Наши страдания 2

Ночь накрыла тяжелым бархатным одеялом, полным стрекота цикад и шороха ветра в соснах. После изнурительного дня комната Миги стала крошечным мирком тишины, где каждая секунда звучала громче, чем хотелось бы. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и тот расплывался в темноте размытым пятном — как мысли о дне сегодняшнем, что кружили чайками в его голове. Этот Аканэ. Этот розоволосый мальчик с глазами, полными теплого света даже в самый хмурый день. Миги перевернулся на бок, сжимая подушку ребристыми пальцами. Как так вышло, что именно этот парень стал для него якорем? Среди гама голосов и волн эмоций — единственная неподвижная точка, куда можно пришвартоваться, когда корабль души начинает крениться. «Почему он? Почему он такой внимательный, заботливый, словно чувствует мой страх раньше, чем я сам его осознаю?» Странное чувство неловкости разливалось по телу Миги теплой волной — как будто в груди завелись бабочки, чьи крылья щекотали каждое нервное окончание. Он прикусил губу, не зная, что делать с этим странным ощущением, похожим на предвкушение перед прыжком в воду с высокого обрыва. Вдруг — скрип. Тонкий, высокий звук открывающейся двери рассек тишину, как первый всплеск воды перед штормом. Миги резко сел на кровати, сердце забилось о ребра, словно пойманная птица. — О, расслабься. Это я. Голос был мягким, шелковистым, с нотками пряной иронии. В проеме двери, подсвеченный слабым лунным светом, стоял Аканэ. Его розовые волосы отливали серебром, а улыбка на губах была ленивой, почти кошачьей. — Аканэ? — выдохнул Миги, грудь все еще ходила ходуном. — Что ты здесь делаешь? Почему ты не спишь? Розоволосый шагнул внутрь, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком. Он прошелся по комнате, пальцами касаясь спинки стула, словно играя на пианино, и остановился у кровати. — Ты боишься. Я чувствую. Вот и решил: может, хочешь, чтобы я был рядом? Эти слова упали в темноту, как тяжелые камни в тихую воду — круги пошли по всей комнате, по телу Миги, по его мыслям. Он молчал несколько секунд, ощущая на себе взгляд Аканэ — мягкий, но пронизывающий до костей. — Да… — слова шли с трудом, как кашель после долгого молчания. — Полежи со мной, пока я не усну. Аканэ улыбнулся, и в этой улыбке было что-то древнее, как первый поцелуй на заре времен, и тихое, как шепот ночного ветра. Он скинул тапочки и лег рядом, с боку, прижимаясь к спине Миги теплым телом. Рука сама собой легла на талию светловолосого, пальцы скользнули по ткани футболки, задерживаясь у тонкого края ребер. Дыхание Миги перехватило. Он чувствовал, как грудь Аканэ прижимается к его лопаткам, как сквозь одежду пульсирует чужое сердце — сильными, спокойными ударами. Запах: мятное мыло, чуть-чуть малины и чистого пота, разгоряченного тела — этот запах забивался в ноздри и кружил голову. «Что он делает? Что я делаю?» Миги прикрыл глаза, пытаясь успокоиться, синхронизировать дыхание с дыханием того, кто лежал рядом. Но это было все равно что пытаться запрячь дикого коня — каждый вдох Аканэ срывал ритм, заставляя Миги делать свои вдохи рваными, неровными. Розоволосый не спал — Миги чувствовал это. Чувствовал, как пальцы Аканэ рисуют на его боку невидимые круги, как дыхание парня становится чуть глубже, но потом снова берется под контроль, словно Аканэ борется с самим собой. «Он ждет. Чего он ждет? Момента?» Где-то вдали ухнула сова. Цикады замолкли на мгновение, словно и они затаили дыхание. — Аканэ… — шепнул Миги, его голос дрожал как струна, которую давно не трогали. Тишина. — М-м? — отозвался розоволосый, его губы почти касались затылка Миги, отправляя мурашки по всему позвоночнику. Пальцы Аканэ прекратили рисовать круги и вдруг сжали ткань на талии Миги — не больно, но уверенно, требовательно. Лунный свет залил комнату, обрисовывая два тела на кровати: одно — золотистое, податливое, как