призрак Элоиз

give me my Romeo; and, when I shall die, take him and cut him out in little stars, and he will make the face of heaven so fine that all the world will be in love with night and pay no worship to the garish sun

Снежно-голубые вены рек шумят по камням, целуют листья клонящихся к воде деревьев, и напитывают город лёгкой прохладой. День выдался достаточно облачным, что оказалось скорее на руку отдыхающим, ведь можно спокойно гулять и не получить тепловой удар за час. Главная площадь полнится туристами, голосами продавцов из лавочек, звуками уличных музыкантов, и смешивается всё в один белый шум, создающий атмосферу какой-то тёплой наполненности. Живости всего вокруг. К балкону Джульетты тянется очередь, как и к её бронзовой статуе, местами натёртой до блеска, а той, книжной девушке, пишут письма. Как в фильме. Кто-то, стоя на балконе, цитирует заветные строки, делает бесконечное количество фотографий или просто предаётся чуду момента, прикасаясь к великому. Каким бы ни был жестоким или несправедливым мир, пока в нём живо искусство — людские души спасены. В одной из палаток на площади Элоиз, как и хотела, выбирает открытки, в другой — очаровательный веер, который посчитала необходимостью, а третья завораживает её кожаными сумками. К слову, как и Саманту. Они, скорее, просто занимают руки, медленно перемещаясь рядом с прилавками, и обсуждают английскую литературу, особенно Шекспира. Плавая в этой теме пёстрой рыбкой в море, Элоиз говорит так много и воодушевлённо, что невольно завладевает вниманием семьи Дэвис, и её рассуждения им кажутся интересными. Как и разные исторические вставки и отсылки. — Эли, а про какой фильм ты говоришь? — не улавливая название кинокартины, спрашивает Чарльз, положив ладонь на её талию. Без лишнего подтекста — всего лишь нежный жест, на который Саманта почему-то обращает внимание. — «Письма к Джульетте», — отвечает она и, вобрав больше воздуха для продолжения дискуссии, в мгновение осознаёт. — Ты не смотрел? — на это он отрицательно угукает. — О, Чарли, это звучит как личное оскорбление, — с усмешкой подмечает Саманта, вмешавшись в чужой диалог. — Странно, что он прошёл мимо тебя. — Значит, я уже знаю планы на вечер, — буднично сообщает Элоиз, улыбаясь уголками губ. — Мне нужно привезти что-нибудь отсюда в подарок Марине, — говорит она, скорее напоминая себе самой. — Давай в книжный потом зайдём, который мы видели недалеко, какое-нибудь подарочное издание «Ромео и Джульетты» купим, — предлагает Чарльз, смотря на задумавшуюся девушку. Она быстро соглашается и, привлекая в обсуждение литературы и его, продолжает рассуждать с Самантой. Оказалось, что обе женщины предпочитают столповому произведению Шекспира его чуть менее, но не безызвестное, «Много шума из ничего». Эта мелочь заставляет сознание Элоиз мягко содрогнуться, но она считает это лишь отзвуком неожиданности. Ей не так часто встречаются единомышленники. Наблюдая за такой трепетно вдохновлённой девушкой, у которой от чувственности раскраснелись скулы, Саманта не может перестать улыбаться. Отвести взгляд вообще кажется чем-то таким же невозможным, как мир во всём мире раз и навсегда. Мимо проносятся голоса и люди, дети, собачки, велосипеды и смех-музыка-звон. Звенит, кажется, сам воздух, разряжаясь рябью над мощёнными дорожками, в нём почти можно захлебнуться, и остаться навек счастливым призраком Вероны. Элоиз переплетается с пальцами Чарльза, то сжимая, то нежно поглаживая, а внутри чувствует что-то лишнее. Будто ощущение волоска под сотней страниц. От этого хочется ёрзать, чесать запястья, расковыривать тонкую кожу у ногтей. За эту привычку девушка часто получала по рукам. Она не так давно думала о том, что получала по рукам, кажется, больше раз, чем совершала какие-нибудь проделки. Саманта могла бы дать девушке по рукам, и она сочла бы это высшей похвалой. Жестом благодействия. Хорошо, что люди до сих пор не умеют читать чужие грешные