призрак Элоиз

У всех есть такие истории, которые никогда не хочется рассказывать самостоятельно. Только если вопрос не встанет ребром. Элоиз никогда не рассказывала своему кругу общения о том, что в детстве её били так, чтобы не было видно, наказывали голоданием и необходимостью учить стихи из Библии. Даже Чарльз знает лишь о вершине айсберга. Потому что, как считает девушка, если она расскажет о прошлом кому-то кроме своих психотерапевтов, это станет неотъемлемой частью её образа для других. Ассоциироваться с проблемами Элоиз хочет в последний момент. Лучше — быть в чужих глазах девушкой, знающей много языков и хорошенькой собой. Как писал Набоков: «может быть, она и не красотка, но мила», и эту цитату Элоиз несёт в себе много лет. Способность к изучению языков в ней, к её же большому сожалению, и развилась в те годы темноты, боли и бесконечного холода со стороны матери. Это было самым страшным наказанием — когда мама отталкивала от себя детские ручки и всучивала Библию на латыни. Пусть горят все церкви. Набожной Элоиз не стала, но, непонятно для себя самой, под символом Христа ей становится спокойно. Она знала, что если читать и учить священнописания, молиться и каяться лишь за факт собственного существования, и помогать монахиням в саду — мама погладит по голове. Эта ассоциация сохранилась глубоко в ней, и сейчас скорее срабатывает как рефлекс. Крестик, который Элоиз теперь носит всегда, подарил Чарльз, узнав об особой связи своей девушки с церковными символами. В этом небольшом украшении кроется сразу так много всего, что Хант не может с ним расстаться. Всё в ней хранилось в сложной системе, как смерть Кощея — на кончике иглы, глубоко под всем остальным. Ровно до момента, как звучит вопрос. «А твои родители чем занимаются?». Голубое море с шелестом сползает с мелкой гальки, Элоиз кладёт книгу вниз лицом и поворачивает голову на лежащую рядом Саманту. Они решили обсохнуть и последить за вещами, пока их мужчины предаются радости ныряний. — Э-э, — Элоиз выдыхает. Вид Саманты не располагает к связным размышлениям. — Отца я не знаю, а мать... она учительница начальных классов. По совместительству — очень верующая женщина, родившая меня вне брака. Элоиз не хочет говорить, что бралась за любые подработки, лишь бы уехать из дома далеко и навсегда. Что в хороший университет смогла поступить в том числе и благодаря церкви. Что она не совсем та, за кого хочет себя выдавать, и подводных камней в её душе больше, чем веснушек на влажной коже. Может, Элоиз, конечно, утрирует, но всё равно. Если спросит Саманта, о чём угодно — Хант исповедуется перед ней, вывернет рёберные пары, чтобы открыть кровавое сердце. Что угодно, чего захочет эта женщина. Именно осознание подобного пугает Элоиз до спёртого дыхания и сжатой диафрагмы. — А ты верующая? — решает поинтересоваться женщина и садится. — Не знаю, — и Элоиз, действительно, уверена лишь в этом. Она поправляет перевернувшийся крестик, неосознанно привлекая к нему внимание. Широкие очки на носу Саманты позволяют ей бросить взгляд на чужое сентиментальное украшение. На белые разводы соли, замершие на ещё розовой коже. — Меня воспитывали прилежной христианкой, но я такой не стала, — Элоиз широко улыбается, смотря на женщину. — Ухватилась за первую же возможность уехать — и сделала это без раздумий. — Ты из Англии, да? Чарльз говорил, — вспоминает Саманта, оперевшись на руки и устроившись удобнее на гальке под пляжным покрывалом. — Да-да, — Элоиз кивает. — Из Северной Ирландии. Там такой ужасный климат, — вспомнив о сырых церковных стенах, девушка ёжится. Будто её снова поставили на холодный пол молиться. — Просто кошмарный, — произносит она на выдохе и обращает взгляд к морю. молись за то, что ты — грех. ребёнок порока! — Но сейчас ты здесь, под солнцем в такой прекрасной стране, — подмечает