Наши страдания 2

Солнце пробивалось сквозь жалюзи, как золотые стрелы сквозь ребра скелета, чертя на деревянном полу полосатые раны света. Миги замер на кровати, пальцы так и застыли на молнии чемодана, не в силах её застегнуть — или расстегнуть, он сам уже не понимал. В груди что-то трепетало, как птица, которую держат за горло. Этот дом пах сыростью, старыми досками и свободой — такой острой, что у неё можно было порезаться. Он перевёл взгляд на балкон. Тяжелые бархатные шторы колыхнулись, хотя окно было закрыто. Миги моргнул — показалось. Конечно, показалось. В этом лесу ветер играет с тенями, как ребенок с игрушками, не ведая жалости. — Миги, ты уже закончил? — голос Эйджи вошёл в комнату до того, как вошёл он сам. Голубые глаза брата блестели, как кусочки неба, упавшие на лицо, — слишком чистые, слишком спокойные. Никогда не штормит. Никогда не темнеет внутри. — Да, Эйджи, — ответил Миги, и слова вышли сухими, как осенние листья. Эйджи опустился на кровать рядом — матрас прогнулся под его весом, и Миги почувствовал это движение всем телом. Каждое прикосновение брата к пространству отдавалось у него в позвоночнике. — Миги, жалко, что Дали нету с нами, — напомнил голубоглазый, глядя на младшего. Не на него. Сквозь него. Как будто Миги был из стекла, а за ним — другой человек, такой же, но не он. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом оно просто перестало быть сердцем — стало наковальней, по которой били молотом. Дали. Третий близнец. Его идеальная копия — те же светлые волосы, те же голубые глаза, то же лицо, как зеркальное отражение, но зеркало это не показывало Миги. Оно показывало того, кто был лучшей версией. Миги почувствовал, как пот выступает на ладонях. Тыльной стороной он провёл по джинсам, пытаясь стереть влагу, но пальцы дрожали. Страх накатывал волнами — не той глупой боязнью пауков или темноты, а липким, как варенье из боли, ужасом, который обволакивал лёгкие и заставлял дышать через раз. Он не найдёт меня здесь, — подумал Миги, глядя на блики на потолке. — Он не знает, где этот дом. Он не придёт. Но мысль эта не успокаивала. Она, наоборот, делала страх острее. Потому что где-то глубоко, в той части сознания, где обитают все самые страшные правды, Миги знал: Дали найдёт. Всегда находит. — Эй, что такое? — Эйджи повернул голову, и в его глазах на миг мелькнула тень беспокойства. — Нет, Эйджи, всё в порядке, — соврал Миги, и ложь обожгла горло, как глоток водки на голодный желудок. Брюнет качнулся, вставая. Скрипнули половицы под его ногами — жалобно, как старые псы, которых тревожат на покое. Он подошёл к двери и обернулся на пороге, свет ложился на его лицо так, что глаза казались двумя озёрами, в которых утонули звёзды. — Сегодня наши друзья должны приехать, так что мы должны их встретить, — сказал он и вышел, оставив после себя пустоту в форме двери. Миги остался один. В комнате вдруг стало слишком тихо, и эта тишина гудела в ушах громче любых криков. Он смотрел в пространство, где только что стоял брат, и думал: Зря ты напомнил, Эйджи. Зря произнёс его имя вслух. Слова имеют вес, близнец. Они прорастают в воздухе, как плесень, и теперь его имя висит во всех углах, в каждой пылинке, в каждой трещине на потолке. Теперь он придёт. Ты что, не понимаешь? Он подошёл к балкону — ноги несли сами, будто уже не слушались хозяина. Раздвинул шторы, и они пропахли пылью и чьим-то одиночеством. Внизу расстилался лес: сосны тянулись к небу, как пальцы утопленников, цепляющихся за поверхность. Ветер качал их верхушки, и шум листвы звучал как голоса — много голосов, шёпотом повторяющих одно и то же имя. Солнце плавилось над крышами, как расплавленный янтарь, когда компания высыпала на улицу. Воздух дрожал от смеха и предвкушения — старые друзья встречались после долгой разлуки, и каждый звук казался музыкальным аккордом в симфонии этого летнего дня. — Эйджи! Мой старый друг! — голос Тору Ишикавы взлетел над уличным шумом, как