Море помнит имена

Паруса тяжело хлопнули на ветру. Крики «За капитана!» ещё отдавались эхом в снастях, когда реальность снова вернулась — холодная, расчётливая. Этого было мало. Киришима с трудом поднялся на локтях, когда его уже пытались уложить обратно. — Не трогай… — сквозь зубы выдохнул он. — Я в порядке. — Ты не в порядке, —резко бросил Серо. — Лежи. Но Киришима не отвёл взгляд. И этого хватило, чтобы Серо замолчал. Мина всё ещё держала его за руку. Не отпускала. — Мы теряем время… — тихо сказала она. — Мы уже его потеряли, — ответил Киришима. Тишина. Он медленно сел ровнее, игнорируя боль. Тодороки повернул голову.— Что дальше? Все взгляды сошлись на Киришиме. И это было впервые не случайно. Он выдохнул. — Сейчас — ничего. Каминари резко дёрнулся. — В смысле “ничего”?! Киришима не повысил голос. И от этого стало только тяжелее. — В смысле мы не бежим туда сломя голову, — спокойно сказал он. Пауза. Он сжал кулак. — Шигараки этого и ждёт. Серо нахмурился. — Мы не успеем… — Успеем, если не сломаемся сейчас, — отрезал Киришима. Мина опустила взгляд. Он посмотрел на неё мягче, но голос остался жёстким. — Мы не идём сразу. Пауза. — Мы встаём на ноги. Тишина повисла тяжело. Каминари сжал зубы так, что заходили желваки. — Но мы не можем так просто оставить его! — Думаешь, я сам хочу это говорить?! — резко отвечает он, голос срывается на полтона выше, чем нужно. — Думаешь, мне это легко?!. — Думаешь, я не хочу его вытащить? Вернуть? Слова звучат жёстко, но внутри — совсем другое. Потому что это правда. Киришима знает Бакуго лучше остальных. Знает, каким он бывает. Каким был. Он был первым, кто не отступил. Первым, кто остался рядом. И, наверное, поэтому сейчас это даётся тяжелее всего. Он выдыхает, уже тише. Голос садится. Пауза. — Он не ждет спасения, — А это значит, у нас есть время сделать это правильно. Серо выдохнул. — И что “правильно”? Киришима поднял взгляд. И теперь он уже не спорил ни с кем. И медленно выдохнул. — Мы не ищем его напрямую. Каминари нахмурился. — А как тогда?! Киришима продолжил. — Мы ищем Шигараки. — Его маршрут. Его отход. Его след. Серо понял первым. — Порт… Киришима кивнул. — Кто видел корабль. Кто оформлял выход. Кто знает, куда он ушёл. Тодороки спокойно добавил: — И аукцион. — Да, — подтвердил Киришима. — Там началось движение. Мина тихо прошептала: — Значит… мы просто идём по его следу… — Не “просто”, — жёстко сказал Киришима. — Это единственное, что у нас есть. Пауза. Он сжал кулак. — Капитан будет там, где он. Каминари выдохнул. — Значит… Киришима закончил: — Если мы найдём Шигараки — мы найдём его. И уже не было крика. Только принятие. Мина тихо прошептала: — Мы его не бросем… Киришима сжал её руку. — Никогда. — Киришима сжал кулак. — Мы спасём его. Он поднял взгляд на команду. — Но напролом мы не пойдём. Тишина стала плотнее. — Сейчас нам нужен ум, а не сила.. Серо медленно кивнул. — Понял. Каминари выдохнул, уже тише. — Ладно… Тодороки развернулся к трапу.И только теперь движение снова появилось — не бег. А подготовка.