мысли. Перекатывая языком по зубам леденец с вишнёвым вкусом, Хант улыбается, когда нужно, и кивает, соглашаясь с предложениями разного рода. Поехать на экскурсию по винодельне? Конечно, как без этого. Катер на озере Гарда? Элоиз хоть за штурвал встанет. Или что там у них, девушка не уверена точно. Поплавать ночью в бассейне на территории отеля? Разве они не для этого выбирали такой вариант. Что угодно, лишь бы заполнить мысленный вакуум. Саманта, перестань так смотреть на меня Несколько дней тянутся ленно, расслабляюще, гладят по голове и погружают в ощущение Италии на струнах сознания. Здесь не существует спешки, попытки ухватиться за последнее убегающее или необходимости прыгать выше головы. Отсутствие рутинности расширяет понятие времени, которое из линии превращается в нечто совершенно необъяснимое. Оно растягивается вязкой сосновой смолой меж пальцами и позволяет вместить в себя столько впечатлений, сколько хватит до второго пришествия. Чем меньше схожести с обычной жизнью — тем больше в этом её же самой. Прохладная озёрная вода облизывает ноги, а уже чуть тёплое розовое вино из маленьких бутылочек греет изнутри. Рай, кажется, именно такой. С мягким от солнца сыром и текущим по предплечьям соком спелых персиков. — Смотрите, какая утка смешная, — Элоиз указывает широким жестом вытянутой руки на птицу и оборачивается на остальных. Саманта отвлекается от книги, приподняв голову, увенчанную широкополой шляпой, а Чарльз быстро фотографирует свою девушку в этом беззаботном виде. — Вкусная, наверное, — с лёгкой усмешкой произносит Джон, без задней мысли проводя ладонью по бедру жены. Красивому, упругому, ещё чуть влажному от воды и околополуденной жары. — Ой, что вы так на меня смотрите, дамы? — Сказал бы что поромантичней, ты, — миссис Дэвис вздыхает и резво ворошит волосы Джона. — Эх, вот даже не придумаю, как назвать. — Правильно, прибереги на другой раз, — Джон ловит ладонь женщины и быстро целует её пальцы, пахнущие красными апельсинами и спреем для загара. — Пойду поплаваю. Кто со мной? — Идите, я с вещами, — Саманта делает лёгкий взмах рукой и потягивается, чуть выгибаясь в груди. Девушке несколько завидно, что миссис Дэвис за небольшое количество дней заметно забронзовела. Самой ей придётся довольствоваться совсем блеклым загаром. На женщину Хант не пялится, отнюдь нет, всего лишь подмечает очевидное. Кажется, что делает она что-то совершенно противозаконное, ведь боится пересечься с чужими взглядами, не хочет быть уличённой, страшно услышать что-то колкое. Вены под кожей кипят, расплавляются, липнут к мокрым волосам. И Элоиз вдруг чувствует то, чего боится больше всего, на самом деле, — стыд. Голодный хищник, лижущий хрящики, дерущий мышцы. От него хочется спрятаться в холодной придонной пресной воде, закутаться в ленты водорослей, чтобы не всплывать до последнего. Элоиз всегда хочет всего, сразу и навсегда. Безвозмездно и безболезненно. Так не бывает, конечно, потому что либо деньгами, либо душой. А у Хант души-то той осталось, наверное, с горстку. Она знает, чем Саманта так привлекает — тем, что являет собой «нельзя» в идеальном облике. Глубоко замужняя состоявшаяся в жизни женщина, красивая, знающая себе цену. А Элоиз, крошка Эли, всего лишь овечка, не знающая, чего именно хочет от вселенной. Жрать голыми руками сырую сочную плоть, вымазаться в алом и горячем, и поцелуй в лоб. Умничка, убей своих хищников. Медленно плавая на спине, Элоиз смотрит в бесконечное высокое небо, что однажды, совершенно точно, упадёт на бренную землю, выбьет из берегов океаны и озёра, раздавит всё мирское — вязкое и тленное, и тогда всё будет хорошо. Обязательно будет. Её экзистенциальные размышления нарушает Чарльз, схвативший девушку одним большим движением и потащивший добычу под пресноводный горизонт. Мир вновь вернулся в свои привычные берега. — Я же могла захлебнуться! — откашлявшись возмущается девушка, держась одной рукой за парня, а второй активно