le monde est grand

Ты ушел. Мир стал еще больше и опаснее, ведь ты забрал все то немногое, что у меня было

      Минги думал, что станет легче. Враньё. Думал, что теперь-то станет безопасно. Конечно. Там, где ничего не осталось, и бояться нечего. Юнхо отлично справился тем, чтобы, не сделав ничего особенного, перевернуть всё с ног на голову. Сон не чувствовал себя ни победителем, ни спасителем. Наверное, из всех его ошибок эта была самой сознательной и самой худшей.       Теперь всё было по-другому. Боль смешалась с любовью. Он не хотел возвращаться в прежнее состояние и противился ему изо всех сил, но мог лишь отчетливо смотреть на жизнь, которая рушилась. Будто серая пелена затягивалась медленно, стирая собой все краски, которые только-только начали проявляться. Минги чувствовал себя Чарли Гордоном, наблюдающим за собственной потерей рассудка. Хотелось бы ему быть Элджерноном и не понимать, что происходит.       Когда Сон понял, что безостановочно падает в бездну, пришлось экстренно что-то делать. Так не хотелось возвращаться к началу. Юнхо, пожалуй, был бы расстроен, встреть его снова таким.       — Помоги мне. Я его выгнал. Он меня бросил. Я не знаю, что мне теперь делать, — Минги просил тихо, почти беззвучно, смотря куда-то мимо Кима. Но ему казалось, что он стирает колени в кровь, пока умоляет его спасти.       И снова потянулись минуты, часы и дни. Поползли медленно, ясно, подсвеченные жарким августовским солнцем. Расписание не сломалось: его держали в узде оборона из двоих старших и один пушистый хвост. Сонхва кормил Минги, а Минги — Уёна. Продолжать заботиться о других оказалось легче, чем о себе. Пак готовил усердно, экспериментируя над блюдами, и получалось так себе. Наверное, сейчас Сона было не жалко и отравить, всё равно не заметит. Хотя от вкуса пригоревшей каши даже таблетки стали казаться слаще.       И всё же в какой-то момент Минги стал отличать на вкус обычную еду Хонджуна и паковскую — экспериментальную. Через неделю или три (скорее четыре) — рекордное время для обычных ментальных трансформаций и деформаций Минги — он даже вернулся к плаванию, уверенный, что уже не захочет придушить себя водорослями.       Вместо этого он в гневе бил ладонями воду и резался животом о камни, а после, истощенный, сворачивался вокруг них и лежал, размышляя.       Ему нужно было заземлить себя, но что ещё важнее — удержать отголоски той тяги к жизни, которую посадил в его сердце Юнхо.       Он вдруг стал тактильным и нежным, стремясь ухватиться за чужое тепло. Спал в обнимку с котом, покоил свою беспокойную голову на плечах хёнов, позволял им себя обнимать и баюкать, как расстроенного и растерянного ребёнка.       Он словно разминал себя, стараясь остаться мягким и тёплым пластилином для Юнхо. Только он мог менять его на своё усмотрение.       Иногда Минги жутко и страшно злился. Кричал имя Юнхо в холодный пол своего убежища. Он надувался от переживаний, как воздушный шарик, боясь разорваться в клочья и разбросать по округе свои эмоции.       И каждый раз принимал решение унять свою бурю, боясь, что может больше никогда не испытать подобного. Он ненавидел ненависть, которую испытывал, но его сердце сладостно полыхало от новых, или всё же просто давно забытых, ощущений. В такие дни он думал о длинной шее Юнхо. Он пытался решить, что ему хотелось бы больше: поцеловать её или перекусить.       Иногда он десятки раз переслушивал сбивчивые голосовые сообщения от Юнхо, на которые так и не ответил.       «Мин-Мин, я несу тебе сэндвич из той закусочной. Да, он вкуснее, чем у Джуни-хёна, но давай не будем ему говорить. Скажем только, что точно вкуснее, чем у Сонхвы-хёна. Я сегодня такой крутой! Похвалишь меня? Минги, Минги… Я научусь готовить также. Минги… Я очень люблю твоё имя, Минги-я»       И продолжал думать о своих тенях. Засматривался на фонари, а потом долго смаргивал засевшие в глазах пятна от света. Было так больно смотреть на то, чем не можешь обладать.        «Не сплю. Вспомнил, как ты... Нет, забудь. Я виноват перед тобой. Но ты мне так нравишься. Я, наверное, просто одержим»       Солнце в такие дни уходило так мягко, так красиво, словно извинялось за то, что оставляло Минги на ночь одного.       «Я чувствую ненасытный голод, Минги. Я так много чего хочу. Остановиться — значит, признать, что счастье и покой — не цель, но как мне жить, если мне везде плохо? Я люблю убегать, чтобы продолжать искать. Я верю, что для меня есть лучшее место. Я боюсь тебя оставлять, но…»       Минги падал. Нёсся, зажмурившись, и у него кисло спирало дух. Слезились глаза, и ветер лупил и резал кожу. Он знал: разобьюсь, разлечусь некрасивыми острыми осколками, прорвав и изранив ими собственную душу. Он знал. Знал. Но почему-то лишь снова и снова мягко падал в солёную воду и видел золотые блики, играющие внутри его моря, и никак не мог отвести от них неожиданно ясный взгляд.       «Я хочу многого. Но ведь многое состоит из малого? Ты наверняка так бы и сказал, будь ты поразговорчивее. Я хочу стать другим, хочу видеть жизнь, как ты. Замечать её. Чтобы весь мир стал лучшим местом. Для меня, для нас. Я больше не хочу уходить. Ты — моя тихая гавань, и меня это жуть как пугает… И мне это жуть как нравится…»       И Минги просто усердно был и жил, считая бесконечные дни без Юнхо, переполненный томлением, потерянными надеждами, скорбью и тоской.       А потом Хонджун как-то сказал ему:       — Я слышал, Юнхо сбежал в соседнюю деревню и поселился у какой-то тётки, которая умоляет забрать его назад. Ей его деть некуда. Короче, твой ветряной пацан поломался, блин, Минги. Ну как, слышал. Я его искал, ты ведь нет.       Постучал палочками по сковородке и добавил:       — Ему, мне сказали, совсем не очень, и он всех уже там бесит. Не выходит и почти не ест, мучая этим бедную тётку. Его ещё вроде уволили за прогулы. Ну, он давно не тянул.       — Меня не тянул, да?       Ким вывалил яичницу на тарелку, подошёл к столу:       — Себя, Минги. Он же один в один как ты. Дело не в людях вокруг, ты и сам знаешь. Но в тебе дело, пожалуй, немного было, ты ему очень помогал. Единственная сила, думаю, благодаря которой он держался. Он потерялся в своем неугомонном стремлении всё достичь, всех победить. Наверное, он думал, что не завоевал тебя, как ему следовало. Думал, что облажался с тобой, как и со всем другим. Он ведь в тебя вкладывался больше всего. А ты его ещё и выпер зачем-то. Ну, я так это вижу. Кто его знает.       Крадя помидорку с тарелки Минги, Хонджун заканчивает:       — Я говорю так неуверенно, прямо как ты обычно. Но с Юнхо и правда не всегда поймешь. Мне кажется, вы боретесь за одно. Просто очень по-разному. Сложно сказать, хорошо ли это и получится ли у вас с этим жить. Вы просто немного тупенькие, когда дело касается разговоров. Но давай его заберем обратно, пожалуйста, он единственный нормально управлялся с этой новой кофемашиной. И ещё парой дел по мелочи, конечно, он в целом был ничего.       Минги хочет помидор обратно, но лишь глупо думает — дело он или мелочь? Или с ним сейчас, таким податливым грустным ребёнком, справился бы даже кот?       И всё же… Бороться за одно, живя в разных мирах и говоря на разных языках… Если цель — принять схожесть… Если верить в счастливый конец, как сильно меняется сам путь? Если знать, что, когда достигнем желаемого, в итоге пересечемся в одной точке, станет ли само путешествие светлее и легче?       И что ему теперь делать? Что же делать?       Минги не понимал, как поступить, но его тело — да. Ноги, обычно бесцельно водившие его по каменистым насыпям возле кафе, привели его к чужому дому, в котором прятался не чужой ему человек. Его человек. И он там совсем один, без мира и Минги, ждущих его.       Не найдя в тот день в себе сил и слов, он лишь бездумно просидел часы на пороге. Он не знал, внутри ли Юнхо. Ему хотелось отбивать лбом порог, моля его пустить. Он боялся, что Юнхо нечем дышать в сыром тёмном доме. Представлял его внутри вьющимся, как беспокойный ураган, бьющимся о хрупкие стенки комнат, и сердце в волнении заходилось в метании тоже.       