***

Палуба дрожала от шагов. Соль, сырой ветер, скрип дерева под ногами. Толпа стояла полукругом. Слишком близко. Слишком плотно. Бакуго был привязан к мачте: верёвки перетянуты через грудь, плечи, предплечья. Узлы грубые, впиваются в кожу так, что при каждом движении слышно тихий скрип натянутого волокна. Он сидит. держит корпус ровным, опираясь только на напряжение мышц. Кто-то подходит сбоку. Пинок в бок. Короткий. — Ну чё, гроза половины портов, — голос ленивый, с усмешкой. — Где твоя уверенность? Бакуго медленно поворачивает голову. Смотрит прямо. Без спешки. — Убери свои грязные ноги от меня— хрипло. — Или что? Ещё один пинок Теперь в рёбра. Воздух выходит резко, через зубы. Он на секунду сгибается — минимально, почти незаметно — и тут же выпрямляется обратно. — Слабак, — выдыхает он. Смех вокруг. Не единый, а рваный. — Он ещё рот открывает. — Давай ещё. Удар ближе к лицу — короткий, проверочный. Кто-то задевает скулу костяшками, смотрит на реакцию. Бакуго дёргает плечом. Верёвки скрипят, натягиваются. — И это все? — Или вы сюда просто поклоунствовать пришли? — Вот ведь.. начал черноволосый парень и еще раз ударил, кровь почти сразу потекла из носа Бакуго, — распизделся! В этот момент он замечает движение сбоку. Не сразу — сначала лишь лёгкое смещение людей, словно волна прошлась по толпе. А потом — фигура. Тёмно-зелёные волосы, растрёпанные ветром, но не неухоженные — просто живые, непокорные. Лицо светлое, с россыпью веснушек, из-за которых он выглядит моложе, чем есть на самом деле. Глаза большие, внимательные — слишком живые для того, кто оказался среди пиратов, привыкших решать всё силой. Одежда простая и практичная. Светлая рубаха из плотной ткани, рукава закатаны до локтей. Тёмный жилет, подогнанный по фигуре, с несколькими карманами. Штаны заправлены в высокие сапоги, потёртые от дорог и палубы. На поясе — нож в ножнах, привычная вещь, не украшение. Он не выделяется. Не потому что в нём нечего видеть — а потому что никто не смотрит. Для них он — просто ещё один. Не имя. Не угроза. Не кто-то важный. Он не стоит в центре. Он входит в круг с края, будто не имеет на него права — но всё равно заходит. Плечи напряжены. Челюсть сжата. Глаза быстро пробегают по лицам — кто смеётся, кто подначивает, кто ближе всего к Бакуго. Вот в чём разница. Они смотрят ради зрелища.Он — потому что считает расстояние. Потому что уже решил. Он делает вдох. Короткий, резкий. И делает шаг вперёд — не ради себя. Ради него. Ещё один шаг. — Хватит, — говорит он. Голос сначала неуверенный, но он быстро выравнивает его. — Прекратите. Толпа сразу реагирует. —Че? Толчок в плечо. — ахахвха, вы слышали это? — герой правосудия. Смех раскатился навой валной. Изуку слегка отступает назад на полшага, теряет равновесие, но ставит ногу и возвращается. Сразу. Не падает. Не уходит. — Я сказал, прекратите, — повторяет он уже чётче. Смех становится грубее. — Ты нам сейчас будешь указывать? — И че это ты защищаешь его? — Втрескался, что ли? — Смешок. Толчок сильнее — в грудь. Изуку сгибается, но сразу выпрямляется. Рука дёргается, будто хочет убрать чужую ладонь, но он сдерживает. Дышит через нос. Быстро. Но не отступает. — Разве капитан не сказал что он нужен целым? — говорит он резко, уже быстрее. — Вы сейчас ослушиваетесь капитана. Пауза. Он переводит взгляд на Бакуго. И вот тут всё становится плотнее. Взгляд Изуку не задерживается долго, но он прямой. Не восхищение. Не страх. Не попытка впечатлить. Он смотрит не так как все, подругому. Бакуго это ловит. Сразу. И замирает на долю секунды. Чё… это за взгляд? Он не понимает. Никто некогда так не смотрел на него. Не как на “врага”.