призрак Элоиз

В студенчестве Кьяра была и как бронзовый день на озёрном побережье. Спокойная, размеренная и умиротворяющая. Она заставляла верить ей одним лишь взглядом. Беспрекословно. Саманта смотрела ей в рот и хотела только целовать до беспамятства и сжимать перламутровые бёдра. Тогда казалось, что всё — сразу и на целую вечность. А после вечности — перерождение и встреча в других обличьях. С Кьярой хотелось соревноваться во время учёбы, не серьёзно, а с игривым азартом, который при любом раскладе приводил в горизонтальное положение. Кьяра была и как яркое красное полнолуние. Ведьминская ночь. Увенчанная звонкими украшениями, крупными и многочисленными. Их хотелось трогать и рассматривать часами, чем Саманта любила заниматься. Тогда не было возможности показываться однополым парам так, чтобы не оказаться осуждёнными, но Саманта с Кьярой знали одно. Они — две королевы. Одни из лучших на курсе, красивые, вызывающие тихую зависть. Все знали, что девушки вместе, но никто не говорил ничего злого о них. Оборачивались в спины и почему-то улыбались. Саманта безгранично любит те воспоминания, в них всё казалось настоящим, сочным, готовым даваться в руки самыми жирными боками. Весь мир у ног. И самая завидная дама идёт под руку с ней. Свои отношения девушки никак не обозначали даже для себя самих. Просто студенческий роман, как будто всего лишь вытекший из общих интересов. Вспыхнувшая страсть на фоне декораций тёмной академии. Сама Кьяра тоже не спешила к чему-то слишком серьёзному, и они существовали в этой удобной парадигме. В девушке всегда были невероятной силы жизнелюбие и доверие к мирозданию, которые Саманта не понимает до сих пор. Кьяра говорила, что судьба будет на её стороне, если в неё верить как в саму суть, и у неё действительно всё получалось с лёгкой руки. Будто что-то невидимое раздвигало перед девушкой тернии. И продолжает раздвигать. Однажды, тогда же давно, появился Джон. Смолоду статный, умный, хороший собой и до жути интересный в общении. Поначалу он обособленно держался своей компании, потом стал садиться на лекциях ближе к Саманте и Кьяре, потихоньку начинал с ними общаться, находя в этом неподдельный интерес. В комплекте с Джоном шёл его друг — вечный тусовщик Мэтью, который привносил в складывающуюся компанию шума, веселья и вина. Когда у него появилась девушка, практически недоступная ни для кого, он начал меняться в лучшую сторону. Даже пить практически перестал. Они достаточно скоропостижно расстались, но Мэтью продолжил заниматься саморазвитием. Сложился сначала неплохой квартет. Быстрее всех всё равно отстегнулся друг Джона, пристегнулась другая девушка. Курортный роман, как назвала её Кьяра. Чуть после — снова остались втроём, и на достаточно долгое время. Они обгоняли друг друга по баллам на разных курсах, азартно всё повышая количество выполняемых дополнительных заданий. Именно тогда Саманта выучила французский на достаточный для разговорного уровень за максимально короткий срок. Джону же язык не дался, а Кьяра сразу отказалась брать такой дополнительный курс. Медленно Кьяра начала отделяться. Это показалось совершенно планомерным и вполне понятным. У Саманты появился небольшой, но крепкий круг подруг. И Джон. Совсем незаметно Кьяра исчезла вовсе. Она была миражом, пахнущим горячим ванильным молоком и свежим хлебом. Время от времени Саманта заходит на страничку Кьяры в социальной сети. Сейчас она живёт под океанической охраной Новой Зеландии с восхитительной женой и двумя детьми. Старшая — вылитая Кьяра в юности, а сын — как её супруга. Смуглый, с тёмными тугими кудрями и невероятно широкой белозубой улыбкой. Завидная семья. Годы взяли своё, и Кьяра стала плавно-женственной, омягчевшей после родов, а взгляд остался неизменным. Особо тёмными ночами, какие случаются редко, Саманта рассматривает фотографии в чужом профиле. И боится пропустить росток мысли, что там могла быть она. Они смотрят истории друг друга, но не отвечают на них. Раз через раз поздравляют с праздниками, но никогда не спрашивают, как идут дела. Замирают уведомлениями «понравился ваш пост», так и оставаясь бесплодными пиксельными сердечками. Так по-людски.