Они обязаны всё преодолеть, затянуть раны вместе. Минги должен возобновить их путь. Прекратив выбирать и думать, он остановился на терпении. Просто смотрел на море перед собой, отсиживая зад на деревяшках, и неожиданно для себя — как много в его новом мире неожиданного — исцелялся.       Он стал всем, и всё стало им. День за днём Минги начал терпеливо сидеть на ступеньках у его двери, смотря на волны, нежно обнимающие чёрные камни, и необъятное желание жить начало заполнять лёгкие всё больше. Он хотел жить, чтобы встретить его еще хоть раз. Стать тем, кого он мог бы предложить Юнхо без тревог и волнений.       Они поменялись местами. Потянулись чужие дни, тягостные дни Юнхо, который не желал выходить, есть и говорить. Не желал своей старой жизни, не видя и будущей. Скулил и хныкал за дверью. А Минги теперь не терпелось встретить новый день, чтобы постараться убедить Юнхо, что всё в порядке. Всё было, есть и обязательно будет в порядке.       — Люби мир, пока я люблю тебя, — прошептал однажды Минги, когда снова принёс домашнюю еду и лекарства под дверь, прислоняясь к ней потным и жарким лбом.       Он его любит, боже ж ты мой, как же всё просто. Минги понял: он никогда не думал о том, что Юнхо ему не нужен. Он просто так долго не мог принять, что без него уже больше никак не может.       Всё это время Ветер безумно и одержимо искал его, спасал и в нём растворялся, выталкивая Минги из своих зыбучих песков, из своего собственного ядовитого болота. Каким глупцом Сон был, не видя страдания самого важного человека своей жизни. Своей короткой, только начинающейся, но всё же Жизни, к которой он внутренне всегда стремился и которую возжелал только благодаря нечеловеческим усилиям и жертвам Юнхо.       И любить Юнхо — не слишком. Любить Юнхо — это меньшее, что Минги может сделать. Для него. Для себя.       Угрюмый и непохожий на себя, недели спустя, Юнхо всё-таки однажды выполз из своей тёмной пещеры, привлечённый одинокими монологами Минги. Тот вслух общался с морем и птицами, с утопающим в воде солнцем и игриво танцующими в ветре листвой и травой, везде видя и слыша Юнхо, по которому так скучал.       — Неужели любовь — это вопрос удачи? Никакие предостережения не спасут, если нам не повезёт? Мне так сказала та девушка из цветочного. Я учусь у неё ухаживать за твоими растениями.       Минги и не заметил, как за считанные месяцы, потеряв Юнхо, а теперь снова пытаясь его вернуть (хотя бы к самому себе), стал простым человеком с простым умом, способный говорить с миром без стеснения, и его не переставала радовать эта мысль. После появления Юнхо в его жизни всё стало меняться так быстро, особенно внутри, а всё, что внутри, он раньше особо не замечал, ведь старался туда не смотреть. Юнхо ускорил его исцеление, и Минги так хотел вернуть ему всё сполна.       И он продолжал ворчать пролетающей мимо бабочке:       — Мне кажется, дело не в этом. Не в судьбе. Я просто иногда на тебя злился зря. Но я всё равно утром сходил в храм. На всякий случай. Я стал жутко суеверным из-за тебя и боюсь всего, что плохо на тебе скажется.       Ещё недели спустя, уже под конец октября, недоверчивый Юнхо и вдруг чуткий Минги стали молча делить еду, сидя на ступеньках перед домом. Не умея (больше) себя сдерживать, Сон иногда прислонялся лбом к его плечу и молился про себя.       Пожалуйста, посмотри на меня. Улыбнись мне, погладь мои волосы, а потом расчеши их своими длинными паучьими пальцами. И встань же наконец, я себе уже всё отсидел на этом проклятом дереве, пойдём скорее домой, и ты просто ляжешь на меня и будешь там плакать, сколько тебе будет душе угодно. Ты всегда делаешь всё, что тебе хочется, почему вдруг тебе не хочется теперь ничего?       Как я мог причинить тебе столько бед, доведя до этого?       Но если Минги и говорил что-то, то не это. И ответа не ждал. Обращаясь к деревьям и падающим с них плодам, он рассказывал:       — Я всё-таки потерял шнурочек. Утопил случайно, когда плавал тут, недели три с половиной назад, когда ты ещё не выходил. Здесь не так удобно, как у нас дома, залив какой-то другой.       