призрак Элоиз

Флоренция встречает сложностями с парковкой. Рядом с отелем в радиусе ближайших пары улиц не находится ни одного свободного места. Это заставляет Джона раздражаться, ведь он говорил, что выехать нужно раньше, а перенимающая его настроение жена утверждает, что час погоды бы не сделал. Пока на передних сиденьях шла негромкая перепалка, на заднем Элоиз с Чарльзом спали, почти переплетясь друг с другом. Как котятки. К концу поездки в их телах затекает и болит в неожиданных местах, но зато они оказываются бодрыми, весёлыми и готовыми к новым приключениям. — Ты смешная, когда сонная, — Чарльз легко усмехается, потянувшись. Элоиз щурится и почти осуждающе смотрит на него, прикрывая рот тыльной стороной ладони, чтобы прилично зевнуть. Саманта с Джоном молча переглядываются и перебрасываются раздражением, ползущим под кожей. Иногда мелочи приносят неожиданно много отрицательных чувств. Они почти молча заселяются в соседний с детьми номер, дверной язычок причмокивает, когда закрывается, и Саманта шумно выдыхает, оставив сумку на пуфе. — Что ты бесишься, а? — спрашивает она, зайдя в ванную за мужем, решившим умыться и оставить плохие эмоции в раковине. — Я говорил, что выехать нужно раньше, — снова вздыхает он, обтерев лицо белым полотенцем, пахнущим лавандой, и разворачивается к женщине. — Какая разница, если итак вы не выспались. — Перестань, Джон, — миссис Дэвис вздыхает, проводит ладонью по его чуть влажной колючей щеке и невесомо улыбается. — Побубнили — и хватит. Сейчас пойдём выпьем кофе с видом на собор, потратим баснословную сумму на какие-нибудь безделушки и сотрём ноги в садах Боболи, — она легко кивает своим словам. Мужчина поджимает губы, но соглашается и быстро целует жену в лоб. — Извини, что-то я не в духе, — Джон парой движений проводит ладонью по женской спине. — Ничего, подправим твой дух, — Саманта первой выходит из просторной зелёно-белой ванной комнаты. Номер небольшой, но достаточный для двух человек. На последнем — пятом — этаже, с высокими балконными дверьми, ведущими на небольшую общую площадку с полом из стеклянных блоков. Саманта распахивает шторы, зацепив за висящий держатель рядом, разбирается с белым тюлем и открывает дверь. Представляется вид на небольшую, почти полностью пересохшую, реку рядом с отелем, невысокие дома и православный храм с золотыми крестами и зелёно-жёлтой чешуёй на куполах. А через несколько мгновений в соседних балконных дверях появляется Элоиз. Всего на секунду — в невесомом белом кружеве, обнимающем аккуратное тело. Подобно женским рукам. Она опрометчивым жестом раздвинула тюль, не обратила внимания на то, что площадка не для них одних. На стеклянных плитах грузно стоят два кованых столика с такими же тяжёлыми стульями. Сердце Хант замирает, а потом ударяется гулко и больно. Её увидела Саманта. Планировка вызвала бы вопросы, но не в тот момент, когда именно она сыграла на руку. — Там смотри, — уже переодевшись в топ и почти невесомую юбку средней длины говорит Элоиз парню, отвлёкшемуся на рабочие вопросы. — У нас общее пространство с твоими родителями. Это мило. — О, прикольно, — обратив внимание в указанном направлении комментирует Чарльз. — Значит, надо будет держать шторы задёрнутыми, — и по-мальчишески усмехается себе под нос, пролистывая файл на ноутбуке. Элоиз скромно улыбается в ответ и падает на кровать рядом с Чарльзом. — А мы сегодня пойдём в сады? — спрашивает она, открыв приложение с электронными книгами, где дочитывает одну, в которой этот парк играет немаловажную роль. — Если не устанем, — Чарльз пожимает плечом. — Может, завтра. Мы тут всё равно не на один день, так что есть возможность развернуться. — Я, если честно, уже устала, — она переворачивается на спину и вытягивается поперёк кровати. Чарльз почесал бы её животик, но знает, что за это можно