***

На последний день пребывания во Флоренции выпадает монотонная пасмурная погода, из-за которой у Саманты болит голова. Элоиз осталась в отеле из-за неожиданно свалившейся работы, которую она не может отложить, но может позволить себе — больше своему телу — отдохнуть в одной позе, сидя за ноутбуком то в номере, то на открытой площадке. Джон с Чарльзом же, чтобы не терять время зря, отправились в один из флорентийских гольф-клубов. Компания случайным образом разбивается на пары по половому признаку. Прошлый день шёл плавно и размеренно ровно до ужина. Все выспались, Элоиз с Чарльзом провели непозволительно много времени вдвоём в душе, после чего почти были готовы отказаться от совместного похода в музей. Торопившая всех Саманта, пишущая в чате, красующегося теперь картиной с котом, оказалась сильнее любых чужих отговорок. Элоиз с самого начала дня было ужасно жарко. Ей бы хотелось утопиться в лимонном сорбете или раздеться до костей. Флоренция зависла в солнечной сепии, от которой даже не было возможности скрыться на улице. Лёгкий шёлковый топ на тонких бретельках позволял рассматривать мускулистые руки и спину Саманты, от этого лучше не становилось. Дворец Питти стал укрытием на несколько часов. Бесконечной красоты залы, носящие имена мифологических богинь и богов, заставляли оставаться в них на нечеловеческой продолжительности время. Такая роскошь, кажется, должна быть всегда окружена толпами туристов, но их оказывается непростительно мало. Конечно, это на руку другим, но всё же. Залы пахли лакированным полом, чуть ощутимо — краской и чем-то душно-пыльным. Четвёрка то разделялась, то собиралась, то перемешивалась в разные пары. Саманта тихо сделала несколько кадров Элоиз, захваченной рассматриванием картин, позолоты и статуй. Девушка даже не подозревает, как ей к лицу дворцы. Чарльзу быстрее всех стало скучно, но он постарался это не показывать. Потом, чтобы не утомлять остальных, сел в зале Венеры и продолжил искать какие-нибудь активные виды отдыха во Флоренции или поблизости. Все эти убранства, лепнина и фрески — не для него, что молодой человек знал давно, но хотел верить, что со временем поймёт в этом смысл. Время пока не пришло. Саманта с Джоном прививали ему чувство прекрасного ещё с детства, но дальше признания того факта, что именитые художники — немного сумасшедшие мастера своего дела, в Чарльзе не сформировалось. Писать красками свет, право слово, это же какой человек в здравом уме сможет. Элоиз от такого млеет, а Чарли только и может, что смотреть на неё. Людей с картин, может быть, даже не существовало никогда, а девушка — вот рядом. Тёплая и пахнущая персиками с клубникой. Такие спускаются прямиком с облаков или звёздами с небосвода. Красота же — в глазах смотрящего. Когда Саманта с Элоиз направились на выставку в музей костюма и моды, Джон присоединился к сыну. Вдвоём они выдохнули и решили выпить кофе в ближайшем ко дворцу месте. Тогда Чарли и предложил отцу идею съездить поиграть в гольф, чтобы несколько разбавить культурно-морскую программу. Это даже почти не обсуждалось, и решение было принято единогласно. Пока Элоиз с Самантой рассматривали винтажные наряды Скиапарелли и Диор, их мужчины предались счастью рассуждения по поводу предстоящей гонки Формулы-1. Тонкость и детальность нарядов из прошлого всегда приводили Саманту в состояние детского восторга. Она с замиранием сердца смотрела старые фильмы, где костюмы были не просто одеждой, а почти самостоятельными героями. Синий блестящий бархат, тонкие шёлковые накидки с бисерной вышивкой, украшенные перьями корсеты и искусные ожерелья с перламутровыми цветами, похожими на настоящие. В подобных местах Саманте становится завидно и грустно, что она это всё не наденет. Золота здесь не меньше, чем в картинных залах. Элоиз дольше всего рассматривает манекен в кремовом платье с красивыми оборочными рукавами, подбитыми жемчугом и стеклярусом, с невесомым верхним слоем, расшитым полевыми цветами, и перетекающим в недлинный шлейф, разливающийся по полу карамельными