Не как на “Устрошающего”. И даже не как на “опасного”. Бакуго щурится. Ты чё там увидел? И в этом начинает появляться раздражение. Толчок сбоку возвращает его в ситуацию. — Эй, не отвлекайся! Удар в корпус. Он выдыхает резко. Но взгляд уже возвращается к Изуку на автомате ещё раз. Изуку тем временем начинает терять устойчивость в толпе. Его уже не воспринимают как часть разговора. Как часть конфликта. Он становится раздражающим объектом. — Да ты даже не часть команды, ты в этом корабле некто. — Ты здесь только потому что твой тупой папаша дал денег капитану, лишь бы избавится от тебя! От этих слов у Изуку сжалось сердце а к горлу подкотил колючий ком. Толчок в спину. Он делает шаг вперёд, чтобы не упасть. — Я не говорю это просто так, — быстро, с напряжением в голосе. — Если он нужен вам дальше, вы сейчас делаете ошибку. — О, эксперт. — Можит ты с ним заодно? Смех. Кто-то хватает его за плечо, разворачивает. — Откуда нам знать,может, ты его освободить пришёл? Толчок. Он сгибается, дыхание сбивается, но он снова выпрямляется. Изуку сжимает кулаки. Но не дерётся. Не уходит. — Капитан сказал: он нужен целым, — выдыхает он. — Не «сломать или посмотреть». Пауза. Никто её не принимает. — Да хватит уже, — раздражённо бросает кто-то. — Слишком разговорился. Толпа не расходится. Наоборот — кто-то подходит ближе.Ещё один толчок. Он не удерживается сразу, ладонь соскальзывает по доскам, но он цепляется, выравнивается — и опять встаёт прямо. Не уходит. Не сдаёт назад. Это начинает раздражать. Бакуго смотрит внимательнее. Да что с тобой не так... Он резко дёргает верёвку, проверяя узел. — Тц. И в этот момент сзади раздаётся голос: — Хватит. Не громко. Но так, что его слышат все. Разговоры не обрываются мгновенно — сначала кто-то продолжает по инерции, потом осекается. Один за другим. Становится тише. Не потому что приказали. Потому что стало не по себе. — Я, кажется, выразился достаточно ясно, когда передавал указания капитана. Теперь уже никто не делает вид, что не услышал. Все оборачиваются. Курогири стоит у входа, чуть в стороне от света. Неподвижно. Руки за спиной, осанка прямая, взгляд спокойный — но в этом спокойствии нет ничего мягкого. Он не повышает голос, не торопится, но ощущение такое, будто он уже давно здесь и просто ждал, когда они договорят. Изуку тихо выдыхает. Почти незаметно. — Мидория прав, — говорит Курогири. — Капитан сказал: он нужен нам целым. Пауза. Он медленно переводит взгляд с одного на другого. — Мне стоит уточнить, какая часть этой фразы показалась вам непонятной? Никто не отвечает сразу. Кто-то отводит глаза. Кто-то делает шаг назад. — Он сопротивлялся, — наконец говорит один. Уже не так уверенно, как раньше. — Мы его просто удерживали. — Да, — подхватывает другой. — Он сам всё усложнил. Курогири слушает. Не перебивает. И от этого становится только хуже. — Кто вам дал право своевольничать? — Вам поручили контролировать ситуацию, а не срываться на первом же сопротивлении. Никто не возражает. Даже те, кто секунду назад был самым громким. — Если вы не способны отличить одно от другого, — продолжает он, всё тем же ровным голосом, — это уже не вопрос обстоятельств. Это вопрос вашей пригодности. Вот это попадает. Сразу. — Мы справлялись, — глухо отвечает кто-то. — Справлялись бы, если бы не начали переусердствовать, — спокойно парирует Курогири. Тишина становится плотной. Тяжёлой. Бакуго больше не дёргает верёвки. Просто смотрит. С интересом. Курогири делает шаг вперёд. Медленно. И этого достаточно, чтобы люди перед ним сами разошлись, освобождая место. — Я спрошу ещё раз, — говорит он уже громче. — Кто дал вам право своевольничать? На этот раз никто не спешит отвечать. — Никто, — наконец выдавливает один. — Мы перегнули. Слова звучат неохотно, но по-другому уже не получается. Курогири слегка кивает. — Все по своим делам, живо. Коротко. Без