Ты всего лишь его жена

      Учиха Саске был типичным младшим ребёнком: это считывалось с одного взгляда. То, как он сидел, чуть отпустив осанку, в то время как старший брат демонстрировал идеальную сэйдза; то, как задерживался с командой после миссий, дабы заглянуть в очередную пивнушку, хотя надежда семьи Итачи всегда возвращался к жене вовремя; да даже то, как разговаривал с отцом — уважительно, но с явными нотками капризности, порой растягивая звуки на конце слов. Балованное младшее дитё, на плечи которого семья никогда не возлагала тяжёлых ожиданий.       — Да, вот это красное пирожное, пожалуйста.       И даже сладости он любил какие-то «заморские» — из страны-не-помню-чего, но стоили они порядочно. В то время как Итачи…       «Хотя какое мне дело до того, что там Итачи: только глянь в его сторону, Изуми глотку перегрызёт», — ворчала я про себя, расплачиваясь с обходительной сотрудницей кондитерской.       Как бы ни раздражало меня это юное дарование, доставшееся в качестве мужа, а играть приличную жену хоть иногда, да приходилось. Впрочем, он таки оказался достаточно заботливым и проницательным, чтобы не пытаться попросить близости вновь. Значило ли это, что я зря тратила столько денег на противозачаточные? Очевидно, нет, ибо кто знает, что у таких ветреных мужчин в голове.       «Да и в скором времени на него наверняка начнёт давить семья с расспросами, какого чёрта я до сих пор не беременна», — торговый квартал Конохи манил своими яркими ароматами — то пшеничная лапша-удон в лавке слева, то её конкурент с рамэнной по правую руку, магазинчик с импортными специями, из которого доносились явный запах розмарина и ещё чего-то, напоминавшего красный перец, пивнушка с жареным-всем-что-захочешь на шпажках, другая — уже с более разномастным меню…       Вывески мелькали нарочито небрежными рукописными иероглифами — я уже почти вышла на параллельную улицу, где продавали повседневную мелочовку, — когда со спины вдруг окликнул женский голос.       — Хината, сколько лет, сколько зим!       Девушка в псевдокитайском облачении — рубашке, застёгивающейся на ряд пуговиц сбоку от горла, в свободных штанах, с двумя торчавшими по разные стороны от широкого улыбающегося лица пучками волос — приближалась ко мне в компании двух спутниц: в отличие от её огромного свитка за спиной, у них не было с собой ничего особо примечательного, но в то же время по одной их форме можно было наверняка сказать, что они шиноби — блондинка и розоволосая.       Страх сжал сердце тисками.       Я не знала этих людей.       — Хината, ты чего застыла, как неродная? — лепетала «китаяночка» с пучками.       — И-извините, задумалась просто, вот и… — они обступили меня со всех сторон, и я не понимала, куда же бежать.       — Понятно-понятно, дело такое, ты же у нас теперь дама занятая.       — Ага, — пока я отчаянно натягивала на обескровленное лицо хотя бы кривое подобие улыбки, разум метался по сторонам, пытаясь зацепиться за любую деталь, лишь бы предположить хоть что-нибудь. Кто они такие?!       — Ну, оно и понятно, — что-нибудь, хотя бы что-то! — ведь теперь, — копна розовых волос постоянно отвлекала, возвращая к себе внимание слепящей пестротой, — ты у нас госпожа Учиха, дама занятая.       На этом розоволоска резко — бессознательным рывком — уставилась в землю.       «Какова вероятность того, что девчушку со столь примечательным цветом волос назовут Сакурой?» — врезалась вместе с тем в мой мозг гениальнейшая идея.       Сакура.       Сакура.       Сакура.       В дневнике малышки Хинаты, что достался мне в распоряжение вместе с новым телом, несмотря на его потрёпанный вид, мало что рассказывалось: девушка была скромна и сдержанна даже перед бездушными листками бумаги. Хьюга никогда никого не проклинала, не ругала и даже не жаловалась на собственную судьбу: только долго и аккуратно — самыми утончёнными, подстать её личику, буквами — точно горькое сакэ разливала свои чувства.       «Пятая луна третьего месяца.       Сегодня ребята из Академии впервые за долгое время решили собраться вместе и вспомнить былые деньки.       […]       Но мне было так тяжело на душе.       […]       Я понимаю, что тешу себя бесплодными мечтами, но если бы он хотя бы раз посмотрел на меня так.       Если бы Наруто-кун хоть раз взглянул на меня теми же глазами, какими смотрит на Сакуру»       — Эй, Тентен! — рявкнула на неё блондиночка, взволнованно косясь на Сакуру.       — А, ой… простите…       Они что-то говорили.       Но я не могла расслышать.       Все мысли разом заполонило существование девушки, о ком я даже ни разу не вспомнила с тех пор, как прочла впервые на поплывших старых страницах: на языке вдруг закрутилась одна фраза оттуда — желание наивной принцессы, желавшей всем добра:       «А Саске ответил бы ей взаимностью».       Саске. Сакуре.       Саске. Сакуре.       Учиха Саске. Влюблённой в него безответно Сакуре!       — … тогда мы пойдём! — разнеслось среди гулкого набата.       Я сморгнула — наваждение, чуть не лишившее воздуха, спало, оставив лишь шлейф щекочущей гари.       — П-передавай привет Неджи! — выпалила «китаяночка» и, будто смутившись, принялась активно подталкивать подружек тоже ретироваться.       Кислотные яркие глаза Сакуры мазнули взглядом на прощание.       — Да, уви-…       — Что тут за кипиш, даттебайо?!       Голубые — словно небо знойным летом. Сверкавшие тысячей граней драгоценных бриллиантов. С глубоким чернющим зрачком, в котором можно было утонуть.       Золотистые кудри солнца на этом ясном небе.       Он сам весь — как Солнце.       Опаляющее Луну, что привыкла к ночной тени.       Ещё не оправившееся — или которому не суждено было никогда оправиться? — сердце сгорало теперь из-за не моих чувств: чужих, но сжигавших заживо в тёплом для всех остальных огне.       — Наруто-кун… — сорвалось с губ на мучительно долгом выдохе.