лепестками. Такое внимание к деталям может быть исключительно в ручной эксклюзивной работе. Обе женщины подметили тот факт, что их мужчины такое и не поймут — нет в них достаточной трепетности отношения к таким вещам. И тихо посмеялись над этим, рассыпавшись меж витрин тихими переливами. Следовали шляпки из фазаньих перьев, полупрозрачные туфли, веера и платочки, перчатки и сумочки, и всё так и манило к себе. Старинные наряды перетекали в современные, среди которых Саманта тоже отметила для себя нечто особо интересное. Ночью Саманта увидит во сне тёмно-зелёное платье. На Элоиз. Дьявольски прекрасной, увенчанной золотым кругом диадемы со свисающим на лоб тонким крестиком. Но это будет позже. Выдохнуть получилось лишь тогда, когда и женщины покинули дворец. К этому моменту Джон и Чарльз успели проголодаться. Для ужина они выбрали место, что славится флорентийскими стейками, о которых Элоиз уже была наслышана от парня. Что угодно, лишь бы занять рот, руки и сознание чем-то другим. Элоиз понадеялась, что Саманта не придала значения одной фразе, брошенной невпопад. — Тебе подошло бы это платье, — указала Саманта на, действительно, красивый наряд с высоким корсетом, переходящий в остроконечные вставки в верхней части, а снизу перетекающий в непышную длинную юбку. — Только если бы ты помогла мне его снять, — подумав лишь о корсете, сказала Элоиз. И быстро пошла красными пятнами по груди и шее. Пресвятая Дева Мария... сделай вид, что хоть пытаешься помочь. Саманта на это лишь усмехнулась и приобняла девушку за плечи. Быстрая смена темы на предложение найти парней и пойти ужинать замяла предыдущую фразу, повисшую красными путевыми гирляндами над головой. Всё-таки, мать была права в одном: думай перед тем, как сказать. Путь до ресторана оказался лёгким и достаточно быстрым. Элоиз восхитилась небольшой гипсовой фреской на торце одного из зданий. Мария с младенцем. Она сделала несколько кадров, чтобы обязательно поставить один из них на обои экрана блокировки. Быть может, будет от этого прок. Джон долго сверялся с картами, пытаясь понять, правильно ли они шли, потому что не было ни одной яркой вывески. Убедившись в верности маршрута, компания свернула в ресторан, где их яркой улыбкой встретила хостес, проводила до столика и спросила, не нужно ли чего-нибудь сразу. Элоиз почти мучительно тяжело выдохнула, растёкшись на диванчике, и дала себе несколько секунд на приведение в сознание. Бёдра и поясница заныли из-за долгого хождения после ночи на непривычно жёстком матрасе. Джон вспомнил, что брал с собой мазь, хорошо помогающую при мышечных болях, и пообещал дать её сразу после возвращения в отель. Мир заиграл новыми красками как только принесли стейки. По килограмму мяса на две пары. Красное вино и зелёный салат. Что может быть прекраснее. Когда острый голод был утолён, над столом снова затянулись разговоры. О картинах, статуях и дворцовом убранстве. Оказывается, всё это вызвало столько эмоций, затёршихся банальной физической потребностью поесть, что почти можно было задохнуться. Женщины с львиным удовольствием ели мясо, что стало ещё одним завораживающим экспонатом этого дня. Чарльз был сражён наповал, смотря на Элоиз, со вкусом выбирающую самые красивые, по её мнению, куски. — Элоиз, я хочу сказать, что... — только и успел начать Чарльз, потянувшись к своему карману. Саманта обратила на это всё своё внимание. Момент и мироздание решили по-другому. Хант глубоко задумалась, густо покраснела плечами и почти вылетела из-за столика, успев лишь бросить сжатое извинение. Конечно, Чарльз принял это на свой счёт, но другим не показалось, что что-то вообще происходит. Джон с сыном переглянулись, а миссис Дэвис продолжила смотреть девушке вслед, переведя затем взгляд на своего мальчика. Девушка даже не услышала, что к ней обратились, потому что порыв организма призвал прислушаться к себе. Низ живота болезненно скрутило, и у Хант был лишь короткий миг, чтобы спасти светлый комбинезон от кровавых разводов. Над столом повисла мёртвая тишина, задушившая смущённого