серебристый колокольчик. Паренек подлетел к другу, и их рукопожатие прозвучало как выстрел — сухое, крепкое, настоящее. — Давно не виделись, дружище, — Эйджи улыбнулся, и в его улыбке промелькнула тень — будто облако на миг закрыло солнце. Но он тут же стряхнул её, словно песок с ладоней. Тору сиял, как начищенный медяк. Его фиолетовые волосы развевались на ветру — казалось, сама радость пульсировала в его крови, заставляя каждую клетку тела вибрировать от счастья. — Я слышал, твой отец оформил этот дом на время? — спросил фиолетоволосый, и в его голосе звучала надежда — хрупкая, как стеклянная ваза. — Да. — Как здорово! Это будут самые лучшие каникулы, взрослые! — Кёко прильнула к своему парню, и её щеки горели румянцем — будто маки расцвели на белом снегу. — Да, — Идзуми кивнул, и в этом коротком слове поместилась целая вселенная обещаний. Парочка скользнула в дом, оставляя за собой шлейф смеха. Но атмосфера уже начала меняться — как погода перед грозой. — О, а это кто тут с тобой? — зелёноволосый Шу уставился на светловолосого парня, стоящего чуть поодаль. Тот переминался с ноги на ногу — неуклюжий, как жеребёнок на тонких ножках. — А, это Миги. Ты же помнишь, я рассказывал, что у меня есть брат, — брюнет указал на голубоглазого парня, и в его голосе проскользнула осторожность — будто он шёл по минному полю. — А точно, ты говорил… — Шу потёр подбородок. — У вас же вроде ещё есть брат? Тишина упала, как тяжёлый бархатный занавес. Сердце Миги пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью — птица, бьющаяся о прутья клетки. Перед глазами всё поплыло, чёрная пелена начала затягивать сознание, как чернила растекаются по бумаге. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, будто проваливается в зыбучий песок времени. — Эй, друг! — Эйджи резко осёк Шу, и его рука метнулась к плечу Миги — поддержать, удержать, не дать упасть в бездну прошлого. — Я же просил не напоминать. Карен и девчонки уже заливались смехом в стороне — их голоса звучали как колокольчики, не ведающие о буре, что разразилась в душе младшего. Эйджи, Тору и Шу отошли подальше, прячась в тени старого клёна. — Ты зря сейчас напомнил. Мы потеряли нашего брата — уже шесть лет прошло, — голос Эйджи был ровным, но в нём звенела сталь. Как лезвие ножа, спрятанное в ножны вежливости. — Да ну… — Шу побледнел. — Прости, я же не знал. — Ничего. Моему брату очень неловко, — Эйджи посмотрел на Миги, который всё ещё стоял, опершись на стену дома. Его грудь вздымалась, как кузнечные мехи, а на лбу выступила испарина. Ветер донёс запах цветущей жимолости, смешанный с горечью полыни — так пахнут воспоминания, когда их тревожат. Миги поднял глаза, и в них плескалась такая тоска, что воздух вокруг словно загустел. — Мне нужно… — выдохнул он, и его голос дрожал, как натянутая струна. Но Эйджи уже был рядом — его рука легла на плечо брата, и это прикосновение было якорем среди шторма. — Дыши, — тихо сказал он. — Просто дыши. И Миги дышал. Вдыхал этот горько-сладкий воздух, пропитанный сожалением и любовью. Вдыхал, пока чёрно-белые вспышки перед глазами не сменились нормальным зрением. Внутри него что-то треснуло — как ледяная корка на весеннем озере. И оттуда хлынули воспоминания: смех брата, их общая комната, обещание, данное на прощание — найти друг друга, где бы они ни были. — Я справлюсь, — выдохнул Миги, и в его голосе впервые за долгое время зазвенела уверенность. — Просто нужно время. Эйджи кивнул, и в этом кивке было обещание: «Я буду рядом, сколько бы времени ни потребовалось». А солнце всё палило, и листья клёна отбрасывали кружевную тень на землю — как напоминание о том, что даже в самой густой тени есть просветы света. Тору обернулся, и в его фиолетовых глазах мелькнуло понимание — та глубокая мудрость, что приходит только через потерю. — Мы всегда здесь, — сказал он тихо. — Всегда. И эта фраза повисла в воздухе, как обещание, высеченное на камне. Продолжение следует...