Акеми и Баджи

Глава 12. Осень Сентябрь пришёл в Токио незаметно. Ещё вчера стояла изнуряющая жара, а сегодня утренний ветер уже приносил прохладу, а листья на старых клёнах в парке начали желтеть по краям. Небо стало выше и прозрачнее, облака — белее и пушистее. Начинался новый учебный семестр, и школьные коридоры снова наполнились гулом голосов, топотом ног и запахом мела. Для Баджи и Акеми это был особенный сентябрь. Они вернулись в школу уже не просто парой — они вернулись другими людьми. Та ночь, проведённая вместе, изменила что-то в самой основе их отношений. Они стали ближе. Интимнее. Они знали друг друга так, как не знал никто другой. Каждое прикосновение теперь имело дополнительный смысл — память о той ночи, о том утре, о том, как они лежали, обнявшись, и говорили о будущем. Они больше не скрывались. Баджи встречал Акеми у дома каждое утро и провожал до школы. Они сидели рядом на уроках (учитель уже смирился и перестал делать замечания). На переменах он клал руку на спинку её стула, и этот собственнический жест заставлял её краснеть, а всех остальных — держаться подальше. Они обедали вместе в столовой, делили одну булочку на двоих, смеялись над какими-то глупостями. После школы он ждал её у балетной студии, а потом они шли домой через парк, держась за руки. Одноклассники привыкли. Шепотки за спиной постепенно стихли. Даже Рёске Такахаши, униженный и получивший урок, держался на почтительном расстоянии и больше не предпринимал попыток приблизиться к Акеми. Его репутация была подорвана, и он предпочитал не связываться с Баджи. А может, просто нашёл себе другую цель — в школе хватало девушек, которые были бы рады вниманию капитана футбольной команды. Рюсей, наблюдавший за всем этим со своей обычной невозмутимостью, однажды заметил: — Вы стали похожи на старую супружескую пару. Смотрите друг на друга, держитесь за руки, делите еду. Противно. — Завидуешь? — усмехнулся Баджи. — Нисколько. У меня есть книги. Они не требуют делить с ними булочку. — Книги не согреют тебя ночью. — Зато они не храпят. — Я не храплю! — Храпишь. Я слышал, когда мы ночевали у Чифую. — Это был кот! — Кот храпит по-другому. У него более мелодичный храп. Акеми смеялась, слушая их перепалку. Она любила эти моменты — когда они втроём сидели на крыше после уроков, и Рюсей читал книгу, а Баджи лежал, положив голову ей на колени, и она перебирала его волосы. Это было похоже на семью. Странную, необычную, но семью. --- Глава 13. Ревность В октябре в балетной студии, где занималась Акеми, появился новый ученик. Его звали Юкио Танака — высокий, стройный, с классическими чертами лица и тёмными волосами, которые он собирал в низкий хвост. Ему было семнадцать, он учился в выпускном классе и считался одним из самых перспективных молодых танцовщиков в Токио. Он уже выступал на нескольких конкурсах, занимал призовые места, и преподавательница, Танака-сенсей, возлагала на него большие надежды. Акеми впервые увидела его на репетиции в начале октября. Танака-сенсей представила его группе и объявила, что Юкио будет участвовать в постановке «Лебединого озера», которую студия готовила к зимнему конкурсу. И, поскольку Акеми была лучшей ученицей в группе, их поставили в пару. — Вы будете танцевать pas de deux из второго акта, — сказала Танака-сенсей. — Это сложная композиция, требующая полного доверия между партнёрами. Юкио-кун, Акеми-тян — надеюсь, вы сработаетесь. Юкио поклонился Акеми с безупречной вежливостью. — Рад познакомиться, Ито-сан. Я много слышал о вашем таланте. Для меня честь танцевать с вами. — Спасибо, Танака-кун, — она улыбнулась. — Я тоже рада. Баджи, который в тот день зашёл за Акеми после работы в мастерской и сидел в углу зала, наблюдая за репетицией, мгновенно напрягся. Он видел, как этот Юкио смотрит на Акеми. Слишком долго. Слишком пристально. И эта его вежливость — слишком гладкая, слишком отточенная. Как у змеи, которая улыбается перед тем, как укусить. Репетиция началась. Баджи смотрел, как Юкио кладёт руки на талию Акеми. Как поднимает её в воздух — она взлетала легко, как пёрышко, и её светлые волосы развевались, а он держал её, и его руки были на её бёдрах, на её спине, на её рёбрах. Как они стоят близко — слишком близко, — глядя друг другу в глаза, потому что так требовал танец. Баджи сжимал кулаки. Каждая мышца в его теле была напряжена до предела. Он понимал, что это танец. Понимал, что это искусство. Но первобытный инстинкт, который жил где-то глубоко внутри, требовал вскочить, подойти к этому Юкио и объяснить ему, что трогать Акеми можно только одному человеку в мире. И этот человек — не он. Репетиция закончилась. Акеми, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, подошла к Баджи. — Ну как? — спросила она, вытирая пот со лба. — Как тебе танец? — Нормально, — буркнул он. — Поехали домой. — Что-то не так? — она нахмурилась, заметив его тон. — Ты какой-то мрачный. — Всё нормально. Поехали. По