Чарльза. Саманте пришло сообщение со слёзным вопросом, есть ли у той с собой прокладка. Цикл неожиданно съехал почти на неделю, и Элоиз поняла, что нужно было прислушаться к себе ещё с утра, когда неожиданно появилось животное желание не просто заниматься любовью, а трахаться до ватных ног. — Ты в который раз меня спасаешь, — тихо проговорила Элоиз, выйдя из кабинки. Рядом с раковинами ждала Саманта, желающая убедиться, что у девушки всё под контролем. — Спасибо. — Никаких проблем, милая, — по-матерински нежно улыбнувшись, сказала женщина. — Ты хорошо себя чувствуешь? Можем пойти в отель. — Да, всё хорошо, — Элоиз кивнула, протерев лоб сухой салфеткой. Раздражающий жирный блеск стал заметно тусклее. — Можем ещё немного посидеть, мы же всё равно собирались скоро уходить. — У меня есть обезболивающее, если что, — предупредила миссис Дэвис, легко коснувшись девичьего плеча. Чужую руку хотелось перехватить, чтобы целовать от кончиков пальцев до яремной впадинки. Не в этой жизни, даже не в следующей, но в той, которая станет похвалой, а не просто пристанищем. Затронутые чередой событий законы вселенной продолжили работать по своей траектории, и Элоиз позвонили по работе. Начатая Чарльзом фраза так и осталась бестелесным существом, задавленной незамеченной птицей. Знаки свыше не стоит игнорировать. Позже, уже в номерах, эта тема так и не обсуждается, и крошка Чарли убирает заветную коробочку на самое дно чемодана.

***

Свободный друг от друга день оказывается всем очень на руку. Джон с Чарльзом уехали достаточно рано, постарались собраться тихо, дабы не тревожить своих спутниц, и позавтракали кофе со сладкими кремовыми булочками. Гольф обоим нравится, но без фанатизма, поэтому между лунками они бесцельно много разговаривают о чем-то поверхностном. Младший мистер Дэвис больше не поднимал вопрос о правильности решения делать предложения, зная, что отец даже не обратил внимания на вчерашнюю заминку. До конца отпуска одновременно много и мало времени, и его хочется уже провести без самобичевания, хотя бы насколько это возможно. — Ты слишком склонен к аналитике, сын, — подмечает Джон, наблюдая за молодым человеком, что никак не может найти единственно верный угол постановки клюшки. — Мы же не на соревнованиях — бей как по кайфу, или как там молодёжь говорит. — Как по кайфу, — усмехается Чарльз, всё-таки сделав удар. Достаточно чёткий для человека, бывавшего на гольф-полях не больше пяти раз за свою жизнь. — Какое-то сейчас настроение немного загрузиться. — Это ни к чему, — покровительственно заверяет Джон. — Всегда успеешь. У тебя вся жизнь впереди, как состаришься — можно грузиться, сейчас тебе впору все жизненные блага принимать. — Было б всё так просто, — вздыхает молодой человек. — Кризис на кризисе, а нам — расслабляйся, ага, — экзистенциально рассуждает он. — Видишь, — поправив кепку обращает внимание Джон. — Много думаешь там, где можно просто быть в моменте. Попробуй — и тебе сразу поддастся всё поле. Неподалёку останавливается гольф-кар с женщиной и мужчиной. Утомлённые солнцем англичане, тоже решившие добавить что-то новое в свой отдых. Джон исключительно из вежливости с ними здоровается, а Чарльз даже не обращает внимания. Достаточно быстро завязывается поверхностный разговор, вытянутый лишь из восхищения Италией и недовольства англичанина гео-политической погодой. В отеле же обстановка куда более ленная и спокойная. Балконные двери не закрываются с самого утра, чтобы было проще контактировать друг с другом и просто наслаждаться свежим воздухом. Элоиз достаточно рано ушла в разбор разных документов и обсуждение предстоящей сделки, которая также пройдёт удалённо. Одна крупная французская парфюмерная компания выкупает подающую надежды английскую, и в таких мероприятиях важно присутствие переводчика на всякий случай. Элоиз уверили в том, что это больше формальность, и много времени не займёт, что было важным. Она бы могла отказаться от работы, ведь сейчас находится в официальном отпуске, но с французской компанией девушка работала