в клетке. Будучи в ловушке с ним, Юнхо рвался и метался, толкая и задевая Минги. Им вдвоём просто не хватало пространства: Минги стихийно втягивал всё вокруг в бездну внутри себя, а Юнхо всегда было всего мало, и он намеренно пожирал мир, давя присутствием.              Минги нечего было отдавать, кроме сломанного себя, и он мог только с горечью и теперь уже нежеланным смирением принять, что Юнхо отказался.