le monde est grand

Встреча 1:

Мир огромен, и я боюсь, что его бескрайнее небо раздавит меня

      Минги правда хотел прийти в этот бар. Ему очень нравилась эта идея, когда он натягивал свои единственные выгулочные штаны, а Рина укладывала его волосы ёжиком и застегивала на нём свои тяжелые металлические браслеты и подвески. Она привычно гладила его плечи, стараясь их опустить и расслабить. Девушка казалась Минги сиделкой, проходящей практику ухода за больным, или хозяйкой чернеющей золотой рыбки, которая непрестанно бьётся в стекло. Она была его странным постоянством, на которое он не мог повлиять, и которое принимал со стыдом и благодарностью.       — Ты проснулся? — спрашивала она каждый день, целуя его веки.       — Еще нет, — отвечал он, потому что пауза его жизни всё никак не отжималась.       Рина часто с ним ссорилась, одиноко билась в ворота без вратаря, пока Минги летал в своих грозовых облаках. Она кричала или шептала, в зависимости от своих сил, была равнодушной или опекающей, предлагала варианты помощи, искала специалистов или хотя бы новых друзей, делала всё, но всё не то — так казалось Минги. Постепенно сдавшись, она превратилась из девушки скорее в заботливую старшую сестру, сопровождающую его днями и убаюкивающую по ночам, всё более смело отдающую предпочтение собственной жизни. Минги уважал это, думая, что Рина могла бы продержаться и того меньше, но всё же она возвращалась снова и снова.       Но вот его наконец бросили. Минги плёлся за девушкой по пустым городским улицам, но Рина вдруг неудачно встала на каблук, выругалась, обернулась на него и завела разговор аккуратно, но очень устало. «У нас нет будущего» и «я старалась, я так хотела», потом «я не могу конкурировать с твоими навязчивыми мыслями», «ты там, там и там, а я нет», вдруг «твои родители бы…» и «я всё равно буду приглядывать за тобой».       Слова бурлили в голове кипящим маслом, пока Рина прощально обнимала его и разворачивалась к отелю. Теперь он ругал себя прошлого — он вообще любил переругироваться с разными временными версиями себя: «тебе надо было сделать вот это», или «эй, ты, если ты не помоешь завтра эту чёртову тарелку и свою поганую рожу…».       Уже морально приготовившись к походу в бар, он бездумно добрёл в него, размышляя, что следовало бы относиться к Рине лучше. Возможно, она бы осталась и просто приглядывала за ним? Возможно, она бы и дальше клала руку на его голову, слегка замедляя неугомонные мысли, а еще продолжала бы готовить ему те мясные рулетики…       Однако ей давно нужно было перестать пытаться ради него, давно стоило вернуться к своей жизни, снова делать свои риновы дела, отправиться на ту стажировку в Японию или найти настоящего парня, не такого искусственного, как Минги. Он надеялся, что она будет звонить ему иногда, но также он хотел бы не знать, как она теперь живёт без него.       Не понимая, может ли он вернуться ночевать в их отель, Сон решил действовать по обстоятельствам и начать с алкоголя. Ему не стоило пить крепкое, особенно в общественных местах, Рина всегда ругала за это, но сегодня приходилось принимать решения самостоятельно, а Минги уже давно был в этом не очень хорош.              Бар был не таким, каким он представлялся воодушевлённому во время сборов Минги, и это сбивало с толку. Перекатывая бокал в руке, он надеялся услышать звон льда друг об друга, но слышал только назойливую шумную музыку и перекрикивающихся людей. Было душно, звонко и ярко, снаружи всё давило внутрь, путая его. Звуки и удары музыки ритмично толкали его, смущая и терзая. Под его столом что-то разлилось, и ботинки прилипали к полу, а в нос била барная вонь.       Он начал видеть вспышками. Шот, шот, неловкие танцы с официантом (возможно, официант был не в курсе), попытка знакомства с барменом, вот споткнулся о стул, добавил грязи липкой плитке под ногами и даже после попытался убрать за собой.       