Саманта, всё ещё не сводя взгляд с девушки. Она вызывает не то материнское чувство, как к дочери, которую миссис Дэвис хотела бы, не то нечто другое. — Иисус желал счастья и, если твоё было в смене обстановки — почему бы этому не следовать. — Думаю, ты права, — Элоиз закладывает книгу, уголки которой пропитались водой и высохли лёгкой волной. Она копирует чужую позу, сев совсем немного ближе к женщине. — «Радуйтесь и веселитесь, ибо велика наша награда на небесах», так было в Евангелии от Матфея. — Вот видишь, — Саманта усмехается. — А если помнить из Библии только что-то хорошее вне контекста — так вообще можно спокойно жить. Я в университете ходила на дополнительные лекции по основам христианской веры, там рассказывали очень интересные вещи. — В Писаниях много всего интересного, это правда, — соглашается Элоиз, а плечо фантомно ноет. Именно по ним чаще всего прилетало жёсткой тонкой дощечкой. — Как ни странно, но с Чарльзом мы в первую встречу тоже обсуждали Библию. У вас это, видимо, семейное, — вспоминает она то свидание и усмехается. Как же он похож на свою мать. — Джон ему читал перед сном Ветхий завет, когда Чарли был маленьким, — добавляет Саманта и поправляет сползающие с носа очки. — Да, об этом он тоже говорил, — Элоиз любовно вздыхает. — Получается, что именно Библия нас и свела, забавно. — Для Чарльза она несёт скорее культурный смысл, нежели религиозный. У него тоже своеобразное отношение к этому всему, — Саманта пожимает плечами, и её ладонь сдвигается ближе к чужой. Аккуратной, молочной и такой маняще запретной. — А у тебя? — задаёт резонный вопрос Элоиз, съехав рукой по гальке. Ещё совсем немного. Их взгляды сталкиваются даже сквозь две пары тёмных очков. — Ну-у, — Саманта закусывает губу. — Мы с семьёй ходили в церковь по воскресеньям, потом и с Джоном, у нас было венчание, после крестили Чарльза. Всегда помогали нашей церкви чем могли, — она поворачивает голову и цепляется взглядом за большой неровный валун, наполовину утопленный в солёной воде. — А после похорон моего папы я больше не могу ходить на службы. Никто не запрещал, просто не могу. Уже, вот, несколько лет в церквях не была, и не молилась перед сном. Рядом раздаётся детский смех, крик чаек и галечный перебой. Как пересыпается бисер из руки в руку. Элоиз накрывает ладонью пальцы Саманты, и птицы в воздухе вдруг замирают, а море накрывает куполом лишь их двоих. — Дамы! — радостно произносит Чарльз, вылезший с отцом из моря. — Вам тут не напекло? — Нет, — Элоиз поднимает голову и поправляет шляпку. Отнимать руку от чужой кажется физически болезненным. — Наплавались? — Не то слово, — отвечает уже Джон, вытирая лицо небольшим полотенцем. — Давайте ещё недолго посидим, и пойдём поесть. Мы же не хотим сгореть, правда? — с доброй ухмылкой кивает он на Элоиз. — У меня просто редкий цвет загара. Поросёночный, — заявляет Хант и театрально задирает голову. — Я бы тоже пошла искупаться, а то начинает припекать плечи. — Давай, бери миссис Дэвис с собой, пока она не заснула, — неэлегантно плюхнувшись рядом с женой, Джон кладёт ладонь на её бедро и быстро отдёргивает, будто обжёгся. — И не задымилась. — Ой-ой, — Саманта закатывает глаза, но встаёт вслед за девушкой. За этой красивой стройной антилопой, олицетворяющей слово «молодость». — Вещи только не оставляйте без присмотра. — Ладно тебе, мам, это же цивилизованная страна, — говорит Чарльз, удобно устроившись на месте Элоиз. — Наша, знаешь ли, тоже, но... — поняв, что может развить эту тему на несколько часов, женщина берёт себя в руки. — В общем, ведите себя хорошо. Саманта идёт чуть впереди, а Элоиз морщится от неприятных ощущений, причиняемых мелкими камнями, плетясь по чужим следам. Ещё и горячо. Не ногам, нет, а сознанию изнутри. Девушка почти без зазрения совести рассматривает мускулистую