получить коленом в челюсть. — Мои ноги не знали, что такое ходить по двадцать тысяч шагов в день каждый день. — Сегодня поменьше будет, — обещает Чарльз, посмотрев на Элоиз. Довольная сытая кошка, разливающая в груди молодого человека щемящее тепло. Завернуть бы её в платочек и положить куда-нибудь ближе к сердцу — чтобы только для одного и до великого апокалипсиса. Пока Чарльз печатает что-то, стирает, просматривает документы, Элоиз просто лежит рядом, медленно перетекая из позы в другую и листая ленту с чужими фотографиями. Вдруг в стеклянную дверь, выходящую на площадку, стучат, и девушка подпрыгивает, испугав этим Чарльза. — О, пресвятая Дева Мария, — увидев за стеклом Саманту выдыхает Хант. — У меня чуть инфаркт не случился, — посмеивается Чарли, закрыв ноутбук. — Мам, ты бы могла просто написать. — Я написала, — фыркает женщина, заглянув в номер. Чарльз вспоминает, что у Элоиз, с большей вероятностью, отключены уведомления в чате, хоть по этому поводу они не раз спорили, а его собственный телефон на беззвучном. Вот и пишите письма. — Котятки, мы минут через десять хотим прогуляться кофе выпить, а потом — в сады, — сообщает миссис Дэвис, когда Элоиз впускает внутрь. — Оцените, как удобно, всё-таки, — с широкой улыбкой говорит женщина, указав ладонью на дверь в их номер. И глаза в глаза, серое небо над голубым морем. Элоиз первой отводит взгляд, и по нежной лебединой шейке проходятся красные пятнышки. — Да, это и правда удобно, — прилепив к лицу ненавязчивую улыбку соглашается Элоиз. — И выходить далеко не надо. Мы сейчас быстро соберёмся. Встретимся внизу? — Ага, — кивает Саманта. — Элоиз, не забудь, — женщина быстрым жестом показывает на свои плечи, напоминая о солнцезащитном креме. Элоиз отчаянно хочет сгореть, как кажется Дэвис. И дело даже не в ультрафиолете. Уже к часу дня начинает безжалостно припекать, из-за чего приходится гулять мелкими перебежками от тени в тень. Собор Святой Марии с цветком приводит Элоиз в состояние немного шока и одновременного восторга, почти доводящего до слёз. С первого взгляда ей кажется, что собор в строительных лесах, но через мгновение понимает, что это цветные мраморные плиты, между которыми проступают статуи и резные фрески. Шейные позвонки трещат и почти ломаются, когда голова безотрывно задрана ради того, чтобы смотреть и впитывать всё непередаваемое великолепие. Вокруг бесконечно много людей, так и норовящих задеть плечом, что-то громко сказать знакомым, проходя рядом — нарушающих всю трепетность момента. Джон обтирает ладонью уже чуть покрасневшее лицо и тяжко вздыхает. Сегодня ему была отведена роль ответственного фотографа, ловящего самые лучшие кадры. Саманта смотрит на Элоиз. Такую ангельско-нежную, тонкую и белую, чуть блестящую влажной кожей, которую хочется облизать. Женщина хмурится. О чём ты только думаешь? — Девочки, ну, встаньте поближе! — почти командуя говорит Джон, фотографируя дам на фоне золотых дверей флорентийского баптистерия. Элоиз слишком быстро соображает и по-собственнически приобнимает женщину за талию, переборов желание положить голову той на плечо. Элоиз пахнет парадоксом. Сладость грейпфрутово-медовой верхней ноты смешивается с хирургической сталью и йодными бинтами. Её кожа пропитана этим — стерильно-старым, вселяющим недоверие и почти рефлекторно глупый страх перед ветхими больницами. Хочется вдохнуть весь этот аромат, набрать его кончиками пальцев, чтобы ночью, забившись в дальний тёмный угол, вновь почувствовать его на себе. Засунуть пальцы в рот. Кожа липнет к коже. Чарльз позволяет Элоиз взять себя под руку, а миссис Дэвис поводит плечами, когда муж её приобнимает. Потому что жарко. Лёгкая рубашка на её теле становится влажной в местах, где она касается кожи, и от этого становится совсем немного прохладнее, когда город озаряется дуновением ветра. На