давления. Но спорить с этим никто не собирается. Кто-то отходит. Кто-то отворачивается, делая вид, что занят чем-то другим. Напряжение не исчезает. Оно просто перестаёт быть направленным на одного человека. Изуку чувствует это сразу. Бакуго снова дёргает верёвку. Уже без злости — скорее проверяет. Потом переводит взгляд на Изуку. Смотрит дольше, чем нужно. Изуку остаётся на месте, тяжело дыша, с напряжёнными плечами. Бакуго смотрит на него ещё секунду. И в голове остаётся одна мысль, чёткая и раздражающая: Так на меня не некогда не смотрели. И это не даёт покоя. Курогири подходит к Бакуго без спешки. Останавливается рядом, чуть наклоняет голову, будто оценивает ситуацию. — Не думай, что теперь тебе будут тут угождать, — говорит он спокойно. — Ты всё ещё наш пленник. И пока это так, капитан распоряжается твоей жизнью. Бакуго медленно поднимает взгляд. Прямо. В упор. Как будто пытается прожечь насквозь. — Я сам распоряжаюсь своей жизнью, — бросает он резко. — И мне никто не указ. Короткая пауза. В воздухе становится тяжелее. Курогири не меняется в лице. — Это не имеет значения, — отвечает он ровно. — Пока ты связан обязательствами и находишься здесь, решения принимаешь не ты. Бакуго дёргает уголком губ — не улыбка, раздражение. — Это все что я хотел сказать тебе, заканчивает Курогири и смотрит на него ещё секунду. Потом слегка склоняет голову в сторону Изуку и добавляет, — Мидория, подлотай его. Бакуго замирает на секунду. Потом резко дёргает руками — верёвка только сильнее впивается в запястья. — …Чё? Он морщится, взгляд сразу уходит на уже уходящего Курогири. — Ты издеваешься?.. — выдыхает он раздражённо ему в след. — Я тебе что, раненый щенок какой-то? Он дёргается ещё раз, уже злее, но путы не дают даже нормально развернуться. Челюсть сжимается. Взгляд цепляется за Изуку. — Ещё и он… Голос тише, но в нём отчётливо слышно недовольство. Не слабость — злость на саму ситуацию. То, что он вообще связан. То, что над ним стоят и решают. — Мне это не нужно, — резко бросает он. — Убери его. Но даже он понимает — звучит это уже не как требование, а как привычная попытка сохранить контроль. Он дёргается, пытаясь хоть немного ослабить путы, но те не поддаются. Челюсть сжимается сильнее. Изуку уже рядом. Он делает осторожный шаг ближе, не торопясь, чтобы не спровоцировать. — Эй.. — тихо начинает он. — Не двигайся резко, так будет только хуже. Голос спокойный. Он внимательно смотрит на его лицо, — я… просто обработаю раны, — говорит он тихо, скорее себе, чем кому-то. Это ничего не меняет. Бакуго фыркает. — Мне не нужна помощь. Но звучит это уже не так уверенно, как раньше — скорее как автоматический отказ. Это займёт минуту. — Мне не нужна твоя минута. Бакуго резко дёргает плечом, пытаясь отодвинуться, но верёвка тянет его обратно, фиксируя почти в одном положении. Изуку всё равно осторожно садится ближе. Не резко — медленно, чтобы не спровоцировать. — Сиди спокойно, — повторяет он мягче. — Иначе я не смогу помочь. Бакуго фыркает. — Помочь… — он почти выплёвывает это слово. — Обойдусь. Изуку всё равно остаётся рядом, но не давит. Он смотрит внимательно — не на Бакуго целиком, а на детали: лицо, дыхание, кровь. У Бакуго на лице свежие следы — у губы ссадина, подсохшая кровь, уголок рта чуть припухший. Под носом тоже тёмный след. Изуку чуть хмурится. — У тебя… кровь ещё осталась, — тихо говорит он. — И губа разбита. — Правда что-ли? а я то думал показалось, — огрызается Бакуго. Он снова дёргает руками, и верёвка неприятно тянет запястья. Лицо на секунду искажается от раздражения — не от боли, а от невозможности нормально двигаться. — Бесит… Изуку осторожно присаживается ближе. Очень осторожно — так, чтобы не вторгаться резко в пространство Бакуго и не