спину Саманты, изящный покат плеч, запрещая себе спускаться взглядом ниже линии завязок купальника. Хочется — по мягким женственным изгибам к ямочкам Венеры и плавным округлостям бёдер. Определённо, Элоиз перегрелась. Морская вода кажется обжигающе холодной, но миссис Дэвис на это даже не обратила должного внимания, а девушку как прошибает электрическим разрядом. Контраст отрезвляет. Элоиз задерживает дыхание, чтобы не показывать свой тотальный ужас перед необходимостью привыкать к температурным изменениям. А Саманта легко смеётся, смотря на девушку, и держится на мягких волнах. — Так вот, я не закончила, — говорит Саманта, когда Элоиз удается перебороть себя и с тихим визгом оттолкнуться дальше от берега. Возвращение к этому обсуждению кажется неожиданным. — Я верю, но больше не посредством каких-то ритуалов. Как будто они потеряли тотальный смысл. — Поняла тебя, — между гребками говорит Элоиз. — Приятно, что ты делишься таким личным, — она улыбается и смотрит на женщину. — Моя интуиция подсказывает, что ты поймёшь меня правильно, — Саманта бы пространно пожала плечами, но пока не может. Конечно, об этом же она говорила с мужем, но тот никогда не придавал этой теме много значения. Есть — ладно, не будет — ладно. А женщину почему-то волновало такое своеобразное, как она назвала уже позже, предательство церкви. Когда Дэвис поняла, что проблема кроется именно в этом: полном отождествлении просто места с высшими силами, она смогла распутать небольшой клубок собственных рассуждений. Дышать стало гораздо проще. — Давай к причалу, — Саманта кивает в сторону небольшого деревянного сооружения и дожидается, когда Элоиз будет ближе. — Я тут подумала на досуге. Ты говорила, что у твоей подруги школа французского, я решила, что мне, всё-таки, хочется продолжить изучение языка. — О! Это здорово, — Элоиз чуть не захлёбывает морскую воду и быстро откашливается. — Потом всё скину. Я устала. — Быстро ты, — Саманта поправляет очки на носу, стараясь не забрызгать их. — Потерпи совсем немного. Ты же будешь со мной разговаривать по-французски? Чтобы у меня была хорошая практика. — Без проблем, — легко соглашается Хант. И они обе даже не пропускают в мыслях шальную идею о том, что их дороги могут разойтись. Не важно когда. Будто здесь и сейчас началось нечто такое, что не будет иметь конца. На каменный отшиб Элоиз поднимается по лесенке, а Саманта — одним рывком прямо из воды. Проще утопиться в море, чем объяснять свои багровые щёки. Девушка дьявольским усилием поворачивает голову, чтобы посмотреть на заброшенный маяк, у которого отдыхает какое-то библейское множество людей. По подтянутому телу Саманты струями льётся морская вода, замирает на плечах, животе, икрах, и Элоиз кусает губы, но смотрит женщине в глаза. Такие похожие на море. Они сидят на краю небольшого причала и просто смотрят на гребешки мелких волн, на яркое оранжевое здание, на плавающих и смеющихся людей. Таких разных, но одинаковых в своём счастье простого отдыха. Нужно, оказывается, так мало. — Я должна сообщить тебе страшную новость, — медленно выйдя из штилевого транса, говорит Саманта. — Нам снова нужно будет немного поплавать. — Лучше бы ты сказала, что завтра конец света, — Элоиз вздыхает. — Если бы он — всё было бы гораздо проще. Элоиз ныряет щучкой, легко оттолкнувшись от влажной доски. Выныривает, изогнувшись в спине, и такой беззаботный чужой вид заставляет сердце Саманты растечься мягким сыром по ломтику тёплой фокаччи. Девушка встряхивает головой, её тёмные волосы липнут к лицу, и это всё кажется кадром из старого фильма. Медленного, медового, нацеленного на то, чтобы объять всё величие природы. Такое, на которое через года будут ссылаться молодые режиссёры. Они возвращаются на берег к своим мужчинам, собирают вещи, переговариваются и над чем-то смеются.