время сиесты многие места закрываются, но Чарльз быстро замечает небольшую кофейню рядом с мостом. Здесь река широкая и более живая, чем в глубине города, с неё тянется свежесть, негромкий птичий крик и умиротворение. Саманта садится на металлический зелёный стул, удобнее устраивает тяжёлый круглый столик и вытягивает ноги, почти цепляя Элоиз. В кружевной сосновой тени она снимает шляпку и ворошит тёмные волосы, чтобы они не выглядели к концу дня совсем уж непотребно. Морщится, когда шевелит стопой в босоножке, натеревшей щиколотку. Всё-таки, им доверия должно было быть поменьше. — Пресвятая Дева Мария, дай мне сил, — вздыхает Элоиз, начав рыться в шоппере. — Что такое, котёнок? — самой чуткой матерью спрашивает Саманта, отложив телефон с открытым чатом. — Мне натёрло, — чуть ли не с глазами на мокром месте говорит Элоиз. — Я в них уже ходила — всё было хорошо, а сейчас, — она вздыхает. — И не знаю, где пластырь. — У меня есть всё, тише, — сделав рукой успокаивающий жест, Саманта парой движений достаёт влажные салфетки и лейкопластырь. — Вот. Хочешь, подую, чтобы не болело? — добродушно спрашивает она, вызвав у Элоиз тёплую улыбку. Если она позволит женщине сделать это, то не нужны будут никакие лейкопластыри. — Спасибо, — девушка снимает босоножки, чтобы обработать саднящие места, и думает, что надеть их снова будет сродни предательству. — Боюсь, я потрачу весь пластырь. — Ерунда, пошлём кого-нибудь из мальчишек в аптеку, если будет нужно, — вальяжно заявляет Саманта, окинув быстрым взглядом мужскую часть компании, ожидающую заказы. — Знаешь, а тебе так идёт Италия, — озвучивает она свои беззаботные мысли, отвлекая Элоиз от увлекательного занятия по самоспасению. — Это взаимно, — Хант приподнимает голову, найдя себя в особо странном положении. Слишком близко к ногам Саманты, слишком низко, чтобы смотреть вверх в чужие глаза, спрятанные за очками. — Мне нравятся твои серьги, — зацепившись за что-то яркое и приличное говорит девушка. — О, — Саманта усмехается, коснувшись кончиками пальцев полупрозрачных красных сердец, украшенных мелкими бусинками. Плавные украшения напоминают желейную клубнику, которую хочется съесть целиком, даже не пережёвывая. — Это я у подруги на винтажном маркете взяла. Она очень хороша в поиске таких милых вещиц. — Не поспоришь — действительно, хорошая, — соглашается Элоиз, наконец закончив с ссадинами. — Надеюсь, моих ног хватит ещё на пару дней, — усмехается она, собрав оставшиеся от лейкопластырей бумажные упаковки в один комок. — Ты просто в следующий раз надень кроссовки лучше, — подмечает Саманта. — Да я всегда в кроссовках же, — девушка вздыхает, поправив сползающую бретельку топа. — Думала, что сейчас не так далеко идти будет — хоть для фотографий надену. А они, — она театрально хмурится, будто вот-вот заплачет. — Предатели. — Красота требует жертв, — грустно подытоживает Саманта. — Но, если что, у меня с собой всегда целая аптечка. С возрастом, знаешь, в сумке скапливается абсолютно всё, что может вдруг понадобиться. Никогда не знаешь, откуда ждать подвох. — Я уже тоже близка к этому, — Элоиз усмехается. — К загрузке половины дома в сумку. — Быть тревожником — это не из лёгкого, — точно подмечает Саманта, а Элоиз после этой фразы накрывает левой правую ладонь, интуитивно пряча от чужих глаз свои тонкие покарябанные пальчики. — Как написал кто-то из великих: «а вдруг война». — Не приведи Богиня, — качает головой Элоиз и отвлекается на слышимый поблизости тихий керамический стук. — Там такие булочки вкусные на вид, — сообщает Чарльз, поставив на столик пару чашек с чёрным кофе. — Мы взяли несколько, сейчас принесём. — Вы хотите, чтобы мы не влезли в кресла самолёта? — вдогонку спрашивает Хант, обернувшись всем телом в сторону парня. — Подольше погуляем — всё сойдёт, проблем то! — Как у вас всё