уже не раз и, скорее даже из дружеских побуждений, согласилась. Саманта же, когда головная боль отпустила, решила дочитать книгу, иногда пересекаясь с Элоиз на общей площадке. Смотреть на серьёзную и сосредоточенную девушку оказалось более чем увлекательным. Лёгкое покусывание губ, чуть сведённые тёмные брови и еле заметные складки на коже лба. С таким видом чтение кажется каким-то абсолютно бессмысленным занятием. Вдвоём они пообедали под фильм, чтобы после снова вернуться к своим делам, каких у миссис Дэвис не было. Она нехотя оставила Элоиз одну на площадке, потому что не могла так долго сидеть на не самом удобном стуле. Во второй половине дня время стало тянуться медленней, Саманта задремала под тихий голос Элоиз, звучащий из-за двери. И снова девушка оказывается в её совсем поверхностной дремоте. Ползающая на коленях в молоке, кусающая запястья до розовых разводов на белой глади, слизывающая кровь с пальцев. С золотого крестика капает вода. Элоиз говорит на французском как на родном. Его нежное мурчание путается в тюлях, прокатывается по стенам номера, ползёт по белому постельному белью тонкими змеями. Саманта не сразу отделяет сон от яви, когда чуть открывает глаза, стараясь привыкнуть к свету. Не сразу получается понять, какой сейчас день и где она вообще. Через пару минут мир складывается в знакомые очертания. Женщина медленно встаёт, выпутавшись из одеяла, и идёт в ванную, чтобы привести себя в чувства. К этому моменту Элоиз почти освободилась, негромко включила музыку, чтобы лучше концентрироваться, и достала бутылку вина и два бокала. Она предложит Саманте составить ей компанию. Совсем немного времени назад девушка заходила в номер к женщине, чтобы что-то спросить, но даже забыла что именно, замерев у изножья кровати. Совершенно обезоруживающая безмятежность спящего человека. Элоиз простояла, как ей показалось, так долго, что это могло бы считаться сумасшествием. Возвращение в работу было единственным верным решением. Сделка прошла успешно, стороны остались довольны, и Элоиз не устала так, как могла, если бы разбиралась с чем-то таким целый день. Приятным бонусом будет зачисление на карту. Хоть девушке в этой поездке много всего покупает Чарльз, она всё равно не наглеет, полагаясь лишь на его деньги. Сейчас может вполне позволить себе сходить в какой-нибудь бутик за ожерельем от Vivienne Westwood, которое давно хотела. Сделать это нужно будет непременно в Милане. et si tu n'existais pas, dis-moi pourquoi j'existerais. pour traîner dans un monde sans toi, sans espoir et sans regret Элоиз наливает вино в бокалы, оставив ноутбук со включённой музыкой, и делает чуть громче, слыша, что Саманта уже проснулась. Покачиваясь в такт плавной музыке, девушка смотрит на живущий город, но он будто где-то так далеко. Лёгкие широкие брюки, украшенные узорчатыми огурцами и оранжевыми кисточками по низу, перекатываются, повинуясь чужой воле. Она делает большой глоток, облизывает губы и расслабленно улыбается самой себе. Эта песня всегда ужасно нравилась Элоиз. Когда она звучала по радио — любые дела должны были вершиться тихо, чтобы слышать каждый нотный перелив. По шее вниз бегут мурашки и собираются в солнечном сплетении. Бокал становится танцевальным партнёром, и Хант двигается так, чтобы вино не плескалось сильно. Саманта смотрит за ней, скрывшись в нежной полупрозрачности тюля. Бесшумные покатые движения, плавные и гипнотизирующие. Не выверенные по линейке золотого сечения, но и не надламывающиеся в какой-нибудь неверности. Три грации в одной женщине — бесшовно скреплённые в движения рук, переплетающиеся с воздушными петлями, и продолжающиеся краснокровным бокалом. Он невесомо касается хрупкой стенкой лепестков губ, а Элоиз продолжает свой незатейливый вальс. Женщина чувствует, как закусывает нижнюю губу слишком сильно, и это опускает с небес на землю. Балконная дверь со скрипом двигается, тюль отлетает так, что Элоиз видит миссис Дэвис, и это мгновение принятия правильного решения. Улыбнуться в ответ и пойти к ней. На улице пахнет