***

— Можем после обеда подняться в замок, — Джон указывает на постройку, которую видно из небольшого ресторана, выбранного для передышки. — Оттуда, говорят, классный вид на лагуну. — И три миллиарда ступенек примерно, — вздыхает Элоиз и шутливо-натянуто улыбается. — Хорошее кардио, — подмечает Саманта с усмешкой. — Давайте сходим. Надо же пополнить профили соцсетей красивыми кадрами, а? — она с улыбкой легко толкает мужа локтем, на что тот утвердительно кивает. Полное взаимопонимание. — Точно. Надо только вспомнить пароль от профиля, — Чарльз вздыхает. — Что-то я даже не заходил давно. — А то я думаю, почему это ты всё ещё не лайкаешь мои публикации, — подшучивает Элоиз. — Такой вот я, — Чарльз пожимает плечами. — Где там уже наш заказ? — Что за нетерпеливый ребёнок, — Саманта качает головой. — Весь в тебя, дорогой. — Нет, я так не думаю, — отрицает Джон, сделав глоток воды. — Я очень терпелив и спокоен. Как слон. Совсем скоро приносят заказанное, обрадовав этим Чарльза. Саманте и Элоиз наливают холодное белое вино, и в бокалах звякает лёд. На тонких стенках быстро собирается испарина, а скулы Хант обдаёт лёгким розовым шлейфом уже после нескольких глотков и слишком быстро съеденной половины лазаньи. В обсуждении плана поездок она участвует мало, дав себе возможность насладиться сразу всем. Видами города, вкусной едой, холодом в ладони и хихикающей Самантой. Она отзывается рябью на полотне сознания — кругами на озёрном стекле. Крестик вдруг обжигает нежную кожу, маслянисто блестящую из-за солнцезащитного крема, по подбородку неаккуратно стекает капля вина, и Элоиз вытирает её тыльной стороной ладони. Совсем неэлегантно, но отчего-то в этом жесте отчаянно много жизни. Странно, кажется обеим, что они быстро нашли общее в глубоко личном. Основательном. Они не думают об этом серьёзно, но лейтмотивно держат размышления на орбите сознания — так, чтобы к ним вернуться в момент случайного одиночества. Хотелось бы от этого избавиться, как от чёрной плесени, как от блох или клопов, как от сжигающей изнутри болезни, но пока всё кажется таким безобидным. Просто праздный интерес. Всего лишь совпадение пары граней, которое порождает темы для обсуждения. Всего лишь... — Эли, ты о чём так задумалась? — положив ладонь на предплечье девушки спрашивает Чарльз. — А? — вынырнув из бархана сознания она чуть поворачивает голову, чтобы улыбнуться молодому человеку. — Да так...что колокола очень громко бьют. Над лагуной раскатывается тугой звон, разгоняющий духоту у причалов. Нужно подняться наверх, в замок, чтобы там хоть немного проветрить голову и настроиться на другой лад. Элоиз сжимает бёдра, поймав ладонь Чарльза, тянущуюся не в то время не в то место. Краснеет она пятнами, поверх уже сгоревшего и поверх собственных желаний. Это истинное природное предательство, которое девушка обмануть не сможет ни при каких обстоятельствах. Как нос Пиноккио, но изящнее. Элоиз только может делать вид, что ничего не происходит, вклинивается в беседу, допивает вино, садится ровно и кладёт ногу на ногу, чтобы её парню неповадно было. — Знаете, — задумчиво произносит Саманта. — Так странно осознавать, что этот колокол и сто лет назад бил, а теперь слушаем его мы. — Что-то такое экзистенциальное, — замечает Джон, откинувшись на спинку стула и заведя руки за голову. Его тёмно-русые волосы чуть заметно склеились морской солью, придавая мужчине несколько небрежный, но милый вид. Будто сёрфер, покоривший множество волн. — А ещё тут швартовались большие корабли и разгуливали куртизанки. — И под чёрными парусами ходил Джек Воробей, — с широкой ухмылкой говорит Элоиз. — Капитан! Джек Воробей, — чуть громче, чем хотел, поправляет Чарльз свою девушку и снимает воображаемую треуголку. — Миледи, — Элоиз в шутку закатывает глаза. — Так, мы готовы идти? — внимательно посмотрев на «детей» спрашивает Саманта. Молодая пара утвердительно кивает. — Тогда, вперёд — и с песней, — бодро сказал Джон, погладив жену по спине. Она хотела машинально смахнуть его руку, чувствуя, что спина под