показывая степень своего недовольства. Взмах — и вода рассыпается вокруг них хрустальной крошкой. — Дурак. — Ты что, я бы тебя от всего спас! — с довольной широкой улыбкой говорит Чарльз и перехватывает строптивую девушку поудобнее. — Прокатить тебя? — предлагает он, всё-таки отпустив Элоиз. — Ага, к берегу желательно, — бурчит Элоиз. — Я о чем-то думала, а теперь даже не вспомню — о чём именно. Что ты за человек, — она вздыхает, зацепившись за плечи Чарльза, плывущего со скоростью сытого крокодила. — Поэтому тебя и хотелось растормошить, — он чуть поворачивает голову. — А то слишком серьёзная для отпуска. — Ой-ой, — Хант закатывает глаза и чуть бултыхает ногами. — Держи ровнее, а то потонем. — Так точно, мой капитан, — Чарльз хочет отдать честь, но вовремя решает этого не делать, чтобы наказ девушки не сбылся. — О чём ты так задумываешься? — Да-а... о работе, — нагло врёт девушка. В это Чарльз поверит скорее всего, потому что Элоиз свойственно гонять мысли о переводах. — Думаю, что хотела бы поработать на кафедре, мне профессор предлагал. Хочу быть той самой преподшей, которая опаздывает на свои лекции, заходит с ноги в аудиторию и сводит всех с ума. — Уверен, у тебя это получится, — молодой человек делает пару уверенных широких гребков и выдыхает. — Будешь той самой сопливой мечтой студентов. — Ты уже ревнуешь, а? — чуть посмеиваясь спрашивает Элоиз. Ей нравится держать мысль о том, что за неё могли бы драться. — Конечно, — Чарльз фыркает и легко брызгает на девушку, снова чуть её не утопив. По мнению Элоиз, конечно. Когда Хант визгливо плещется в озере, стараясь обрушить свой праведный гнев на парня, он громко смеётся, почти забывая шевелить ногами, чтобы держаться на плаву. Кажется, они либо спасутся сами, либо умрут в один день. С берега Саманта смотрит на этих резвящихся львят, лёжа на боку вальяжной дикой кошкой, Джона же она наблюдает не так явно. Элоиз похожа на изящную лебедь, держащуюся на водной ряби, и она точно не блаженная Одетта, какой может казаться на первый взгляд. Саманта точно уверена, что Хант — Одиллия, заточенная в рамки церковных устоев и домашних привычек. Ко всему прочему, говорящая фамилия тоже наталкивает на некоторые размышления. За много лет работы с людьми Дэвис вывела простую закономерность — имена и фамилии говорят о человеке иногда больше, чем он сам. Даже если система давала сбой, то хотя бы было от чего отталкиваться, и это не раз помогало Саманте в жизни. Элоиз вызывает слишком много противоречивых чувств, которые поглощают женщину. Она читает книгу, но не видит ни слова, не может сложить фразы в сюжет, и голова предательски постоянно пытается приподняться, чтобы взглянуть поверх страниц. На Элоиз, сидящую на широкой каменной ограде, о которую иногда разбиваются мягкие волны. Красивая прямая спина, тонкие завязки купальника с бисерными кисточками на концах, прилипшие к шее тёмные волосы, завивающиеся в нежные полукольца. И Чарльз, целующий девичьи коленки. Саманта снимает солнцезащитные очки, потирает глаза и несколько раз моргает, заставив себя вернуться в реальность. Она переворачивается на живот так, чтобы никого не видеть, утыкается в уже помятую книгу, и старается вникнуть в суть происходящего на страницах. Люди-числа любят друг друга по розовым талончикам и хотят устроить революцию. И не было у главного героя никаких чувств и, соответственно, проблем, но вот появилась та самая женщина, разломившая стеклянные стены навязанных устоев. Если вдруг Саманта даст себе совсем немного больше свободы, она поймает в сознании мысль, что завидует. Совсем немного, несерьёзно, неосознанно. Завидует, что Элоиз досталась Чарльзу. Что он мог выбрать такую девушку. В прошлое женщина старается не залезать, но после знакомства с Хант просто не может перестать туда возвращаться. Она начала вспоминать ту девушку, что была до Джона. Не каждый день, но чаще, чем вообще хотелось бы. Их недолгий роман сошёл достаточно