облаками, вишнёвыми леденцами и хлопковым парфюмом, что Элоиз купила в Гарде. Даже для пасмурной погоды слишком ярко, от чего Саманта щурится. — Я уже подумала, что это сон, — усмехается женщина, приняв бокал из рук Элоиз. Себе девушка вино обновляет. — Да, вроде, я пока реальная, — переняв чужое выражение лица говорит Хант. — Потанцуете со мной, мадам? — протягивает она руку, неотрывно смотря на Саманту, сделавшую слишком большой глоток, пара капель которого стекла по уголку губ. пресвятая — Как тут можно отказать, — Саманта оставляет бокал на столике рядом с чужим. Их ладони приникают друг к другу, но обе всё равно достаточно далеко. — С работой всё успешно? — Да-да, — кивает Элоиз. — Всё закрыли, все довольны. Пообещали, что больше не будут беспокоить в отпуске. — Это хорошо, — женщина кивает. Она смотрит в серые глаза, так похожие на флорентийское небо, чуть сверху вниз, цепляется взором за малиновые губы. Ехидные, чуть приоткрытые, будто готовые что-то сказать. Они тихо-тихо вторят словам звучащей песни, что скоро закончится и сменится другой. — Вообще-то, неприлично отвлекать приличных дам от отдыха. — Я слишком люблю работать с французами, — Элоиз улыбается и чуть щурится. — Мне было бы трудно отказать, а если бы я это сделала — совестно, — признаётся она и чуть сбивается с шага, когда вторая ладонь Саманты ложится на её талию. На голую кожу под укороченной свободной футболкой. — Ты умница, — Саманта невесомо гладит девушку по волосам, заправив локон тёмного каре той за ушко. — Когда работа не в тягость — это самое приятное. — Самое приятное — получать потом презенты от парфюмерных домов, — Элоиз не замечает, как они становятся всё ближе. — Я сейчас подумываю над тем, чтобы продолжить обучение. Повышу квалификацию. Вдруг потом стану какой-нибудь супер востребованной переводчицей и буду крутиться в узких кругах высокого общества. — Я уверена, тебе всё дастся, чего ты захочешь, — убеждает Саманта, чувствуя сладко-персиковый аромат чужой кожи. — Per aspera ad astra, как говорится. — Ох, — Элоиз покачивает головой. — Терний мне уже, правда, хватит. Мне было достаточно тех, через которые меня потаскали скандинавские языки. — Ты, конечно, удивительная девушка, — подмечает Саманта. — Много в тебе кроется, — её ладонь совсем немного поднимается выше. Всего лишь для удобства, а Элоиз почти задыхается. Золотой крестик сегодня не мелькает перед глазами. — Да я так, просто гуманитарий до мозга костей, — Хант легко поводит плечом, с которого соскальзывает широкий ворот футболки. — Боюсь, что могут меня скоро заменить искусственным интеллектом. — Брось, — фыркает Саманта. — Если быть, например, личным переводчиком — вообще не заменить. Не все до сих пор доверяют машинам. Главное занимайся тем, что нравится, иначе какой в этом смысл. Некоторые годами ищут своё пристанище. — Ладно, ты права, — соглашается Элоиз. Хотя, если бы Саманта сказала ей, что у черепах бывают блохи, Хант бы в это поверила. Элоиз до треснувших костей приятно, что её хвалят. Это бывает так редко — как лепестки алых роз на снегу. Саманта обнимает обеими руками, но не прижимает девушку близко, держа между ними достаточно воздуха. Музыка сменяется, но всё равно остаётся медленной. vois le Dieu qui m'a faite, me fait courber la tête et je sens que je tombe, et je sens que je tombe раз-два-три. раз-два-три. раз. два. три. Саманта кружит Элоиз, заставляя ту тихо смеяться, и её сердце разбивается. Лопается неровными шрамами. Пусть этот день длится вечно, пусть вино не заканчивается. Слишком резко Скорпионс начинают петь о девушке, кроме которой не будет никого. Элоиз усмехается грудным женственным звуком, замирая рябью на барабанных перепонках чужих ушей. Танцевать же можно под что угодно, но Элоиз неминуемо отстраняется, чтобы подлить вина в бокалы, а Саманта вспоминает, что в её номере есть голубика и небольшая упаковка хамона. На чуть голодный организм алкоголь действует худшим врагом. Он спускает с привязок всех собак и лошадей, несущих непристойные мысли. Обручальное