лёгкой рубашкой влажная, но не сделала этого. Возможно, ткань теперь снова чуть мокрая. После еды в такую погоду хочется только спать, но компания туристов направляется к лестнице. Элоиз грузно вздыхает, поправив сумку на плече, которую быстро забирает Чарльз. В этот раз девушка возразить не успевает и лишь легко улыбается. Они поднимаются, переговариваясь и смеясь, но только в начале пути, после переговариваются только Чарльз с отцом, а Элоиз, идущая позади всех, ловит за руку Саманту, когда спотыкается на особо кривых ступеньках. Женщина сжимает изящную кисть, смотрит в красивые серые глаза, и, удостоверившись, что Хант твёрдо стоит на ногах, отпускает её. — Ты смотри, тут вниз быстро, но не безболезненно, — шутливо предупреждает Саманта, пропустив девушку вперёд. — Чарльз! Ты хоть как-то это, прояви галантность. — Ой, — почти испуганно вырывается у него. — Давай, — он берёт Элоиз за руку. — Уже немного осталось. — Ты же знаешь, что врать грешно, да? — удостоверяется Хант, заглянув в глаза Чарльза. На это он усмехается и уверяет, что идти минут семь. — Мама, я больше не могу! — канючит маленький мальчик, идущий с родителями недалеко позади семьи Дэвис и Элоиз. — Вот, я его отлично понимаю, — указывает девушка на малыша. — Это моё внутреннее «я». — Судя по его красным щекам, действительно, твой соулмэйт, — шутит Чарльз, обернувшись на ребёнка. Замок встречает посетителей толстыми каменными стенами и прохладой. Дальше начинаются комнаты с выставочными экспонатами и картинами. Старинные фрески, резные рамы зеркал, яркие полосы майоличных плиток на стенах, кованые люстры и двери. Элоиз с восхищением рассматривает всё необычное и красочное, делая слишком много кадров, которые потом устанет сортировать. Джон фотографирует жену у окна, смотрящего на море и белые гривы яхт и небольших парусников. В замке совсем мало людей, и они почти не пересекаются с другими. Затенённые комнаты дышат приятной прохладой и хвойной смолой, откуда-то тянется спокойная тихая музыка, и в этом месте хочется остаться на неопределённое количество времени. — Жаль, тут нет кафе, — замечает Чарльз. — Можно было бы выпить по чашечке с таким видом. — Жаль, здесь нельзя пожить, — предлагает своё Саманта и цепляется взглядом за Элоиз. Изящные плечи, всё ещё розовеющие ошибкой вчерашнего дня, увитая веснушками и родинками спинка, стянутая поясом лёгкого платья талия. Дорогая фарфоровая куколка. Элоиз не может сдержаться от того, чтобы не касаться всего, чего можно. В одной из комнат единственным экспонатом оказывается выкрашенный золотой краской череп в терновом венке на гранитном пьедестале. Это зрелище выбивает воздух из девичьей груди, а по рукам пробегают холодные мурашки. исповедайся, дитя. На её талию осторожно ложится ладонь Чарльза, и это вырывает из чернённых картинок прошлого. Машинально Элоиз хватается за крестик на груди, и в голове вертится «Дева Мария, Дева Мария...», но почему-то никто не спасает. Девушка лишь неоднозначно намекает, что хочет уйти в другое место, и они быстро оказываются на смотровой площадке. Почему-то здесь пахнет помидорами, базиликом и, чуть уловимо, цветами шиповника. Элоиз опирается о каменный парапет, вдыхает полной грудью, прикрыв глаза. Когда мысли вновь ложатся ровными вселенскими нитями, девушка предаётся новой волне восхищения пейзажем. С высоты всё кажется другим. Цветастые здания тонут в зелени крон, белые паруса мерно покачиваются, а небо растворяется в синей воде. Тихо, спокойно и скучно, но в хорошем смысле. Элоиз поняла, что ужасно устала от любой городской суеты, которая дома иногда утомляет до головной боли. Здесь же всё ленно и размеренно. Чарльз обнимает девушку со спины, целует в висок и кладёт голову на её плечо. — Я подслушал, — начинает он. — Родители вечером куда-то уйдут, так что, — руки Чарльза поднимаются чуть выше к плавным округлостям груди. Элоиз совсем немного подаётся назад, откинув голову, чтобы поцеловать молодого человека. — Значит, посмотрим «Пиратов Карибского моря» вдвоём, — тихо говорит она с