Хотелось курить страшно, но место казалось клеткой — он не видел ни одной двери. Он казался себе Флэшем, который застрял в пространстве и времени, потерянный и мечущийся, неспособный найти дорогу домой. Раньше ему очень нравились комиксы.       В какой-то момент он обнаружил себя покачивающимся на стуле, считающим ногтем царапинки на деревянном столе. Он застыл, когда чужая рука начала собирать рассыпавшиеся орешки, касаясь его пальцев.       — Вот так. Это всего лишь я, — буднично сказал парень, смахивая в ладонь скорлупки.       — Но я тебя не знаю, — Минги был похож на ребёнка, с которым собирался заговорить опасный взрослый.       — Может, пока что и нет, — На него смотрел парень, и ему казалось, что он уже видел его, много раз, в темноте своих метаний, когда тот его оттуда звал. — Я Чон Юнхо.       И этот Чон, изучая скорбное лицо Минги, словно был расстроен, что тот его не узнал. Он говорил так, будто они когда-то уже успели прожить вместе жизнь, но Мину опять забыли всё рассказать.       Незнакомец всё болтал и болтал, гипнотизируя Минги настолько, что тот даже иногда отвечал ему. Юнхо говорил уверенно, неторопливо, не отводя взгляд, в котором было легко затеряться.       — Юно… — Он, задумавшись, произнес имя на выдохе, — Может, ты видел здесь какую-нибудь дверь?       Юнхо усмехнулся. Встал, поправив снова съехавший галстук. Потянулся руками в его сторону, но в итоге только завёл растрепавшуюся челку назад и толкнулся локтем, показывая дорогу. Почему Минги подумал «снова»?       Путь лежал через плотную толпу, и Юнхо, разрезая её худыми плечами, казался ледоколом, прорубающим масляную пелену, душащую Минги весь вечер. Его тянули за запястье, ведя к волшебной двери, которую было не найти в одиночестве.       — Вот та-ак, сюда, — Чон тормозит резко, словно не привык останавливаться, делает полупьяный широкий разворот и утыкается в Мина. Они стоят совсем близко, носы почти соприкасаются. — Сюда, — повторяет шёпотом Юнхо и вдруг улыбается смущённо и широко, но Минги слышит, слышит так, будто сам говорит его губами.       — Спасибо, — хрипит Сон, намертво врастая в землю. — Ты не пойдешь со мной? Я имею в виду… Тебе не надо. Спасибо, что проводил. Там уже прохладно, а на тебе одна рубашка. Я…       Уйди, уйди, уйди, ну или реши остаться, чего тебе стоит?       Юнхо лишь ухмыляется и открывает дверь. Поднимает бровь, ждёт, что Минги выйдет первым, выталкивает его и выходит следом, закрывая за собой.       Барного гула больше нет. Сначала Мину показалось, что он попал в Нигде — он часто там бывал, наедине с собой. Но по телу пробежали мурашки ночной октябрьской прохлады, отрезвляя, и пространство начинало складываться вокруг, как пазл.       Минги вдруг увидел всё.       Вот забил мелкий дождь: капли, разбиваясь о землю, закончили в ней свой полёт навсегда; вот в лужах растекся свет фонарей, расползся дальше, как плющ, по стенам и крышам, обвил его ноги и заслепил в глаза.       Минги уже давно был просто эскизом себя прошлого: тусклым, прозрачным и недоработанным, поэтому он знал — можно потянуть к лампам ладони, чтобы посмотреть сквозь них. Но в руках появилась ужасная тяжесть: опустив взгляд, он понял, что всё это время до белёсых костяшек сжимал бокал и пачку сигарет с зажигалкой. А Риновы браслеты теперь стали оковами, царапающими кожу и тянущими на пол.       «Какой я нелепый», — думает Сон, а вслух:       — Да блять, я сейчас с ума сойду. Всё вообще не так. Я сейчас прям тут сдохну, — допивает залпом, закуривает, не замечая, как это Юнхо забирает бокал, как это он аккуратно кладёт ему сигарету между губ и поджигает, защищая ладонями огонь. — Ладно, я всё-таки на людях. Ох, как там было, Рина, блин, — Минги стучит себя по голове, чуть не поджигая случайно волосы, замечает наконец Юнхо рядом-рядом. — О. Мне нужна стена, опора. Может, прямо на пол лечь? Я пошёл.       Он делает шаг, не замечает, как чешет запястья под украшениями, не видит, как Чон захвачен и загипнотизирован этим сольным шоу. Словно очарованный грядущим приключением и показом в первом ряду, он хватал каждый его рваный вдох. Это была лучшая игра из всех.       — Дай-ка мне руку, — говорит Юнхо, освобождая Минги от тянущих уз. Он гладит чужую кожу, поддевая застёжки и рисуя пальцами поверх покрасневших от металла полос. Под ними есть отпечатки старее, но сейчас это не столь важно. Важно, что у Юнхо пальцы тонкие, немного шершавые и хрупкие, как мучные палочки. Наверное, они и сладкие, как сахар.       Минги что-то бубнит в ответ, слабо вырываясь, но Юнхо не реагирует: — Это будет обмен, но, возможно, не совсем честный, — Он хихикает от собственной шутки, прячет в карманах присвоенные блестяшки, явно довольный добычей, и одним движением стягивает со своей шеи длинный кожаный шнурок, — Ты у меня попроси потом обязательно чего-нибудь ещё.       Минги отрешенно моргает, на секунду отвлекаясь, и уже в следующий момент ловит неотрывный взгляд Юнхо глаза в глаза, пока тот медленно начинает обматывать его запястье, плотно прислоняя искусственную кожу к настоящей, словно перевязывая его раны.       Они смотрят друг на друга, и если Юнхо пристальный, то Минги — мечущийся, неожиданно любопытный. Он следит, как Чон поджимает сухие губы, но быстро бросает попытку посчитать трещинки на них; изучает его лицо, лишенное каких-либо отметин; и очень хочет поправить опять выпавшую на лоб прядь. Юнхо был будто неприступным белоснежным листом, с удовольствием оставляющий следы на других, и Минги хочется знать:       — Почему ты вообще…       Юнхо не отвечает. Массирует большим пальцем его ладонь, успокаивая, пробирается дальше, к ямке между мышцами. Обхватывает запястье: они теперь пульс к пульсу, кожа к коже, и их вены начинают пульсировать друг в друга. Он осторожно толкается вперед, ведя Минги к стене, а свободной рукой доматывает ремешёк вокруг них обоих, соединяя их.       — Я тебя всего повяжу, если позволишь. Я уже начал. И мне так нравится.       Прямо сейчас Юнхо забирается в пространство Минги, а его вдруг чужое привлекает тоже. Ветер словно пытается войти через высокое окно, разбегаясь и прыгая, перекатываясь и смешно впадая внутрь. И оконное защитное стекло (дверей у него давно нет, и сам он не выходит), казавшееся Минги плотным и крепким, оказывается просто занавеской, в которой Чон лишь недолго и недовольно путается. Возможно, когда ему вскоре надоест, он выломает выход прямо в несущей стене.       С решениями, принятыми за него, Сон привык смиряться. Он был ласковым и податливым, Рина хорошо его обучила, но за этим всегда скрывалась накопившаяся, несформулированная и невысказанная страсть и мука.       Минги подумал, что он мог бы развернуться и прислониться щекой к холодному камню, а вместо этого безвольно утыкается лбом в чужое плечо. Плевать, плевать, их всё равно не существует: он сам — всего лишь грязный исписанный черновик без цели, а человек напротив — неосязаемый Ветер, на время ставший ураганной башней, затянувшей Минги. Но буря — это путь, а не место.       Однако он не боится разрушений, ведь ему теперь нечего терять.       Его грустная улыбка теряется в шее Юнхо, когда он прислоняется к ней губами, борясь с тем, чтобы не укусить. Он удивлён своей решительностью, обнаруживая, что тянется свободной рукой сжать его затылок. Поглаживает, притянув к себе. Обнимает.       Подтянув к себе вторую руку, бережно зажав зубами край кожаного шнурка, разматывает его, освобождаясь, и лезет ей под рубашку Юнхо, скользя по животу. Тот ойкает от холодных касаний, но не отталкивает, а кладет свою ладонь поверх и ведёт сам. Чон всегда тянется к хнычущим котятам, даже если они грязные, мокрые и замерзшие. И, обычно смелый и подавляющий, теперь и он — мягкий и послушный.       Это временно, это хорошо, и Сон всё чувствует. Кажется, его тело равномерно принадлежит и себе, и ему. А ведь он никогда не чувствовал себя ни своим, ни чужим.       