быстро, но оставил какой-то неизгладимый след, который сейчас в сознании Дэвис превратился в сплошную чернильную кляксу. Может быть, показалось. Раньше Саманта даже не вспоминала или делала вид, но сейчас призраки приходят по ночам. Стоят в дверном проёме, сидят у изножья кровати, прячутся в отражении зеркал за левым плечом. Они ничего не делают — лишь смотрят, напоминают и пускают холодный пот по спине. Начни сходить с ума. Холодное мокрое тело мужа плюхается рядом с миссис Дэвис на покрывало, и его большие руки сгребают женщину, прижав к себе. От неожиданной, невиданной наглости она вся вздрагивает и почти задыхается. Джон же довольно посмеивается в чужую макушку, с которой съехала и чуть помялась шляпка. Саманта пытается хотя бы удобнее устроиться, понимая, что выбраться пока не сможет. Мальчишки и после сорока — мальчишки. — Ты бы хоть ножки пошла намочить, а то так и до теплового удара недалеко, — всё-таки дав женщине больше личного пространства, говорит Джон. — Схожу я, не переживай, — она усмехается, приняв такую позу, чтобы посмотреть в родные глаза. — Вообще, я уже хочу есть. — Ну, отдохнём ещё немного и пойдём, — Джон зевает и медленно водит ладонью по нагретой спине жены, на которой красными пятнами отпечаталась галька. — А фруктов у нас не осталось? — К сожалению, нет, — женщина вздыхает. — Дай встану, — она садится на колени, поправляет купальник и шляпку, оставляет в книге закладку, в виде которой приспособила открытку из Портофино. — Что за богиня мне досталась вообще, — смотря на жену снизу вверх произносит Джон и улыбается сытым котом. Саманта любовно вздыхает и оборачивается на громкий всплеск воды. — Чарльз показывает, как нужно нырять! — объясняет Элоиз, поймавшая взгляд женщины, и смеётся. Она отлепляет прядь волос от щеки и делает ладонью козырёк. — Кажется, я поцарапал ногу, — вынырнув сообщает Чарльз, что слышит его мать. Она качает головой. — Господи, дай мне сил, — вздыхает женщина, взяв пляжную сумку, чтобы найти лейкопластырь. — Дети, идите сюда! — иначе эту парочку называть пока не выходит. Элоиз рядом оказывается раньше молодого человека, который, действительно, поцарапал голень. Взглядом Саманта проходится по стройным девичьим ногам, обтянутым светлой телёночьей кожей, украшенной неяркими солнечными поцелуями. Бисерные кисточки с купальника девушки ударяются о бёдра, почти вводя в транс, но поддаваться ему нельзя. — Так, вот салфетки, лейкопластырь, — достаёт Саманта сыну. Элоиз, пока все заняты, берёт книгу женщины и открывает на заложенной странице. — Придумал ты, конечно! Нырять! Чарльз, — по-матерински строгим тоном произносит она. Хочет дать сыну подзатыльник, но сдерживается. — Как маленький. — А я предупреждала, — Элоиз пытается держать лицо, но губы всё равно растягиваются в улыбке. — Нужно же проверить лично. — Ой, и не говори, — миссис Дэвис поправляет очки на носу и бросает быстрый взгляд на усмехнувшегося мужа. Заняв сына обработкой боевых ран, Саманта садится чуть ближе к Элоиз. — Ты читала? — Конечно, — девушка переворачивает страницу, внедряясь в середину повествования. — Даже не раз, мне она очень понравилась после первого прочтения. Сейчас иногда возвращаюсь к ней. «Ведь только и можно любить непокорное», — читает она негромко вслух и поднимает взгляд, закрыв книгу. Сердце Саманты подскакивает в глотку. Чужие серые глаза кажутся почти прозрачными в бликах солнечного света, а крестик на её груди горит знаменем инквизиции. — Я тоже читала ещё в университете, но что-то захотелось сейчас освежить в памяти, — не заостряя внимание на цитате говорит женщина. — Благодаря этому произведению вообще же и развился жанр антиутопии. — Да-да, нам про это тоже рассказывали, — Элоиз кивает, положив книгу рядом с собой. — Не видела мои очки? Я сейчас ослепну, — сощурившись говорит она и осматривает покрывало. Саманта почти не задумывается, потянувшись за чужой вещью, которую сама и переложила. Почему-то, когда