le monde est grand

Встреча 0:

Мир огромен, и я в нём всего лишь пыль, оседающая на собственных неопределённых мечтах.

      Это был, кажется, Чеджу. И Сон Минги вообще не понимал, как его сюда занесло. Западное побережье, остров десяти тысяч богов и выплаканное ими базальтовое море. Много людей, делающих свои человечьи вещи. Желтый свет фонарей и настольных свеч, тающих причудливыми формами.       Минги был на чьей-то свадьбе: ему сказали, там есть Любовь. Но такие сложные чувства не бывают простыми, их нельзя обозвать одним словом. Л — это ласка или лесть? Ю — это ты или тебя? Б — благодарность или боль? О — опора или омут? В — вера или вина? Или вино, что плещется в его пустом желудке. Его не накормили, а он сам забыл. Он часто забывает жить. И часто забывает быть, особенно в моменты откатов.       Но Минги нравилось смотреть на мир, даже если он его чаще всего страшился. И он мира, и мир — его. Но мир был хорош, очень хорош, такой свежий и яркий. Необъятный, громкий и неизвестный, и если позволить себе подглядеть на него… В нем было всё, что его привлекало. Раньше.       И всё, к чему он имитирует влечение сейчас.       Солнце лениво начинало опускаться — скоро начнутся танцы. Они ему нравились. А еще закаты, музыка, волны, разбивающие камни. Ему нравилось то, что ему не принадлежало, то, что он не смог бы испортить или потерять. Все это было несерьёзное, неповторимое, неуловимое, словно лёгкая быстрая влюбленность, и он не стремился этим завладеть. Он никогда и ничем не стремился обладать, даже самим собой, и это была его полнота жизнь. Он принял её и полюбил, они теперь заодно. Ему просто нравилось быть обычным человеком.       Он не помнил, как появился на свет. Блуждающий, спящий, туманный, ждущий, тонущий в своём сладком сне — вот кем он был для себя и окружающих. Никем. Его жизнь ничего из себя не представляла, но ему казалось, что он должен любить и принимать ее именно такой, что этого достаточно. Ему казалось, что его вот-вот куда-то заберут, что анабиоз спадет, что он очнётся от бесконечного сна, но ничего не происходило.       Он постоянно плакал, заставляя себя улыбаться, и думал, что так выражает любовь к жизни, что так выплескивает всё, что он миру был должен.       Обнаружив себя несколько лет назад без семьи, преданным после нескольких отношений, выброшенным на берег чужих стремлений, иссякнувшим на бесконечной работе и не сумевшим найти место в жизни, он в итоге перестал что-либо чувствовать и решил, что это и есть долгожданное спокойствие. Он стал наблюдателем, читателем чужого, давно не его мира.       Кто-то внутри него, кем он хотел бы быть, или кого он странным образом замечал боковым зрением в отражении, пытался призвать бурю, метался, тряс его за плечи и кричал «очнись же ты!», но пелена была плотной, мутной, и давила, придавливала к сырой земле, не давая взлететь.       Он особо-то и поездке был не рад, не хотел волноваться и напрягаться, беспокоиться о вещах, но Рина хотела, а Минги любил её. Говорил ей, что любит. Хотел бы любить её. Мин хотел бы делать многое, но он был лишь тем, что его душа могла принять. Полумертвая, забытая, брошенная и сонная, она была не готова к большему. Однажды давно, прячась от скорби по себе, он вырастил броню и позже оказался неспособным ее снять, хотя ему казалось, что он мог бы. Минги стал улиткой в иссохшем панцире, в котором ему предстояло умереть.       — Целуй! Улыбочку… И! Просто огонь!       Рина вдалеке запуталась в своих людях, трогала их, гладила, оплетая красными нитями, хихикала и крутила шампанским в руке. Она не могла разделить себя на куски и поделиться одним из них с Минги, чтобы эта тяжесть его баюкала, но он был рад видеть её такой. Чувствовал — она знает, что он не может Любить этих людей. Наверное, догадывается, что он не очень Любит и её.       Солнечные зайчики залепили опьянённые веки, и Минги потянулся в толпу. Он никого не знал, но людям было весело, и ему тоже захотелось поиграть в счастье. Расставить руки и поймать ветер, обнять того парня или девушку, не запоминая их имён, снова попробовать ощутить землю. Он плавал между ними, между людьми, как делал всегда. Сгибал руки и колени в танце, качаясь лениво и развязно, мягко, почти сонно. Расправлял покатые плечи, лаская стопами землю, а его рубашка трепыхалась на морском ветру, расстегнутая до груди. Он будто танцевал внутри воды, самого моря. Неужели это его руки? Минги к ним не привык. Запрокинув голову, он улыбался, ему всегда нравилось улыбаться, даже если внутри…              Через закрытые веки и мокрые от неожиданных слезинок ресницы пробивались лучи уходящего солнца — подарок, который ему не полагался. Им нельзя любоваться открыто и прямо без боли, и эти подглядывания он считал эталоном подходящей для него романтики. Яркая вспышка, которая ластится ко всем одинаково, не выделяя его одного — это ему подходило.       Его обнимали и щекотали, и он ловил их за руки в ответ, а между пальцев сочились ткани чужих одежд. Минги двигался, словно про него снимали фильм, который все забудут на следующий день, но ему нравилось кино, нравилось быть соучастником, даже если он не мог осознать это в полной мере. В такие моменты он мог бы, сфокусировавшись, подумать: «Я начну с этого момента и продолжу жить, как все. Буду ходить на набережные танцы и приглашать кружиться одиноких бабушек. Я мог бы позвонить друзьям, у меня ведь были друзья? Можно купить цветок, позволить ему жить со мной. Можно, можно… Мне ведь можно?..». Если мир такой большой, он мог быть в нём маленьким и незаметным, подбираясь иногда поближе.       — Прости, — шепнул кто-то на ухо, и Минги спутал мягкий голос с ветром. Кто-то придержал его за поясницу, отводя вперед. — Ты зацепился. Отдай. Ну же, о Боже, ну почему сейчас, отойди вот сюда.       Ветер возился в его рубашке, нервничал и раздражался, а когда Минги заторможенно обернулся его поймать, никого не оказалось рядом.       Вдруг ясным взором он увидел оседающие в свете пылинки, цветочные свадебные лепестки под ногами и фигуру, спешно растворяющуюся в толпе. Вот его руки оплетают чужие, много чужих рук. Растрепанный и раскрасневшийся, с развязанным галстуком, невесомый, Он носился и болтал, запинался и смеялся, валился в толпу, которая с решимостью его подхватывала и словно готова была нести его поверх себя. Он был серединой и сердцевиной, с исчезающим лицом, которое Минги не мог поймать. Отчётливо послышалось:       — Где тебя носило опять?       — Заблудился ненадолго, там, — он неопределённо бросив рукой обратно, прошелестел парень, — не смог отказать одному брошенному котёнку в компании. Такой милашка.       Минги тоже там заблудился, где-то в своей стороне, куда показал Ветер. Расфокусировав взгляд, снова сбившись с мысли, он вдруг заметил, как на него задумчиво смотрит Рина. Она все время бросает на него эти взгляды. «Она уже давно всё знает», так ему казалось. Рина наверняка знает, что он просто оболочка без души.       Завечерело стремительно. Или завечерел Минги. У него такое бывало часто — и это одна из немногих повторяющихся вещей в его жизни. Все просто возвращается туда, откуда началось — к Ничему.