Наши страдания 2

Ночь накрыла двор синим атласом, а бассейн подрагивал, как жидкое стекло, разрезаемое тенями. Миги стоял у края, и его отражение в воде казалось чужим — бледным, размытым, с глазами, в которых утонуло слишком много недосказанных слов. Вишнёвый пирог остался на столе, и его запах всё ещё преследовал Миги, липкий, сладкий, как та ложь, которую он сам себе рассказывал каждый день: «Я в порядке». Красноволосый Какэру хлопнул себя по животу, откинувшись на спинку стула, и его смех разрезал кухонную тишину. Шу подколол друга, и их голоса слились в привычную какофонию дружеской болтовни. Кёко, с её карамельными волосами и улыбкой, способной растопить даже лёд в самом чёрством сердце, поставила пирог на стол. Вишни на нём блестели, как рубины, как капли крови, застывшие в тесте. — Налетайте! — её голос звенел колокольчиком. Все потянулись к угощению. Захрустели вилки, зазвучали одобрительные вздохи. Чавканье, смех, звон тарелок — симфония сытости и счастья. Все, кроме одного. Миги смотрел на пирог, и его желудок сжимался в тугой узел. Каждый вздох давался с трудом, будто лёгкие обложили ватой, а сердце колотилось где-то в горле, пульсируя в такт уходящим секундам. Он чувствовал, как зубы начинают дрожать — мелкая, противная дрожь, которую невозможно контролировать, как нервный тик перед грозой. — Миги, ты почему не ешь? — голос Акиямы прозвучал откуда-то издалека, сквозь толщу воды. Он не слышал. Его взгляд был приклеен к пирогу. К этим вишням. К этому алу, который когда-то был их с Дали любимым цветом. Они вдвоём могли съесть целый пирог за раз, сидя на полу в гостиной, перемазанные кремом до ушей, смеясь до икоты. Тогда Дали был рядом. Тогда мир был цельным. — Миги, тебе что, вишнёвый пирог не нравится? — спросила Реми, и её голос пробил брешь в его оцепенении. Он встал. Стул с противным скрежетом отъехал назад. Миги не сказал ни слова — просто развернулся и пошёл, чувствуя на спине десятки взглядов, которые сверлили его позвоночник, как иглы. Он шёл через кухню, мимо удивлённых лиц, через гостиную, где на диване ещё валялись чьи-то куртки, и вышел через дверь во двор. Прохладный воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Бассейн. Вода в нём казалась чернильно-чёрной, лишь поверхность подрагивала от легкого ветерка. Миги остановился у самого края, глядя в эту чёрную гладь, и его отражение смотрело на него пустыми глазами. Глазами человека, который потерял своего близнеца. — Миги! Голос Эйджи ударил со спины, как набат. Старший брат вышел следом, его шаги были тяжёлыми, решительными. Миги не обернулся. Он смотрел на своё отражение и думал о том, что когда Дали ушёл, его лицо перестало быть правильным. Будто из мозаики вытащили центральный кусок, и теперь всё осыпалось, края не сходились, картинка распадалась. — Да что с твоим братом такое? Какая муха его укусила? — Тору Ишикава вышел следом, скрестив руки на груди. Его голос звучал раздражённо, но Миги не обижался. Он вообще почти ничего не чувствовал. Только пустоту, которая расширялась внутри, как чёрная дыра, пожирающая свет. — Не знаю, может, с ним что-то случилось? — мягкий голос Карен прозвучал как шелест листвы. Она вышла последней, её розовое платье колыхалось на ветру, а хвостики подпрыгивали при каждом шаге. Карен всегда беспокоилась за сводного брата, даже когда он этого не заслуживал. — Что не так с этим пирогом? На вкус ему не нравится? — удивилась Юки, выглядывая из-за плеча Реми. — Нет, дело не в этом. Это его любимый вишнёвый пирог, — ответил Эйджи, и его голос вдруг стал тише, мягче. — Они с Дали, с братом-близнецом, очень любили этот пирог. Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, как мокрое одеяло. Розоволосый Аканэ Янаги шёл по тропинке, и лес вокруг сжимался, как горло зверя, проглотившего слишком крупную добычу. Солнце уже клонилось к закату, и тени тянулись длинными пальцами, хватающими за щиколотки. Миги стоял у развилки, его светлые волосы горели в последних лучах, словно нимб над головой падшего ангела, но плечи были опущены — так сгибается стебель под тяжестью невыплаканных слёз. — Эй! — крикнул Аканэ, и голос его прозвучал слишком громко, разбив тишину, как стекло. Младший близнец вздрогнул, обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то — страх? Узнавание? Или просто отсвет уходящего солнца? — А… — выдохнул Миги, и этот выдох был похож на последний вздох бабочки, приколотой булавкой к картону. Аканэ приблизился, чувствуя, как земля пружинит под ногами, как будто она тоже дышит, тоже ждёт. Его пальцы зудели от желания прикоснуться, утешить, забрать эту боль себе, но он держал руки в карманах — клетка для хищника. — Скажи, птенчик, почему ты ушёл? — голос Аканэ обернулся шёлком, мёдом, тёплым молоком перед сном. Миги куснул нижнюю губу, и на мгновение Аканэ показалось, что он видит, как лопается кожица, как выступает капелька крови, алая, как те вишни, что они ели. — Просто… этот вишнёвый пирог — наш с братом любимый. Мы каждый день ели его. — Голос Миги дрожал, как струна, перетянутая до звона. — Дали любил, чтобы косточек было много, он выплёвывал их в салфетку и считал. Говорил, что если косточек чётное число — завтра будет удача. Аканэ почувствовал, как что-то сжалось в груди — ревность? Нет, глубже. Тоска по чему-то, чего у него никогда не было. Он шагнул ближе, и теперь между ними было не больше локтя. — Ах вот оно как, — мягко произнёс он. — Я понимаю, что тебе печально. Но ты приехал сюда отдыхать. В этом огромном доме, среди этой природы. Твой брат… он бы хотел, чтобы ты мучился? Миги поднял глаза — голубые, как ледниковое озеро, и такие же холодные на первый взгляд. Но Аканэ видел, что под этим льдом бурлит magma. Младший близнец кивнул, медленно, словно в трансе. — Ты прав, — прошептал он. — Наверное, ты прав. Поворот. Шаг в сторону дома. И тут Аканэ не выдержал. Его рука поднялась сама собой, пальцы потянулись к запястью Миги — тонкому, как птичья кость, белому, как фарфор. Он хотел просто коснуться, просто ощутить тепло, просто убедиться, что этот мальчик реален, а не сон, не галлюцинация, порождённая одиночеством. Но Миги замер. Он почувствовал — кожей, затылком, каждым нервом. Резко обернулся, и глаза его расширились. Не на Аканэ. На что-то за его спиной. На то, что стояло между деревьями, где тени сгустились до консистенции дёгтя. Рука Аканэ отдёрнулась, словно обожжённая. — Что такое? — спросил он, и в голосе впервые проскользнула стальная нотка. — Ничего, — выдохнул Миги, но его зрачки были расширены так, что радужка почти исчезла, два чёрных колодца, в которых тонул свет. Продолжение следует...