Хант оказывается совсем близко, Саманте чуть проще. Назойливый рой утихает, разлетается по маковым полям сознания, и женщина находит равновесие внутри себя. Быть может, она просто накручивает, придумывает театральную постановку, в которую начинает верить. Но вот изящные пальцы Элоиз снова касаются её. Небо не разверзается тысячью падших ангелов, но ощущается всё именно так. На пару мгновений, на один скомканный вздох, на десяток порванных нервов. Потом Чарльз оповещает всех, что нога больше не болит, и почему бы не начать собираться. Получается выдохнуть и погрузиться в настоящее. Любой хороший день в Италии должен закончиться не менее хорошим вином. Именно поэтому на вторую половину дня была запланирована экскурсия по небольшой винодельне с дегустацией. Не приходя в сознание, все быстро перекусили тем, что было оставлено в номерах: немного сыра, хамона и круассанов, которые Элоиз предложила взять именно на такой случай. Жара отставляет голод на второй план, заставляя пить как можно больше воды или кисло-лимонных домашних лимонадов. Элоиз быстро принимает душ и не сушит волосы, решив заколоть их, если будет нужно, наносит солнцезащитный крем и надевает разные украшения, мешая серебро с золотом и жемчугом. Почему-то именно сейчас захотелось сделать так — щегольнуть всем сразу. — Эли, а, может, — Чарльз обнимает девушку со спины, бессовестно влезая в зеркало, в которое она фотографируется. Целует её в висок, большой завиток уха, в плавную линию скулы. — Не нужен нам этот виноградник, а? — Чарльз, — девушка хихикает. — Это, как минимум, неприлично, — нотационным тоном добавляет она. — Идём, — взяв молодого человека под руку, Элоиз тянет его к выходу, на что Чарльз вздыхает. Не скажет же Элоиз вслух, что хочет показаться перед Самантой в своём бессовестном образе. Дуэт из шёлковых топа и юбки оливкового цвета, и оба элемента — на таких лентах-завязках, что лёгким движением можно остаться без одежды. Элоиз нравится эта нотка опасности в мирской тишине. Пара золотых браслетов звякают на тонком девичьем запястье, когда Чарльз берёт её за руку.

***

На винодельне по-домашнему шумно, хлопотно и чуть пыльно. Конечно, для посещения лучше было бы выбрать весну или осень, о чём сразу сообщила приятная гид, но уже как вышло. Первые полчаса Элоиз стоически держится, слушает о разных винах, сортах винограда и почвах, но дальше смогла выносить лишь держась ближе к миссис Дэвис. Обе женщины признают тот факт, что пить вино и изучать его — совершенно разные вещи, но их мужчины не на шутку заинтересовались процессами. — Когда Чарльз предложит заняться таким вот, — Саманта жестом обводит виноградники. — Ты сделай вид, что не услышала. Мне однажды Джон сказал, что хочет пиво домашнее делать. Я поняла, что игнорирование — верный способ сохранить дом целым. — Поняла, — девушка усмехается, вполуха продолжая слушать гида. — Интересный человек, Джон, — подмечает она, посмотрев в спину мужчине. Саманта это охотно подтверждает и спокойно улыбается. — Когда там уже дегустация? — На, — миссис Дэвис легко толкает Элоиз локтем и достаёт из сумки маленькую бутылочку вина. — Такие бусики у тебя красивые, прям невозможно отвести взгляд, — стараясь не падать взором ниже кончика крестика, говорит она. У Элоиз за секунду пересыхает в горле и вздрагивает трепетное сердечко. — О, спасибо, — Элоиз аккуратно откручивает крышечку, боясь испачкать тонкий шёлк. — Я в какой-то момент подумала, что это слишком, — вино прокатывается тёплой волной под сердце. — Вовсе нет, — чуть замедляя шаг говорит Саманта. — Грех такую красоту не показывать, — Элоиз передаёт ей бутылочку, и женщина делает глоток, касаясь губами ровно того же места, что и чужие. Миссис Дэвис думает, что случится, если девушка случайно зацепится лентой за виноградную лозу. И как хорошо золото смотрится с жемчугом почти такого же оттенка, что и кожа девушки. Несколько глотков вина делают экскурсию намного интереснее, а