le monde est grand

Мир огромен, и я не могу в нем найти себя, как же ты все время находишь меня?

      — Что вам нравится? — спрашивает врач опять.       Мне нравится смотреть в окно прямо сейчас и воображать в голове, как почки на деревьях набухают, превращаются в бабочек с крыльями-лепестками и улетают изучать мир. Они могут сделать это вместо меня. Пока я остаюсь здесь и наблюдаю за ними.       — Что? Что вы сказали? Я задумался. Я был не здесь. Я был бабочкой. Вы понимаете?       Но когда-нибудь Минги разберётся. Он определенно вспомнит, что ему нравилось раньше, и выберет, что ему будет нравится впредь.       Прошло почти полгода, у него началась весна. На самом деле, не только у него, конечно, у всех, но пока Минги был сосредоточен только на себе. Больше ведь было не на ком. Ещё в октябре все покинули остров, не забрав его с собой. Ему некуда было ехать, и он, потеряв последнюю опору в виде Рины, решил поискать её сам, там, куда она его привела на прощание.       Зима была такой сложной и долгой, одинокой среди этих строгих черных гор. Она могла бы быть сложнее и дольше, если бы той же осенью один господин не подобрал его прямо у моря. Он, кажется, даже больше самого Минги понимал, что тот мог бы сделать, если бы и дальше слушал крики ветра и волн, разбивающихся о неприступный камень. Наверное, некоторые люди всегда так заводят себе друзей и помощников, как сделал это господин Ким Хонджун: как брошенного питомца, он отволок Минги к себе домой и оставил там.       — Будешь здесь спать и есть, — сказал господин Ким. — Послезавтра начнешь работать. У меня кафешка тут, у воды. Туристы заходят, им нравится это место. Ты мне очень пригодишься. Кто знает, может, и я тебе? Всё пройдет.       Будучи забитым щенком без хозяев (и денег), Сон немного оскалился, но счёл любое сопротивление неразумным и остался.       Сначала дни плыли в беспамятстве. Потом физический труд начал вытягивать пустоты, заполняя их болью. Болело тело, после начала мучаться и метаться душа, вырывающаяся из клетки. Минги делал всё: убирался, возился с поставками, методично расставлял бутылочки, приправы, соусы, возил тележки, научился водить грузовой велосипед.       Хонджун каждый день учил его игре, и она называлась «делай, что можешь, прибавляя по чуть-чуть». Возможно, господин Ким просто хотел бездельничать, свалив всю работу на никому ненужного бродяжку. Он был старше Минги всего на десять лет, но казался стариком, которому нравилось вести себя так, будто он в своей жизни ни дня не работал.       И всё же иногда Ким Хонджун был до ужаса раздражительным мужчиной, особенно когда его без конца донимал хозяин соседнего кафе — Пак Сонхва.             Неспособный уловить внимание Минги, чтобы от души пожаловаться тому на конкурента, начальник начал таскать его с собой рыбачить. Потом — в походы. Господин Ким усердно искал крючок, который можно было бы поддеть, чтобы выловить из Минги весь мусор. Идея с врачом была его, еще одна навязанная работа. Еще одна игра.       Минги нравилась мысль, что он пошёл лечиться ради разнообразия. Он не помнит, чтобы вообще использовал это слово раньше. Но в ночь, когда Сон стоял на том обрыве, пытаясь высмотреть что-то в неспокойной, как он сам, воде, когда мрачные скалы словно облокачивались на его ослабевшие хрупкие плечи, словно он сам Сизиф, он подумал (или, может, это потом за него додумал Хонджун), что, так или иначе, есть жизнь, которую нужно прожить. И принимать такие решения ничего не стоит: можно решать искать себя, а потом снова терять. Начинать и бросать. И Минги постоянно это делал.       Оболочка между ним и миром спала первой. Это было мучительно и страшно. Словно он боролся со смертью на больничном столе, но анестезия закончилась раньше. Вернулось всё, словно и не было этих лет. Минги был на дне колодца, и его стремительно затапливало, а ему приходилось экстренно учиться плавать.       