Минги перемешивал рис, приготовленный Паком, и ругал про себя старшего за беспечность и неумение следовать рецептам. И всё же думал радостно и немного злорадно: «Похвалю его за усердие, как вернусь домой. А потом — за стабильность. Или излишнюю экспериментальность. Обоих качеств без Сонхвы очень не хватало Хонджуну, но не везде же, чёрт возьми, к ним прибегать!».       Теперь ему нравились лёгкие разговоры обо всём. Он иногда включал на кухне музыку без слов и устало напевал выдуманные песни Уёну. Гладил рубашки хёна, которые тот никогда не носил. Подрезал и поливал растения Юнхо. Весело хихикал, когда догонял уличных детишек. И не для того, чтобы следовать расписанию и сохранить рассудок. Просто ему хотелось и нравилось быть ближе к жизни его Юнхо. Забота о нём лечила и его самого.       — Я хотел бы получить от тебя что-нибудь ещё. Ты обещал повязать меня, так что другой браслет или, может, старая резинка для волос подойдет. Мне ещё стали нравиться украшения на шею. Как та твоя небольшая подвеска…       Когда мимо промчался взлохмаченный комочек, Минги не сразу понял, что это Юнхо побежал к морю. Заплетаясь в ногах и путаясь в траве, Сон рванул следом. Ему показалось, что, если он этого не сделает, может потерять его навсегда и никогда уже заново не отыскать.       Запоздало среагировав, Мин оказался у воды лишь тогда, когда Юнхо уже исчез под ней. Ползая на коленях, царапаясь коленями и ладонями, дрожа от осеннего холода, Чон копал дно руками, снова и снова поднося к лицу рваные водоросли и грязь.       — Чёрт, почему он чёрный, его даже не увидеть, блять, дурак, дурак, — хныкал Юнхо, возясь в воде и ругая себя. — Я ему ничего не оставил, только всё забрал, просто гадкий придурок.       Минги остолбенел на несколько минут. Его мягкое участие, которому он научился, здесь не поможет. Сможет ли он стать другим, сможет ли стать лучше, когда сделает последний шаг до воды?       Минги гадал и перебирал возможные варианты действий. Кажется, Юнхо всегда естественным образом знал, что делать и как залезть под кожу и прижаться к душе без особых усилий. И всё, что казалось инородным и неприятным поначалу, он превратил в привычку, потребность.       Нет, не так.       Юнхо мягко и нежно сгладил углы Минги, прикрыв все его раны и шрамы своим телом, тоже покалеченным и сломанным.       Он не знал, как поступить, но окончательно убедился, почему и ради кого. Загребая руками море, он аккуратно подполз к причине — казавшийся раньше пугающим и необъятным, теперь Юнхо мог бы почти что раствориться в воде, рассыпаться на блики, как звёзды.       И Чон вдруг отрешённо моргает, натыкаясь в воде на чужие запястья, обхватывая их в кольцо ладонями и подтягивая к себе, чтобы разглядеть за пеленой слёз. Минги подсунул их, словно подыгрывая, не придумав ничего другого.       — Не плачь, пожалуйста, я сделаю всё, что угодно, и больше не буду таким неблагодарным, я клянусь тебе, — Минги неуверенно кладёт обе ладони на щёки Юнхо, стирая с них следы слёз и тревоги. Кажется, они будут всю жизнь меняться местами, успокаивая друг друга. — Если продолжишь хныкать, море выйдет из берегов от твоих слёз и утопит нас, и мы умрём, и даже не дома, а я не хочу умирать в чужих краях.       — Прости меня, — шепчет Юнхо ему почти в губы, словно это он — единственные его беда и горе. Его мокрые глаза, в которых отражается луна и трепещется море, блестят по-мультяшечьи. Он зарывается лицом в соновы ладони, спешно и ненасытно целует его запястья и пальцы, ластится и не может перестать жалко скулить, вымаливая прощение.       — Юнхо, ну пожалуйста, — Минги вздыхает, пытаясь его остановить. — Ты себя совсем истощаешь, хватит, тебе нужно прекратить так носиться. Спешки нет.       — Прости меня, — снова прерывисто шепчет он.       Он кажется клубком нервов, в котором бесконечно взрываются фейерверки мыслей. Огни его царапают и обжигают изнутри, и кто-то должен их потушить.       — Я прощаю тебя, я тебя прощаю, ты не виноват, Юнхо. Скажи мне, что ты хочешь, Юнхо? Что мне сделать для тебя?       — Я хочу домой.       И Юнхо, в котором гремит последний взрыв, падает без сил.