Маленькие иголочки впиваются в кожу Минги, когда Юнхо обнимает ладонями его шею и приваливается к нему торсом. Они дышат друг в друга, обмениваясь влажным воздухом, но Юнхо всё никак не может заткнуться:       — …Ты не слушаешь, да? — он медленно, с гипнотической ленью описывает губами дугу по челюсти Минги. — Музыка здесь такая глупая, но мне сегодня всё почему-то жутко нравится.       Минги, конечно, ни слова не разбирает, все мысли смыла морская вода и выдул нескончаемый шёпот Ветра. А Чон справляется с весельем и один: изучает его почти по-медицински, водит пальцами по узлам мышц, считает выступающие кости, слушает губами пульс на шее. Он как картограф, первооткрыватель, диггер, который наслаждается своей ролью укротителя.              Всё это плотно заземляет Минги в его новой временной Вселенной, и он скучает по этому уже сейчас. Как это неправильно, непривычно и опасно — тосковать по существующему, настоящему, а не потерянному и прошлому, как он привык.              Когда Юнхо, наконец, добирается до чужих губ, это кажется случайностью. Тот словно не может определиться с будущим рисунком, с оттенками и плотностью мазков: целуя Минги, напрочь растворяя его волю, он сразу же стирает языком и пальцами все следы, повторяя и повторяя заново. И Минги может существовать, только пока Юнхо продолжает, пока тот довольно хнычет, переминается с ноги на ногу от неудобства, и прислоняется всё сильнее, вбивая Сона в стену, словно не понимая, почему не может забрать максимум возможного.       Они отвлекаются, когда резко распахнутая металлическая дверь бьёт по стене. Улица быстро подхватывает и разносит барные звуки и запахи: крики, смех, звон, музыка — всё смешивается в оглушающий удар, неловко подкашивающий колени. В проёме, словно проводник между двумя мирами, стоит захмелевший парень с бутылкой в руке. Его лицо расплывается в самодовольной улыбке:       — Эй, ты, Юнхо-я, где тебя носит? Опять занимаешься благотворительностью? Сонми заскучала, ищет тебя, не заставляй её ждать, паршивец. Пиво уже принесли.       Юнхо каменеет, до сих пор сжимая в кулаках чужую рубашку. Взгляд, еще секунду назад расфокусированный и блаженный, холодеет:       — Друг, — растрёпанный, раскрасневшийся, он раздраженно шипит на пришедшего. — Я сказал довольно чётко, что буду занят.       И Минги вдруг понимает. Юнхо не защищает их общее пространство. Это раздражение игрока, пойманного на блефе. Такой отзывчивый на незнакомые касания, он вдруг понимает всю свою глупость, выставленную на свет.       «Что я здесь делаю?»       Чон словно запоздало вспоминает, что был не один. Но возвращая растерявшееся внимание, понимает, что того разомлевшего Минги рядом нет. Перед ним бетонная стена без единого окна, смотрящая с безразличием. Игра, которая должна была закончится быстрой партией, вдруг усложнилась.       Сон отталкивается от стены, поднимает с асфальта пачку сигарет Юнхо, которую тот выронил. Его движения медленные, почти торжественные, он разгадал загадку.       «Так он тоже знал. Все вокруг знают».       Все хотели наполнить его разбитый пустой кувшин своими смыслами. Юнхо, значит, тоже увидел, что внутри него вакуум. Увидел, что он мог бы быть покорным и гибким, как пластилин, если его разогреть в живых руках.       «Обидно. Я почему-то подумал…»       Минги ведь не стремился обрасти самоценностью, которую он, как ему думалось, не заслуживает. Он не стремился быть особенным, был фоном, мусором, с которым неинтересно играть. Завоевывать нечего. Так почему не отстанут уже? Неожиданная обида кольнула живот: старое забытое чувство, которое скоро снова исчезнет. Но ему вдруг очень захотелось принять решение самому, впервые за долгое время:       — Иди, — «Ты дурак. Идиот. Я дурак-идиот еще больше».       Он машинально расставляет сигареты внутри мятой пачки, а потом кладёт её на крышку мусорного бака. Поправляет, чтобы легла ровнее. Чуть приминает её раздражённо. И, не оборачиваясь, делает шаг дальше от бара, в темноту — он очень пытается сказать самому себе, что скучал по ней.