спровоцировать его лишний раз. Он не нависает, не приближается вплотную сразу. Сначала просто выбирает удобный угол, откуда видно лицо: разбитый угол губы, подсохшая кровь под носом, мелкая ссадина, которая уже начала темнеть. Пальцы у него чуть напряжены, но движения собранные — привычка оценивать повреждения прежде, чем трогать. — Если сейчас не обработать раны… — тихо начинает он, не отводя взгляда от следов крови, — потом будет только хуже. Он слегка хмурится, будто уже мысленно видит, как это может развиться. — Кровь подсохла, и если там есть микротрещины или кожа повреждена глубже, чем кажется… это легко воспаляется. В таких условиях особенно быстро. Пауза. Изуку чуть наклоняется ближе, чтобы лучше рассмотреть угол губы, но всё ещё держит дистанцию, не нависая. — Может начаться инфекция… и тогда рана будет заживать намного дольше. Иногда даже гноится, если не обработать сразу. Он говорит это спокойно, без давления, почти как объяснение самому себе вслух — но при этом в голосе есть уверенность человека, который уже сталкивался с таким и не хочет повторения. Изуку аккуратно выдыхает и добавляет уже мягче: — Я просто уберу кровь и обработаю. Это быстро. Он делает короткую паузу, давая Бакуго время отреагировать, и не двигается дальше — ждёт, не приближаясь резко, чтобы не вызвать новый рывок или вспышку раздражения. Он дёргает руками, но верёвка снова впивается в запястья, и движение выходит коротким, злым. Взгляд сразу цепляется за Изуку. Хмурый. Острый. — Я не помираю, понял? — бросает он резко, будто это главный аргумент. Он снова пытается отстраниться, насколько позволяют верёвки, но выходит только напряжённый рывок корпуса. Это бесит ещё сильнее. Он щёлкает языком. Изуку всё ещё рядом. Слишком спокойно. Слишком близко. И это тоже раздражает. Если не обработать рану, туда могут попасть бактерии. Тогда появится гной, повторяет Изуку — это уже значит, что начнётся воспаление… — И это не просто “ничего страшного”! Будет больнее, может появиться отёк, покраснение… а если запустить — инфекция может уйти глубже под кожу! Тогда уже без врача не обойтись Это быстро исправить сейчас, правда! Просто обработать — и всё. Гораздо хуже будет потом разбираться с гноем и осложнениями. Бакуго замирает на секунду. Не потому что согласен — скорее потому что слово «гной» и вся эта а-ля лекция о ранах раздражает его больше, чем сама ситуация. — Боже, да ты достал уже.. — Надоело.. черт.. ладно, делай раз уж это так важно, — бросает Бакуго наконец, уже не так громко, но жёстко. Он говорит это так, будто ему всё равно, но плечи всё ещё напряжены, а челюсть сжата до хруста. Ему явно не нравится ни сама ситуация, ни то, что он вообще это произносит. Он дёргает руками — коротко, раздражённо, скорее по привычке, чем в надежде освободиться. Верёвка только сильнее впивается в запястья, и он тихо цокает языком. — Тц… Взгляд уходит в сторону, будто он принципиально не хочет смотреть на Изуку. Не потому что боится или доверяет — скорее потому что бесит сам факт, что ему сейчас вообще кто-то что-то делает. — Давай уже, — добавляет он уже тише, с тем же жёстким оттенком. — И без лишней фигни. Пауза. Он чуть откидывает голову назад настолько, насколько позволяет положение, будто пытается вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией. — Понял? — бросает он коротко, не глядя. Это не просьба. И не согласие в нормальном смысле. Скорее вынужденное «раз уж так, то заканчивай быстрее», сказанное сквозь раздражение и плохо скрытое недовольство тем, что он вообще вынужден это терпеть. — Я быстро, — говорит он тихо. — Просто уберу кровь и обработаю. Он аккуратно тянется к его лицу, начиная убирать засохшую кровь у губы. Движения точные, выверенные, будто он боится сделать хуже. Несколько секунд — только тишина, дыхание и лёгкий скрип верёвок, когда Бакуго всё ещё периодически напрягается. Изуку посмотрел на Бакуго своими большими изумрудными глазами, на этот раз дольше, в его выражении нет напряжения. Только что-то тёплое, спокойное. И он улыбнулся. Не резко. Не широко. Очень мягко и по-настоящему. Так, как будто в этой всей ситуации его больше всего волнует не плен, не драка и не кровь — а что то другое. Бакуго замирает.