***

      Дома тепло и мягко. Есть пледы и нет острых холодных камней. Юнхо — сухой и чистый, с мокрым и красным лицом. Слёзы продолжают течь, потому что он — переполненный сосуд из сожалений, из которого волнами выливаются беспокойные воды.       И Минги на этих водах — неустойчивый деревянный плот, но он самонадеянно не против затонуть.       Баюкая его в одеяле, Минги что-то самозабвенно шепчет на ухо, не ожидая ответа. Если бы Юнхо пытался разобрать слова, то услышал бы, что тот обращается к коту. Тот в углу грызёт бортик пластикового горшка, куда Сон недавно с таким усердием пересадил юнов гибискус.       — Мин, — тихо хрипит Юнхо. — Давай мы поговорим, а потом я уйду, если ты захочешь.       У Минги уже немного ехала и болела голова. Рваная мысль пролетела в голове: если он придушит подушкой Юнхо прямо сейчас, тот перестанет волноваться.       Он трёт переносицу, глубоко и раздражённо вздыхает, усаживает Юнхо рядом с собой и принимается слушать:       — Я на тебе помешался, как безумный дурак, в тот день, который ты забыл. Не мог выкинуть тебя из головы, не мог удержаться, я влюбился в тебя тогдашнего и тебя, каким ты станешь. Я столько тебя искал тогда. Ты можешь быть любым, каким захочешь, — Юнхо тараторит и хватается для поддержки за руки Минги. Но, продолжив, отстраняется. — Минги, я не знаю, почему я решил, что ты захочешь… Что ты сможешь меня полюбить так быстро и ни за что. Я просто ужасен. Я столько беспокоил тебя. И всё испортил.       И Минги очень старается оказать сопротивление словам, с которыми он так не согласен, но может только издать расстроенный господи-за-что-так-вот-как-я-выглядел-со-стороны стон и слабо проворчать:       — Как тебя не любить? Как я могу тебя не любить, ну ты совсем тупой?       Юнхо не слышит или всерьёз не воспринимает, продолжая тарахтеть:       — Мин, я думал, что спасу тебя и буду таким классным героем, а в итоге я готов сопли лить и ползать у твоих ног, — Чон шепчет и опускает голову, чтобы начать рисовать губами по голым плечам Мина, словно пытаясь выбить на коже слова. Словно выводя клятву: он не врёт, всё так и есть, он честно-честно по нему сохнет и от него плавится, и на всё готов, даже зубами рыть землю. — Ты ведь такой… мне больше не хочется быть тем придурком, я без тебя из ума выйду… Хотя с тобой я тоже какой-то дурной совсем. Я несу какую-то чушь.       Минги прерывает его, зачесывая Юнхо слегка вспотевшие волосы, приглаживая их и открывая лоб. Вытирает лицо, целует брови и глаза. Даёт ему передышку.       Смотрит на него долго, раздумывая, почему Юнхо говорит сейчас о них, ведь с ними и так всё понятно, почему же не о себе? Почему не рассказывает о чёртовой работе и о тех, кто его мучил всё это время?       А потом подкидывает слегка подбородок, давая понять, что он ждёт. Он слушает. Ему важно и интересно.       — У меня все всегда всё забирают, выпивают до капли. А ты… ты зачем-то отдал мне всё немногое, что у тебя было. И теперь и я готов, я хочу, чтобы ты забрал себе всего меня взамен. Пожалуйста, делай со мной, что хочешь, только не уходи, не отказывайся больше от меня. Я сам от всего откажусь, лишь бы быть с тобой, лишь бы быть хоть чуточку на тебя похожим.       — Юнхо-я, — горестно улыбается Минги, щекоча пальцами его шею. И Юнхо уже начинает усердно кивать, будто знает, что услышит дальше. — Если я тебя себе заберу, ты расскажешь мне, что тебя беспокоит? Я знаю, что ты ни в чём не виноват. Я обещаю рассказать тебе всё в ответ. Давай я заберу твою боль, а ты — мою? Мы же всё ещё можем?       Минги снился один закольцованный сон, в котором Юнхо его бесконечно целовал. Утром, обнаружив себя в коконе из его рук, он даже немного расплакался от этого. А потом пошёл претворять мечты в жизнь.