кольцо почти жжёт палец женщины. Мгновений её отсутствия хватает Элоиз для того, чтобы перестать дрожать. Её руки совсем немного потряхивает, когда она разливает по бокалам остатки вина. — А то нам ещё прямо из горла не хватает начать пить, — вернувшись с ягодами и хамоном комментирует Саманта их пустое вино. — Уже нечего, — Элоиз пожимает плечами. — Чин-чин, — поднимает она бокал и касается чужого. — Это у тебя — нечего, — ухмыляется миссис Дэвис. — Интересно, а где там наши мальчики? — она риторически задаёт этот вопрос не совсем из-за того, что ей интересно в полной мере. Потому что его надо задать. В целом, уже можно прыгнуть с балкона вниз головой — уже не будет хуже. Элоиз быстро решает, что она гиперболизирует. Кусок мяса чуть не встаёт поперёк горла. Понимает, что не должно так быть. Это неправильно. Саманта замужем дольше, чем Элоиз живёт, и куда ей тягаться с брачными устоями. Они так гармонично смотрятся с Джоном — как те пары, которые отмечают пятидесятую годовщину свадьбы в большом кругу семьи и друзей. Свои нахлынувшие разнополярные чувства Элоиз списывает на гормоны. — Надо будет набрать кого-нибудь из них, — скорее самой себе говорит женщина и приобнимает Элоиз. — Ты как вообще? — Всё хорошо, — Хант кивает и обращает взгляд на творящийся под ногами мир. Проезжающая череда велосипедистов расходится по улице лёгким перезвоном. — Поясница только болит немного. Неприятно, но что поделать. — Давай намажу, — по инерции предлагает Саманта, не подразумевая ничего такого, и поворачивает голову к девушке. — Тебе же вчера помогло. — Я сама, — щёки Элоиз розовеют, когда она тоже поворачивается, и лица оказываются слишком близко. Звонит телефон Саманты, и нет надежды на то, что она не ответит. Конечно, это Джон. Почти отстранившись, Саманта поддаётся душевному порыву. Она быстро, но с завораживающей лаской, целует девушку в висок. Элоиз уверена, что от этого в костных каналах расслоился лицевой нерв, потому что губы в улыбку расползлись быстро и без возможности её скрыть. Пусть на том проводе будет кто угодно. В Элоиз уже взращиваются лелеянные тонколистные цветы запретных садов, которые она однажды задушит. Но когда они принесут больше боли, чем нежности. Искупление должно быть через страдания. — Джон сказал, что они вернутся через пару часов, — сообщает миссис Дэвис, сев на ближайший стул. — Может, сходим до магазина за чем-нибудь и посмотрим фильм? — предлагает она. — Хорошо звучит, — Элоиз легко кивает. — Давай. Ещё пара часов в гармоничной тишине. Элоиз убеждает себя в том, что это так ощущается из-за того, что они обе женщины, и в Саманте она совсем немного неосознанно видит материнскую фигуру. Последнее приходится быстро отбросить. Знает, когда отпуск закончится, они вернутся в свои рутинности, затрутся, исчезнут в ней. И всё пройдёт. Сверхновые вспыхивают похоронным маршем, не обещая задержаться на небосводе. Мелкий дождь быстро набирает обороты, перерастая в библейский ливень. Саманта с Элоиз еле успевают убрать всё с балкона и прячутся в номере первой. Расправленная кровать со сбитым айсбергом одеяла выглядит слёзно молящей глыбой, на которой так и хочется развалиться большой белой медведицей. Переплестись с Самантой руками и ногами, исчезнуть в дождевой пелене. На экране ноутбука, устроенного на приведённой в порядок кровати, женщины Франсуа Озона пытаются выяснить, кто убил главу семейства, вытаскивая секреты друг друга. Убаюканная звуками старых песен, дождём и разряженным воздухом, Элоиз начинает дремать, но старается до последнего перебороть это. На последнем рубеже между явью и сном, девушка чувствует мягкие поглаживания по голове. Нет ничего совершеннее чутких женских рук. И совсем тихой-тихой, почти неразличимой, песни из фильма, которую напевает Саманта. toi mon amour, mon ami, quand je rêve c'est de toi. mon amour, mon ami quand je chante c'est pour toi Мир жесток, груб и нечеловечен. Но Италия — сады Эдема. Однажды всё окажется затёршимся цветным сном, выгоревшей камерной плёнкой. Когда-нибудь, но не сейчас.