Но Минги выбрал эту боль. Это решение, которое он смог принять сам. После того, как Сон положил чужую пачку сигарет в переулке, после того, как смог не обернуться и не спросить, можно ли ему остаться, Минги понял, что он способен на это. Возможно, когда-нибудь он станет способным поцеловать еще кого-нибудь у стены… или даже выбрать себе человека. Необязательно Его.       Потом дни стали просто идти. Но ночи всё ещё тянулись медленно, липко, горько. Пока светило солнце, Минги смеялся над тем собой, который возвращался по вечерам. У него появилось расписание. Господин Ким купил ему доску, на которой можно писать, и рисовал там рожицы. А Минги выводил: 7:00 — подъем 7:30 — душ, дневник, завтрак (под магнитиком рецепт от господина Кима) 8:00 — таблетки (пропустил) 9:00-18:00 — работа в кафе господина Кима, не забыть обед 18:00 — ужин с господином Кимом 18:30 — таблетки 19:00 — прогулка с господином Кимом до моря 21:00 — сон 22:00 — точно сон 23:00 — точно-точно сон 00:00 — прогулка с собой вокруг дома 02:00 — заснул (господин Ким, да ты просто красавчик! — подпись господина Кима)       Он смог принять график. Поймать эмоцию, чтобы записать её. Приготовить завтрак, чтобы была еда. Поесть, чтобы выпить таблетку. Выпить таблетку, чтобы пережить ночь. Вчера получилось. Сегодня пропустил.       Надо ли себя наказать?       — Нет.       — Кто ты? — Минги был снова не здесь.       — Босс твой, дурак ты. Хватит распугивать моих гостей. Мне врач передал эти твои упражнения. Пять предметов, поехали, — Хонджун был терпеливым, словно приучал к дому приютского пса.       — Я…       — Ну давай. Это чашка, это ложка, это кошка. Минги, а у нас была эта кошка? А, это вообще кот. Неважно, назовём его Уён, он кажется дружелюбным. Это его нос, а это хвост.       — А мы оставим кота?       — На, выпей воды. Он будет спать с тобой, конечно.       Что это за эмоция? Нужно её запомнить. Как она называется?       Надежда?       Врач прописал ему работу и физический труд — и Минги не прогуливает. Общается с местными детишками и постоянно забывает список поручений. Хонджун даёт ему и ребятне уроки кулинарии: навыки выживания во взрослом мире у них сейчас примерно одинаковые. А ещё у Минги есть личный проект: загорелый от постоянного уличного труда, он обустраивает себе шалаш во дворе. Мин ночует в нём, замерзая, когда кажется, что ему нигде нет места. Он воет в своём домике прямо в землю, пока не осипнет, или бежит к чёрным рифам, забирается в воду по плечи, погружается с головой и кричит на рыб. Они уже привыкли. И вечно путается в водорослях. Но тонуть больше не хочет, поэтому рвёт их злобно, накручивая на запястье, пытаясь скрыть уже выгоревший кожаный шнурок. Минги просто не смог его снять. Еще ему нравится собирать моллюсков, хотя ему их очень жаль.       Однажды Юнхо появляется сам. Подавленный, утомлённый, он бродил, невесомый, как и тогда, по траве и рифам, выглядывая что-то в воде. Минги узнаёт его по спине. Они уже встречались, понимает тот, и не один раз. На свадьбе.       Воспоминания не накрывают, но проносятся мимо калейдоскопом наложенных друг на друга картинок, смазанные и рваные. Было что-то еще. Они говорили и танцевали. Мин помнит чужие (или уже не чужие?) ладони на талии, ведущие, знающие, убаюкивающие. Чон Юнхо что-то шептал и хихикал в ухо. Но что? Должен ли он спросить прямо?       Минги долго следует за ним, провожает, как неупокоенный призрак, как тень, не умеющая издавать звуки. А Ветер нервно юлит по деревянным тропинкам, и Сон упускает момент, когда тот резко останавливается и бросается к нему.              — Ты! Это ведь ты?       Кажется, он просто всегда приходит сам. Наверное, Минги может научиться, а потом и принять миллион решений, но настоящий выбор — это то, что властно только Юнхо. И он выбрал вернуться, чтобы причинить боль или счастье, как тому заблагорассудится.