***

      Юнхо всё время звал Минги.       К себе. В этот мир. Не давал отключаться. Легонько стучал по столу три раза, если тот замирал. Высыпал на стол салфетки, писал на них всякие мерзкие гадости, от которых у Сона краснели уши, а потом учил делать из них кораблики и бабочек. Подзывал к себе, чтобы сфокусировать, потирая ему складку между бровей, или зажимал плечи, чтобы не тряслись. Целовал, призывая смотреть только на него. Откровенничал и шептал на ухо всякое.       А Минги всё время Юнхо хвалил. Тому это было нужно.       «Ты молодец. Ты принимаешь верные решения. Ты всё делаешь правильно. Нет, я от тебя не устал, я всё ещё от тебя в восторге. Что? Доказать? Сейчас, этот чёртов хонджунов замок опять заедает. Приспичит же тебе поныть в подсобке. Открыл. Иди сюда, заходи, я всё докажу», — и Юнхо обычно довольно летел вперёд, не разбирая дороги и гнездясь в скинутых с полок пустых коробках. И лишь потом замечал, что Минги тихо следует за ним, обнимает его тенью, а потом и тёплыми ладонями. Их шаги всегда совпадают.       Хлопает дверь, и раздаётся шум. За их закрытой дверью постоянно был хаос. Зря Минги днём так старательно расставлял ящики и фасовал фрукты. Но слышится лишь его громкое и недовольное:       — Я с тебя пытаюсь штаны снять, ты можешь помолчать хоть немного?!       Они придумали свой собственный язык, на котором, играючи, было легко вывернуть друг другу души, покапаться в них и убаюкать всё неупокоенное. Они строили воздушные замки, шалаши из одеял и мягкие мысленные барьеры. А потом учились их ломать без страха и обиды.       Юнхо всё-таки пришлось найти новую работу, а Минги продолжил ходить к врачу. Любой конец — начало, даже если он кажется счастливым и безоблачным. Жизнь так смешно продолжилась, будто ничего не произошло. Или будто в ней всегда происходило столько всего.       В мире, где много сложных эмоций, есть одна простая — радость.       И, возможно, всё-таки любовь тоже.       Я думал, что небо упадет и раздавит меня, это мягкое светлое полотно, которому нет конца, и я бы не нашел из-под него выход. Я думал так, но небо упало, и оно оказалось невесомым и теплым, и я захотел ещё, я захотел посмотреть на звёзды с каждой точки планеты и за его пределами, если ты будешь рядом со мной. Мир большой, но он стал ещё больше, когда я тебя полюбил. Мир стал огромен, но больше я его не боюсь.       Будь я злодеем, я бы для тебя убивал, воином — за тебя умирал, потом — избивал колени, моля у тебя прощение. Но я — обычный человек и могу для тебя только жить. Жить, чтобы сказать сейчас…       — Я люблю тебя, — и чтобы говорить всю свою новую Жизнь. — Я люблю тебя.