просто. Столик оказывается маленьким для четверых человек и всех тарелочек, которые им выдали, но всё умещается. Создаётся гедонистическая картина живой наполненности и совершенно доступного счастья в виде кофе и жутко калорийных булочек с кремом. Элоиз делает несколько фотографий их маленького пиршества, невольно цепляя кадром красивые ноги Саманты. Вчетвером они обсуждают «Письма к Джульетте», будто у них сложился кино-клуб, потом переходят к другим ролям Аманды Сейфрид. Элоиз вспоминает очень красивую и необычную экранизацию «Красной шапочки» с этой актрисой в главной роли, а Джон, неожиданно даже для жены, говорит про фильм «Хлоя». Миссис Дэвис лёгким движением ведёт бровью и отмечает, что оригинальный фильм «Натали», намного лучше. Элоиз оправляет светлую юбку, прикусывает губы и совсем незаметно нешироко раздвигает ноги, чтобы дать остыть внутренней поверхности бёдер. Тяжело существовать в той парадигме, где ни одна ткань не спасает от жары. Девичьи скулы чуть краснеют от кофе и сумбурных обсуждений фильмов. У всех вкусы в чем-то как сходятся, так и различаются, лишь распаляя этим несерьёзные споры о каких-то сюжетах. Фигура Аманды Сейфрид перетекает через «Mamma mia» к мюзиклам, потом — в «Чикаго», из которого сворачивает к Франсуа Озону, чтобы затеряться среди его замысловатых женских фигур. У этого режиссёра Элоиз смотрела всего пару фильмов, но ей хватает для общего понимания обсуждений. Про себя девушка отмечает то, что Саманта чем-то напоминает неожиданно упомянутую Эмманюэль Сенье, из фильмографии которой больше всего запомнилась «Венера в мехах». Саманте, наверное, очень пошли бы лаковые ботфорты на скандально высоком каблуке. После такого потока мыслей Хант трезвеет только уже в садах Боболи. Высокие зелёные кустовые изгороди, дающие достаточно тени, чтобы в ней передохнуть. От входа парк тянется вниз — к палаццо Питти, откуда нужно свернуть влево, чтобы надолго затеряться в гравийном шорохе и густом спокойствии. Зелень пространства кажется бесконечной, останавливающей время, забирающей усталость и утомительное пекло. Фонтаны разгоняют воздух, так и тянут к себе — опустить ноги в воду, промокнуть до нитки, чтобы флорентийское солнце перестало быть обузой. Чарльз ёжится от неприятного ощущения, когда капля пота скатывается с задней части шеи по спине, а Элоиз будничной мыслью предлагает развалиться на ближайшей полянке. Просто чтобы перевести дух и вытянуть ноги. Хоть Саманте и кажется, что скорее — протянуть, Джон убеждает всех, что они способны свернуть горы, а через полчаса погодные условия будут приятнее. Почему-то ему хочется верить. Элоиз закидывает в рот последний вишнёвый леденец, сообщает, что обязательно надо будет купить ещё, и пропускает всех чуть вперёд, чтобы снять красивое видео для отчёта в социальных сетях. Неожиданно приходит короткое сообщение от контакта «мать», но от этого по спине пробегается неприятный холод. Хочется спрятаться в тёмный угол и уткнуться лбом в коленки. «Ты уехала?» вспыхивает всплывающим уведомлением поверх открытого приложения камеры, и резко забывается вся концепция эстетичного видео. Главное — не подать вид. Элоиз словно окатывает ушатом ледяной воды, из-за чего ломается вдох, застревая где-то под солнечным сплетением. Она сжимает кулаки так, чтобы в мякоти ладоней остались вмятины от ноготков, чтобы подушечки пальцев покраснели до горячего. Психотерапевт говорила — нужно сократить контакт с матерью, если нет более лояльного выхода. Не давать шатать своё состояние. Прошлый разговор с родственницей закончился очередным сватаньем кого получше, чем калифорнийский бездарь. Конечно, из церковного прихода. Элоиз тогда долго сидела в ванне под почти болезненно жгущими струями — лишь бы смыть с себя всю грязь. Всю греховность. Оттереть кожу до мяса, чтобы обрасти панцирем. После — несколько месяцев молчания со стороны женщины. Лишь лайки с безымянного аккаунта давали Хант знать, что мать жива и пока ещё в своём разуме, если может вспомнить пароль от социальной сети. Поняв, что девушка снимает слишком долго, Чарльз оборачивается дабы удостовериться, что она в порядке и не поймала тепловой удар. Элоиз это отрезвляет и она легко взмахивает рукой, обозначив этим, что всё хорошо. Девушка выпутывается из паутины возможных ответов на призрачное сообщение. Хватит простого безликого «да», чтобы не дать диалогу развиться. Она напишет позже. Обещает себе это сделать, во всяком случае. Фантомно саднит запястья. Следом за сыном оборачиваются и его родители, и Хант почти бессознательно ищет взгляда Саманты. Пусть он скрыт очками — одного ощущения хватает, чтобы найти якорь и немного расслабиться. Конечно, женщина что-то понимает, но тоже больше неосознанно, поэтому не придаёт значения. Секундная заминка кажется Элоиз той самой остановкой времени, когда нужно успеть перевести дух. Успеть перезапуститься за несколько шагов до компании. Возвращается мерное обсуждение фильмов, больше не вызывающее споров, скорее — каждый находит те кинокартины, которыми пересекается с другим. Хант подмечает одну интересную деталь: вкусы Чарльза очень похожи на предпочтения Саманты. Конечно, у Джона с женой тоже достаточно общих любимых фильмов, но мужчине нравятся те, что можно назвать муторными или нудными. Хоть это почти и не вяжется с его видом весёлого добродушного дядьки. Незаметно за неспешными обсуждениями чуть сникает удушливая жара. Кожу начинает приятно холодить, а в ногах будто появляются новые силы. Элоиз даже не отвлекается на натёртости. Животворящее действие женской чуткости и итальянской монументальности. Всё-таки, на святой земле всё становится совершенно другим. Девушка сама для себя решила, что Италия намного для неё более святая, чем любая другая страна. Бог там — где хорошо — Нас хватит на посещение дворца Питти? — задаёт резонный вопрос Джон, когда они уже возвращаются. Саманта стирает салфеткой испарину с лица и почти жалобно смотрит на мужа. — Может, это на завтра? — предлагает Чарльз, зная, что Элоиз сейчас скорее свалится на ближайший зелёный отшиб, лишь бы не ходить ещё ближайшие дня три точно. — Мы же специально оставили запасной день. — Нет в тебе авантюризма, — усмехается Джон, похлопав сына по плечу. — Надо же проверить себя на выносливость. — Кто мне полчаса назад сказал, что ему сейчас откажут ноги? — быстро припоминает Саманта, спустив очки на нос, чтобы посмотреть мужу в глаза. — Это был не я, — отнекивается мистер Дэвис. — Ну, конечно. Морально и физически компании хватает на то, чтобы осмотреть пару коридоров дворца и зайти в сувенирную лавку. Элоиз почти сходит с ума от количества открыток, и её способности к выбору полностью отключаются. Именно поэтому она останавливается на шоппере с «Рождением Венеры» и набором карточек с разными картинами. Джон, под грузным взором Саманты, покупает самую необходимую в хозяйстве вещь — артбук из картин с котиками. Мир живописи удивителен и многогранен. День неожиданно начинает клониться к вечеру. Флоренция наполняется людьми, дождавшимися приятной температуры, и город будто начинает дышать им в такт. Узкие улочки перекрываются террасами баров и небольших ресторанов, смеются и поют одним голосом. Ощущение всеобщего единения кажется почти миражом. Незнакомцы даже на какое-то совсем короткое время будто становятся друзьями, даже если перебрасываются просто парой слов. Именно этим Италия разительно отличается от всего остального — она улыбается широкими белыми зубами, усаживает на самое почётное место, как невероятно важного гостя, и всё щедро сдобривает пармезаном. Здесь хочется дышать до головокружения. Джон был прав, когда сказал, что для этой страны времени