***

      Они сидели на черных камнях, наблюдая, как волны отчаянно бьются о базальт. Минги часто чувствовал себя морем, которому понадобятся десятилетия, чтобы сточить свою броню.       — Я тебя искал тогда.       Юнхо почему-то кажется более тонким и ломким, когда говорит это. Может, ему тоже есть с чем побороться внутри? Но он такой красивый и худой, где же в нём помещается боль?              — А. — Минги старается не смотреть на него, но ветер играет с листвой позади и с водой под ногами. Он, кажется, везде, даже в его лёгких. Сон им дышит, и не знает, хватит ли ему этого, чтобы не задохнуться. Этот мир никогда не принадлежал Сону, но он знает, кому мог бы. Ему стало завидно. Минги завидовал миру, который принадлежит Юнхо. — Я тебя немного помню. Думал, что мы виделись однажды, но было и до этого.       — Я рад это слышать. Посмотри на себя, загорелый и сильный. У тебя совсем другие руки, стал таким крепким. Теперь сможешь меня поколотить, — Юнхо усмехается, и кажется, будто он хвалит быстро повзрослевшего ребёнка. — Так где же ты был?       «Он и так знает. Знает ведь, даже если я ему не расскажу. Значит можно сказать?»       — У меня теперь есть работа. На одного чудака, он меня к себе взял просто так, будто каждый день это делает, — Минги вздыхает крепко и рвано, думает зачем рассказывать всё так сразу-то, блин, ну ладно уж. — Я у него живу, работаю в его кафе. К врачу… И ещё кот… Хотя нет.       Запинается. Нет, всё сразу нельзя. Да и потом тоже нельзя. Кто так делает? Да и какое ему вдруг дело? Стоп, нет, правда, да какое?       — Так что там?              Юнхо на него даже не смотрит. Он кажется немного измученным, слегка несчастным, разочарованным. Будто, размышляя и трудясь над чем-то долго-долго, добиваясь изо всех сил, у него в итоге не хватило сил обрадоваться победе. Минги почти видел себя в Зазеркалье. Они такие разные, и боль у них разная, непонятная другому. Почему же его присутствие так смущало и утешало?       — В общем, рыбу ловим и всё такое. В походы меня таскает. Думаю, просто никто не хочет возиться с Кимом. Что ж, удачно ему попался такой нерешительный человек.       Минги замолчал, начав слышать собственное сердце. Поговорить с кем-то было пугающе, но захватывающе. Словно получить немного внимания от кого-то, кто не был его начальником или врачом, немного повышало его значимость в этом мире.       Юнхо дёргается, словно вспомнил что-то очень важное:       — А когда ты скажешь мне, как тебя зовут? Возможно, я мог бы в следующий раз быстрее…       — О, краб.       Минги не избегал ответа. Просто не считал вопросы о себе столь важными, что они могли бы перекрыть его дурацкие мелкие развлечения.       — Кажется, у него нет ножки, вот бедняга. А бежит всё равно так быстро... У него твои глаза. — Минги глупо тычет в уползающего крабика, когда Юнхо хватает его за запястье, узнавая на нём свою вещь.       — Ты не снял? Почему?       Он дёргает руку со шнурком на себя, чуть не сваливаясь с камней. Бормочет извинения, отряхивает их двоих. «Если он и так знает, могу ли я…»       Здесь ли он вообще? Почему приехал? Или и не уезжал? Не похоже на него. А откуда Минги вообще знает, что похоже? Хотя ему немного хотелось знать, какой Юнхо, что ему свойственно, и как с ним справляться. Но его здесь нет, потому что он везде сразу. Ветер видит всё, Ветер знает, что Минги никогда не справится с самим собой, видит слабость и клетку внутри, ведь ему не нужны двери или разрешение войти. Их миры не могли столкнуться, а значит Юнхо не за что держаться. Чего не скажешь о Минги, но ему свойственно хвататься за всё подряд. И пока Чон не исчез, можно просто…              — Я на нём сначала был повеситься готов. Не из-за тебя, конечно, просто это одно постороннее, что было. Потом браслет забрал Хонджун, он им перевязывал что-то у себя, но мне стало немного совестно, и я украл обратно. Этот шнурочек меня чаще всего бесит, вечно цепляется за всё, но я его обычно использую во время… во время плохих эпизодов, назову это так.       Минги раскинул руки и упал спиной на камни. Тёплые, забирающие весь свет: в них хотелось провалиться и падать, падать, падать.             Падать.       