мед; другое — розовое и темное, напряженное как лук перед выстрелом. — Спи, — прошептал Аканэ, и в этом шепоте было столько скрытой теплоты, что легкие Миги обожгло огнем. Первый этаж утопал в полумраке, где каждый угол казался ловушкой, а каждая тень — хищником. Силуэт стоял возле лестницы, вцепившись пальцами в перила так, что костяшки побелели, словно мраморные шарики. Воздух дрожал от его дыхания — тяжёлого, как предгрозовое затишье. — Твою мать… — прошептал он, и слова вырвались наружу горькой желчью. Он знал, что розоволосый ублюдок уже забрался на второй этаж. Знал, что дверь в комнату светловолосого закроется, щёлкнет замком, и оттуда не донесётся ни звука, кроме довольного мурлыканья. А он останется здесь, внизу, сжигаемый ревностью, что ползла по венам кислотой. Парень двинулся вдоль стен, рассматривая интерьер этого проклятого дома. Фотографии в рамках, развешанные как трофеи, — на каждой улыбался тот самый светловолосый ангел, чьи волосы напоминали расплавленное золото. И этот ангел улыбался не ему. Никогда не ему. — Как же я ненавижу… — выдохнул парень, выхватывая нож. Лезвие сверкнуло в тусклом свете, когда он полоснул по первой фотографии. Стекло брызнуло осколками, словно слёзы, которые он никогда не позволял себе пролить. Следующий снимок пошёл лоскутами — бумага впитывала удары как кожу, разрывая счастливые лица на фрагменты. Третий, четвёртый, пятый — он кромсал их с остервенением голодного зверя, пока осколки не захрустели под подошвами, будто кости. И вдруг… Взгляд упал на комод. Там, небрежно брошенная, лежала чья-то одежда — футболка, пропитанная знакомым запахом. Парень замер, нож выпал из ослабевших пальцев, звякнув о паркет. — Миги… — голос сорвался на хрип. Это был запах младшего брата-близнеца. Тот самый сладковатый мускус, смешанный с нотками лавандового мыла и пота — запах, который он помнил с детства, когда они спали в одной кровати, переплетаясь телами. Запах, который сводил с ума. Светловолосый дрожащей рукой поднёс футболку к лицу, вдохнул глубоко, до головокружения, словно наркоман, поймавший дозу. Пальцы сжались на ткани, и он почувствовал, как кровь приливает к паху — горячая, требовательная, невыносимая. — Миги… — повторил он, уже не сдерживая стона. Расстегнул ширинку одним резким движением. Пальцы скользнули внутрь брюк, обхватили набухший член — твёрдый, пульсирующий, как второе сердце. Он закусил губу до крови, когда провёл по головке большим пальцем, смазывая выступившую смазку. Футболка брата оказалась прижата к лицу, он вдыхал этот проклятый запах, пока рука двигалась в ритме, который знал лучше любого танца. Вверх-вниз, вверх-вниз — кожа горела, дыхание срывалось на всхлипы. Сквозь пелену похоти он слышал, как на втором этаже скрипнула кровать. Звук, от которого член дёрнулся в руке, готовый взорваться. — Да, — выдохнул он, ускоряя темп. — Представляю, что ты здесь, что ты трогаешь меня… Он кончил без крика — только глухой стон, утопленный в футболке, и горячие струи, залившие пальцы. Тело содрогалось в мелкой дрожи, колени подкосились, и он сполз по стене на пол, всё ещё сжимая в руках одежду брата. Наверху кровать скрипнула снова — теперь ритмично, настойчиво. — Сука… — прошептал он, слизывая с губ сперму. — Я ещё вернусь. Но сейчас, сидя в лужице собственного семени среди осколков фотографий, он чувствовал только одно — эту грязную, липкую, сладкую ненависть к себе и к тем, кто был наверху. Воздух дрожал от переизбытка жизни — сосны шептались верхушками, будто старые сплетницы, передающие секреты ветру. Солнце, разбившись о листву миллионом золотых осколков, танцевало на траве вальс лихорадочного наслаждения. Акияма скользнул взглядом по фигуре Миги — та стояла у дома, как забытая статуя, высеченная из тишины и недосказанности. — Нет, ребята, вы идите. Я лучше останусь. Голос Миги прозвучал