всегда недостаточно, сколько бы ни было дней отпуска. Один из баров всё-таки привлекает своей теплотой и живой музыкой, и Чарльз тянет всех туда, чтобы наконец спокойно сесть, перевести дух и перекусить. — Женщины хотят космополитен, красное вино, панини с тунцом и крем Каталана, — перечисляет Джон всё то, на чём остановила свой выбор прекрасная половина компании. — Всего по две позиции, — официантка отмечает всё в телефоне и кивает. — Могу предложить бутылку вина? — задаёт стандартный вопрос хрупкая на вид девушка. — Или по бокалу? — О, и один зелёный салат. Бутылку? — быстро спрашивает Саманта, переглянувшись с Элоиз. Девушка широко улыбается и невесомо кивает. — Бутылку. — Значит, её, — усмехается Джон. — Сын? Стол снова оказывается маленьким для всех заказов. Бутылка вина идеально встаёт в специально сделанную для этого выемку в самом центре стола, Элоиз снова делает несколько фотографий и снимает короткое видео для сторис. И снова ловит краем глаза непрочитанное сообщение, так и остающееся без ответа. Она откроет диалог, чуть позже. Вздрагивают тонкостенные бокалы с коктейлями и пивные стаканы, и душа становится лёгкой через пару глотков. Элоиз точно ответит матери, но точно не в тот момент, когда по её бедру нежным оглаживанием проходится ладонь Саманты. В контексте разговора — когда женщина спрашивает, откуда такая хорошенькая юбка. Девушка ответила бы, если вопрос был бы задан иначе. снимешь эту юбку для меня? — Вино хорошее, — отмечает Хант, постаравшись в нём утопиться. — Может, возьмём с собой ещё бутылку? — Читаешь мои мысли, — усмехается Саманта, покручивая бокал меж пальцами. — Боже, как же хорошо, — вздыхает она, обратив взгляд на оживлённую улицу. Элоиз инстинктивно касается пальчиками глади золотого крестика, больше не липнущего к груди. Церковное в ней намного глубже, чем просто в сознании, но она старательно это выжигает. Чарльз легко перехватывает её нежную ладонь и чуть сжимает. Он догадывается, что его девушке написала мать, но не говорит об этом. Нужно просто не дать ей затеряться в коридорах злой памяти. Мира за границами Италии не существует. Поздний вечер завершается тишиной, приглушённым светом в номерах и амёбным передвижением из ванной в комнату и обратно. Саманта с Джоном листают книгу с кошками в мировой культуре, и женщина отправляет самых смешных в общий чат с академичным названием «приключения в Италии», добавляя подписи к некоторым «это вы» или «это мы». Картинка со средневековым котом, несущим крысу как оружие, становится новой аватаркой. Над этой книжкой миссис Дэвис смеётся так громко, что слышно в соседнем номере с приоткрытой дверью, ведущей на общую площадку. Элоиз из-за этого поднимает голову с груди Чарльза, чтобы посмотреть ему в глаза и похихикать вместе. Идущий на ноутбуке «Дьявол носит Прада» просто существует как фон для сонных обсуждений и разбора кипы сообщений от разных контактов. Элоиз зевает, потягивается и берёт в руки телефон. Это просто нужно сделать. Как содрать пластырь. «да», улетает сообщение контакту, который был в сети два часа назад. «в Италию», бессознательно дополняет Хант вторым окошком. Девушка выдыхает, закрыв диалог и смахнув окно приложения. Быстро проверив социальные сети — количество лайков, комментариев и ответов на истории, — Элоиз наконец может заблокировать телефон и вновь отложить его на прикроватную тумбочку. На экране ноутбука Эмили Чарлтон недвусмысленно намекает Энди, что нужно заткнуться. Эта сцена всегда смешит Хант, но сейчас вызывает лишь ленивую улыбку уголком губ. «я рада, что ты путешествуешь», приходит короткой вибрацией. «может быть, пора домой?», прилетает следом. Элоиз прочтёт это только утром — проглотит крепким кофе, принесенным Чарльзом из ближайшей кофейни. На эти сообщения уже можно не отвечать. Элоиз знает, что она уже дома.