Но фокус внимания возвращается, когда на руку давит тяжесть чужой головы. Юнхо вдруг лёг тоже и прислонился ухом к его венам, словно хотел слушать пульс вместо слов, и посмотрел исподлобья на чужие скулы и двигающийся кадык. Он был похож на Уёна, который любил тыкаться своим кошачьим лбом в ладонь.       — Ты стал совсем другим. Расскажи мне про всё, мне никогда не хотелось задержаться где-то так, как сейчас. Мне тоже нужно научиться справляться. Успокой меня. Пожалуйста.       Минги захотелось повернуться к нему, соприкоснуться носами или сжать лежащую руку, чтобы погладить его затылок. Он мог бы сделать всё, чего боялся, но к чему готовился все эти месяцы, мог бы сделать выбор. Он чувствовал призрачную уверенность. Может, когда-нибудь?       «Всё, что я делаю, лишь несчастная капля в море, док, каждый день тяжелее предыдущего»       Если раньше была пропасть в голове, то теперь она перекочевала в душу. Вместо отключения от реальности пришла настоящая, обжигающая боль. Борьба за каждый час в сознании, которую Минги выбрал и терпел. Решение с бесконечными метаниями и сомнениями. Шум в голове, паника, тремор. Слёзы, теперь нашедшие направление и смысл.       Достаточно ли у него времени, чтобы восстановиться? Успеет ли он еще ощутить счастье, или жизнь закончится на его пороге, оставив только сожаления? Сможет ли он выдержать другую жизнь, когда доберётся до неё?       «Минги, но что есть море, если не множество капель?»       — Сон Минги. Это моё имя.       — Ещё, пожалуйста.       — Я себя потерял когда-то, и у меня кроме имени ничего нет. Я пока ещё пытаюсь отыскать. Док говорит, что мир большой, и я найду всё, что мне требуется.       — Например?       — Мне нравится… ходить. Гулять.       — С этим Хонджуном?       — Да, да, он почти всегда где-то рядом.              Юнхо ёрзает головой, недовольно вжимаясь. Начинает выводить на Соновой руке пальцами бесконечности и кружочки.       — Что ещё?       — Я очень устал.       Юнхо перекатывается на спину, укладываясь затылком на запястье Минги. Тянется ладонью к его волосам и начинает перебирать. Ищет что-то туманным взглядом в небе с минуту.       — Я тоже.       — Вряд ли я смогу тебе помочь, — Минги был уверен на сто процентов. Готовый впитать любую боль, думая, что вместит всё в себя, он знал, что люди всё-таки так не умеют. А что можно предложить кроме своего бесконечного терпения и смирения?       — Давай я заберу твою боль, а ты — мою, — беззаботно предлагает Юнхо.       Минги почему-то не удивляется. Надо ли ему просто подчиниться? Глаза начинают сами собой закрываться. Он не привык так много думать о других, как думает о Юнхо.       — Я больше не могу говорить, всё, выключаюсь. Не давай мне заснуть, пожалуйста, мне скоро надо идти закрывать кухню. Этот старикан меня поколотит.       — Да, давай просто немного отдохнём, Мин. Сон Минги. Как я рад, ты даже не представляешь. Минги…       Горькая нежность разрывает сердце, забивается внутрь и захлёбывается кровью, льющейся из незалеченных ран. Сосредоточенный лишь на себе, Минги никогда не пытался понять кого-то ещё. Загадочные, опасные, но притягательные люди. Способен ли он справиться с возложенной в его руки чужой жизнью, когда не может даже со своей?       Юнхо его гладит, баюкает, поправляет сбившиеся пряди, пытается ослабить мёртвый узел на шнурке с запястья, а ещё почему-то мочит слезами его футболку. Неугомонный, стихийный, забавный — так размышляет Сон, не желая подниматься, чтобы следовать расписанию.       Они шли к кафе молча, будто ходят так каждый день. Юнхо, зарёванный, измотанный, но немного обновлённый, разглядывал остров, а Минги — тоже уставший, но тяжесть в сердце и теле приятная, полезная, ему явно было над чем поплакать рыбам ночью. Задумавшись, он обнаруживает себя под фонарями, окружённый собственными тенями.       — Что такое, Минги?       — Как ты находишь меня, если я не способен отыскать собственную тень? Почему их так много, Юнхо?       Чон хмурится, протягивая к нему руки и выталкивает из круга света, занимая его место.       — Я буду твоей тенью. Хочешь?       Минги вдруг прыскает и улыбается уголками губ. Глупый ответ быстро успокаивает его. Ему любопытно, когда Юнхо наиграется. Хотел бы и он говорить так открыто любую ерунду. Ему стоит еще многому научиться.       Подходя к дому, он думает, что мог бы начать тренироваться уже сейчас, поэтому спрашивает:       — Тебе есть, где остаться на ночь?