так, словно слова пробивались сквозь вату — глухо и отстранённо. Акияма кивнул, не став давить, чувствуя кожей: за этой фразой прячется нечто большее, чем простое желание побыть одному. Но он был не тем человеком, кто раздирает чужие раны без приглашения. Группа растворилась в лесной зелени — Карен уже хохотала над чем-то, показывая пальцем на белку, скачущую по ветвям. Марута шёл молча, втягивая носом запах хвои, будто пытался удержать это мгновение в лёгких навсегда. Кёко Хори щелкала затвором фотоаппарата — каждый кадр выхватывал кусочек реальности: Идзуми, прикусивший губу от смущения перед объективом, Юки, замершая в элегантном полуобороте, словно античная богиня, сошедшая с пьедестала, Тору, подбрасывающий в воздух пригоршню листьев, и Шу Мура, снявший очки и жмурящийся от солнца, как проснувшийся кот. — Стойте так! — крикнула Кёко, и камера запечатлела смесь неловкости и искренности, которая бывает только в те мгновения, когда никто не позирует. Эйджи неотрывно следил за братом. Между близнецами существует странная связь — нить, натянутая туже любой гитарной струны. Когда Миги страдает, Эйджи чувствует это кончиками пальцев, хотя тот молчит. — Миги, уверен, что с тобой всё в порядке? — брюнет поймал взгляд голубых глаз брата — те казались кусками неба, упавшего на землю и потерявшего свою бездонность. — Конечно. Просто я хочу немного подышать воздухом. Побыть один. Миги махнул рукой — жест получился лёгким, почти невесомым, будто отгонял невидимую пыль. Эйджи хотел возразить, но проглотил слова — они застряли в горле горькой косточкой. Иногда любовь означает отпустить, даже когда каждый нерв кричит «останься». Миги отошёл от дома, и лес сомкнулся за его спиной зелёной завесой. Шаги по мягкому ковру из иголок казались приглушёнными — земля принимала его бережно, как мать, уставшее дитя. Он остановился у старого дуба — корявого, покрытого мхом с северной стороны, похожего на старца, вросшего в землю мудростью своих корней. Пальцы Миги коснулись коры — шершавой, тёплой от солнца. Он вспомнил, как в детстве они с Эйджи бегали по этому лесу, и всё казалось проще: деревья были просто деревьями, а не хранителями чужих секретов. Где-то вдалеке раздался смех Аканэ Янаги — тот самый смех, который пробирал до мурашек, заставляя сердце то замирать, то биться в бешеном ритме. Аканэ шёл рядом с Юки, их плечи соприкасались при каждом шаге — легко, словно случайно, но Миги знал: случайностей не бывает. Аканэ Янаги — загадка, завернутая в чужую историю. Светловолосый красавчик, который постоянно ходит с розоволосым, и они шепчутся о чём-то своём, что-то делят, что-то прячут за смехом и жестами. «Их истории — лабиринты, куда меня не пускают», — подумал Миги, чувствуя, как внутри закипает чёрная жижа зависти. Он сел прямо на траву, не боясь испачкать одежду. Задрал голову к небу — оно было пронзительно-синим, цвета васильков и несбыточных надежд. Где-то высоко пела птица — её трель падала вниз серебряными монетками. — Почему я не могу быть как они? — прошептал Миги, и слова тут же украл ветер, понеся их к небесам бесполезной молитвой. Лес молчал. Он не давал ответов — только слушал, вбирая в себя боль, как губка вбирает воду. И в этой тишине, нарушаемой лишь дыханием земли, Миги почувствовал то, что так долго гнал от себя: он хочет быть частью их мира. Их тайн. Их ночей. Их губ. Сердце пропустило удар, когда он представил — неважно кого, лишь бы это пламя сожгло его дотла. Миги сжал в горсти траву — влажную, пахнущую прелью и жизнью. Земля под пальцами казалась единственной реальностью в этом мире грёз и несбыточных желаний. Где-то вдалеке хлопнула дверь — кто-то вышел из дома. Миги обернулся и увидел фигуру, силуэт на фоне солнца. Кто это? Тот, кто искал его? Или просто очередная тень, проходящая мимо? Он замер, ожидая, когда судьба сделает свой ход. Продолжение следует...