ухмылкой. — Ага, — коротко поцеловав девушку несколько раз, говорит он. Чарльз награждается ответственной задачей фотографа, в чём Элоиз ему полностью доверяет. У молодого человека прекрасная способность ловить момент. Для пары фотографий девушка ведёт ладонями вверх по бёдрам, поднимая ткань лёгкого платья, она смотрит в глаза Чарльза, явно прозрачно заигрывая с ним. Всего лишь на мгновение девушка поворачивает голову в сторону замка и видит Саманту, смотрящую на неё в окно. Это вышло также случайно, совершенно не намеренно. И Элоиз, зная, для кого играет по-крупному, поднимает юбку выше. Не так важно, что они видели друг друга в купальниках, совсем нет. Важно то, что миссис Дэвис до последнего не отводит взгляд. — Сэми, пойдём к ребятам, сфотографируемся все вместе, — найдя жену говорит Джон, на что Саманта быстро соглашается. — Так-так, у вас уже фотосессия для Vogue? — предполагает женщина, наблюдая за тем, как в шутку позирует её сын. Он никогда не любил скучно получаться на фотографиях, объясняя это тем, что нужно запомнить эмоции, а не просто картинки. В чем-то, определённо, он прав. — Да, Чарли теперь эксплуатирует меня, — усмехается Элоиз, задержав на женщине взгляд. Дева Мария, Дева Мария. — О, поверь, он очень в этом хорош, — подшучивает мать над сыном, вызвав его лёгкое возмущение. — Попросить, что ли, чтобы кто-нибудь нас снял? — Секунду, — Джон быстро отходит от своей маленькой туристической группы. Чарльз вопросительно смотрит на Саманту. — Мы в замке разговорились с ребятами, — женщина указывает кивком головы на пару. — То есть, Джон разговорился. Смолл-токи больше по его части. — А, ну да, в его духе, — усмехается Чарльз, проверив уровень заряда на телефоне. — Дашь подзарядиться потом? — обращается он к Элоиз, на что она кивает. Количество фотографий во всех телефонах ощутимо увеличивается, и теперь подписчиков всех четверых людей ждут потоки публикаций и горящих кружочков историй. — Знаете, я безумно благодарна вам за то, что позвали поехать вместе, — признаётся Элоиз, когда они уже спускаются из замка. — А мы очень рады, что ты поехала с нами, — тепло улыбаясь говорит миссис Дэвис, на мгновение приобняв девушку за плечи.

***

Вечером Джон с Самантой, действительно, уходят на, как назвал Чарльз, романтический ужин. Две пары встретили сочное зарево заката из разных мест города. Пока Чарльз принимает душ, Элоиз лежит поперёк просторной кровати в широкой футболке и трусиках, и пересматривает фотографии сегодняшнего дня. Книга на французском, лежащая на гальке, ножки, пара селфи, бесконечное количество снимков всего окружающего. И Саманта. В блике солнечного света на фоне всего бесконечного и необъятного. Что-то в девушке натягивается, обязывает закусить губу и вдохнуть глубже. не по-христиански это всё — Вау, — вернувшись в спальню, только и может произнести Чарльз. Элоиз чуть вздрагивает и быстро блокирует телефон, оставив негромко играть музыку. — Хороший вид? — мурлычет девушка, с ухмылкой развернувшись. Ей вид тоже нравится. Влажный мускулистый торс, полотенце вокруг бёдер и тёмный, совсем другой, взгляд. — Лучше всей Италии, — выдыхает молодой человек, подойдя ближе. Элоиз садится на колени почти у края кровати, смотрит ливневыми глазами снизу вверх и нагло улыбается. Молодой человек всегда проигрывает этой дикой кошке. Звуки голоса Ланы Дель Рей смешиваются с рваными вздохами, шёпотом и приглушёнными стонами. И картина эта в своей телесности становится новым экспонатом в безвременной выставке у подножия Средиземного моря. Губы Чарльза нежно касаются шеи Элоиз, оставляя нежный след поцелуев. Его руки скользят вдоль спины, мягко притягивая девушку ближе. В этот миг мир вокруг перестаёт существовать — остаются только они двое, потерянные в своём собственном маленьком раю. Никто, кроме Элоиз, точно понимает Чарльз. А она, выгибаясь и задыхаясь, рассыпается белой пеной по гальке. Золотой крестик липнет к спине девушки, а Чарльз, когда она наклоняется за смазанным поцелуем, поправляет его. Лучше бы между ними не было Бога.