лимонные леденцы сглаживают углы небольшой шалости. Всё-таки, вернувшись ближе к Чарльзу и Джону, женщины продолжили приобщаться к искусству виноделия. — А бывают вина с таким, дымчатым привкусом, как этого добиваются? — интересуется Хант, показав свою вовлечённость. Гид к этому моменту уже начала больше вдаваться в историю и, немного, в мифологию, что привлекло гуманитарную душу девушки. — Для этого используют выдержку в дубовых бочках со средней или высокой степенью обжига, — начинает гид, переключая внимание на Элоиз. — Также вина, например, с Сицилии, где есть терруары с вулканической почвой, тоже имеют привкус, скажем, костровый. Конкретно на этой винодельне для придания дымчатости используют дубовую щепу, но аромат от этого не настолько яркий, скорее — интегрированный в общий букет, — женщина заинтересованно рассказывает, даже не подозревая, что у Элоиз получается осознавать через слово. Пальцы Саманты невесомо цепляются за руку Хант и проходятся кончиками по ребру ладони, по мизинцу с тонким серебряным колечком. А после — также скоропостижно отдаляются, как и вся женщина, подошедшая ближе к мужу. Элоиз прикусывает щёки почти до боли, и ей хочется сбежать от этого проклятого стыда, обжигающего лодыжки и кончики ушей. Серые глаза почти стекленеют под набегающей плёнкой глупых слёз, которые девушка быстро смаргивает, шмыгает носом и, заставив лицо принять благостное выражение, прижимается к Чарльзу. На дегустацию предлагают пять разных бутылок, о которых с любовью и хозяйской нежностью рассказывает старый здешний винных дел мастер. Элоиз наливают побольше того, что с дымом, и девушка ныряет в него с носом. Врёт, что ощущает ноты крыжовника и оливкового масла. В вине — лишь ощущение собственной дурости. Все смотрят на стенки бокалов, по которым растекаются тонкие плёнки. Хант фотографирует происходящее, снимает короткие видео, просит улыбаться в камеру и поднять тост. Она соберёт тысячу воспоминаний виртуальными картинками, сошьёт их в отдельный альбом, а однажды будет пересматривать. Чтобы распороть белые швы шрамов, оставленных Самантой между складок на ладонях. Все украшения на Хант блестят и переливаются, и она сама не может перестать их рассматривать. Всё-таки, это решение было очень хорошим. Шёлковая ткань перетекает по бёдрам, мелькает золотистым под вечерним солнцем, когда Элоиз легко кружится для красивого кадра. — Мне она кого-то напоминает, — вдруг говорит Джон жене, стоя с ней поодаль от молодых. Саманта быстро поднимает взгляд, потому что она прекрасно знает — кого, но не говорит первой. — Актрису какую-то, что ли, — значит, сходство с человеком из прошлого видит только женщина. — Может, Дакоту Джонсон, — предполагает Саманта, пожав плечом. — Возможно, — соглашается Джон и приобнимает женщину. — Надо уже ехать, наверное. Мы же ещё хотели поужинать в том ресторане с видом на озеро. — Да, точно, — женщина кивает. — Сейчас, пусть котятки нарезвятся, и поедем, — Джон целует жену в макушку и легко усмехается. К собственному сожалению, о личной винодельне подумал не Чарльз, а сама Саманта. Где-то она явно просчиталась, но где.

***

После очень насыщенного на впечатления и вино дня, миссис Дэвис готова была отрубиться сразу, как голова коснётся подушки. Сделать это не получилось, потому что нужно было довести до логической точки обсуждение дальнейших передвижений с Джоном. Завтра нужно встать и выехать как можно раньше, и Саманта старается чуть скорректировать время, чтобы была возможность выспаться. Когда вопросы уже улажены, свет выключен, и сон уже почти настиг, Саманта, неожиданно даже для себя самой, говорит. — Элоиз похожа на Кьяру, — и женщина поворачивается на бок, закрыв глаза. — Именно это ты заметил, я думаю. — Вот это ты вспомнила, — Джон зевает и поправляет одеяло. — Но, да, ты права. О том, что Саманта и не забывала, она решает не говорить. Оба проваливаются в сны до того, как теперь уже эта тема может набрать обороты.