На долю секунды он даже перестаёт дышать ровно. Эта улыбка странная. Не давящая. Не насмешливая. Не жалостливая. Просто… тёплая. И в ней что-то цепляет так неожиданно, что по спине пробегает короткий, неприятно приятный холодок. Слишком непонятное чувство. Слишком давно забытое. Он хмурится сильнее, отводя взгляд в сторону, будто это раздражает его больше, чем верёвки. — …Чё ты лыбишься, придурок, — бурчит он глухо. Но в голосе уже нет прежней злости. Изуку чуть смущается, но улыбку не убирает полностью. — Да так, просто… — тихо отвечает он. — Бакуго закатил глаза на ответ. Бакуго щёлкает языком, когда Изуку заканчивает и чуть отстраняется. Он всё ещё привязан к мачте на палубе — верёвки туго фиксируют запястья и корпус, не давая нормально развернуться. Доски под ногами скрипят от качки, ветер с моря бьёт в лицо, и от этого всё ощущается ещё более раздражающе. Бакуго морщится, дёргает руками — резко, с силой. Верёвки даже не дают им сдвинуться. Он выдыхает через нос, тяжело и зло. — Я бы мог это сделать быстрее. Голос грубый, но уже без прежнего напора — скорее привычка не признавать, что ему вообще помогли. Взгляд на секунду цепляется за Изуку. Тот стоит рядом, чуть ближе, чем нужно было бы для «просто осмотра». Плечи у него всё ещё напряжены, но уже не так сильно, как в начале. Он внимательно смотрит на Бакуго — не на раны уже, а скорее проверяет, всё ли в порядке сейчас. Изуку слегка хмурится. Не из-за Бакуго напрямую — скорее из-за того, как тот дёргался, как реагировал на боль, как напрягался каждый раз, когда верёвка давала сопротивление. В его взгляде есть что-то сосредоточенное и немного обеспокоенное, но он не давит этим. он стоит рядом и уже не трогает его. Просто смотрит — быстро, внимательно, как будто проверяет, не открылось ли что-то снова. Плечи у него чуть напряжены, но лицо уже спокойнее, чем было в начале. Изуку выдыхает тихо, почти незаметно. — Ничего серьёзного, — говорит он негромко. — Кровь была из-за удара, но уже остановилась. Губа заживет, если не трогать. Он делает паузу и добавляет чуть тише: — Ты хорошо держишься. Не как похвала. Скорее констатация. Бакуго сразу хмурится. — “Хорошо”? думаешь меня сломать такой фигней!? — он дергает плечом, насколько позволяет верёвка. — Не говори со мной как с каким-то слабоком! Голос грубый. Изуку на это чуть моргает, потом неловко выдыхает через нос — не смеётся, просто сбрасывает напряжение. — Я не… — он на секунду запинается, подбирая слова. — извини. Он коротко кивает сам себе, как будто ставит точку в мыслях. Потом снова смотрит на Бакуго — уже не так пристально, просто проверяя, всё ли стабильно. — Я закончил, — говорит он наконец. Изуку делает шаг назад. Потом ещё один — осторожно, без резкости, но уже без сомнений. Бакуго следит за ним краем глаза. — Эй, — бросает он уже в спину, не оборачиваясь полностью. — Свали уже. Звучит грубо, как всегда. Изуку на секунду останавливается, потом чуть кивает. — Ага. И уходит по палубе, спокойно, между канатами и тенями мачт. Бакуго остаётся связанным у дерева мачты. Смотрит пару секунд в ту сторону, куда он ушёл. — Это его идиотский взгляд.. бесит..— говорит с раздражением. Но дёргаться уже не так рвёт. Просто остаётся на месте, злой и напряжённый, пока ветер тянет за волосы и верёвки впиваются в кожу.