дороге домой они молчали. Баджи смотрел на дорогу, сжимая руль мопеда так, что побелели костяшки. Акеми сидела сзади, обнимая его за талию, и чувствовала, как напряжена его спина. Она знала этот признак. Он злился. Но на что? У её дома он остановился, но не заглушил мотор. — Кейске, что случилось? — она слезла с мопеда и встала перед ним. — Ты весь вечер молчишь. — Ничего не случилось. — Ты врёшь. Я же вижу. — Ладно, — он выключил мотор и слез с мопеда. — Этот Юкио. Он трогает тебя. — Это танец, Кейске! — она всплеснула руками. — Мы танцуем! Это наша работа! — Я знаю, что это танец! — он повысил голос, но тут же взял себя в руки. — Просто… мне не нравится, как он на тебя смотрит. И как он тебя трогает. Это не просто танец. Я видел его глаза. — Ты преувеличиваешь. — Я не преувеличиваю! Я знаю этот взгляд. Так смотрят, когда хотят кого-то. А не когда танцуют. Акеми замолчала. Она вспомнила, что действительно замечала — Юкио иногда задерживал взгляд на ней дольше, чем требовалось. Иногда его руки соскальзывали чуть ниже, чем нужно для поддержки. Но она не придавала этому значения, думая, что это случайность. Неужели Баджи был прав? — Я поговорю с ним, — сказала она. — Если он действительно позволяет себе лишнее, я поставлю его на место. — Не надо ни с кем говорить. Я сам с ним поговорю. — Кейске! — Я не буду ему угрожать! — он поднял руки. — Просто… объясню, что ты занята. Что у тебя есть парень. И что если он будет распускать руки, ему придётся иметь дело со мной. — Это и есть угроза! — Это предупреждение, — поправил он. — Разница в формулировке. Она вздохнула и прижалась к нему, обнимая за талию. — Ты ревнуешь, — сказала она. — Это мило. Но необязательно. Я люблю только тебя. Ты — единственный, кто мне нужен. — Я знаю, — он обнял её в ответ, уткнувшись носом в её волосы. — Просто я не могу… когда кто-то прикасается к тебе, у меня внутри всё переворачивается. Это сильнее меня. — Ты должен доверять мне. — Я доверяю тебе. Ему — нет. — Тогда доверься моему judgement. Если он перейдёт черту, я скажу. И тогда ты можешь делать что хочешь. Договорились? — Договорились, — он выдохнул и поцеловал её в макушку. — Прости, что сорвался. — Прощаю. Ты просто любишь меня. Это нормально. — Я люблю тебя до безумия. — Я знаю, — она встала на цыпочки и поцеловала его. — И я тебя. На следующий день, когда Юкио снова слишком близко подошёл к Акеми во время репетиции, она спокойно, но твёрдо сказала: — Танака-кун, пожалуйста, держите дистанцию. Это танец, а не свидание. Юкио покраснел и пробормотал извинения. После этого он стал вести себя безупречно — руки на положенных местах, взгляд вежливый, ничего лишнего. Видимо, слухи о Баджи дошли и до него. А может, он просто понял, что Акеми — не та девушка, с которой можно играть в игры. Баджи, узнав об этом, почувствовал огромное облегчение. И гордость. Его девушка умела постоять за себя. Она не нуждалась в том, чтобы он решал её проблемы. Но он всё равно был рад, что может быть рядом — на всякий случай. --- Глава 14. Разговор с Чифую Ревность Баджи не прошла полностью. Она затаилась где-то глубоко внутри, как тлеющий уголёк, который может вспыхнуть в любой момент. Он знал это. И это его беспокоило. Поэтому в один из вечеров, когда Акеми была на дополнительной репетиции (готовилась к конкурсу), Баджи поехал к Чифую. Квартира Чифую Мацуно была такой же, как всегда: уютный хаос. На стенах — постеры с котами (один, самый большой, изображал персидского кота в короне и с надписью «Король дома»), на полках — манга (в основном, про животных, но попадались и сёнэны), на диване — два кота, которые спали, свернувшись в идеальные меховые клубки. Пахло чаем с молоком и чем-то сладким — Чифую, кажется, только что пёк печенье. — Баджи! — Чифую открыл дверь с широкой улыбкой. На нём был фартук с изображением кота и надписью «Шеф-повар». В одной руке он держал лопатку, в другой — зажим для волос. — Какими судьбами? Ты как раз вовремя — я испёк печенье в форме рыбок. Будешь? — Буду, — Баджи вошёл, стараясь не наступить на кота, который лениво перекатился на спину, подставляя пузо. — Мне нужен совет. — Опять? — Чифую всплеснул руками. — Ты становишься моим постоянным клиентом. Может, мне начать брать плату? Хотя бы кормом для котов. — Я серьёзно. — Я тоже, — Чифую указал на диван. — Корм для котов стоит дорого. Садись. Рассказывай. Они сели на диван. Рыжий Кейске немедленно перебрался на колени к Баджи и начал топтаться, выпуская когти. Серый Майки остался на своём месте, но приоткрыл один глаз — следил за происходящим. — Я ревную, — сказал Баджи, глядя на кота. — Постоянно. К каждому, кто на неё смотрит. К партнёру по танцам, к одноклассникам, к случайным прохожим. Это ненормально. — Почему? — Чифую пожал плечами. — Ревность — это нормально. Это значит, что ты боишься потерять человека. — Но она говорит, что я слишком её опекаю. Что я душу её своей защитой. — А ты душишь? Баджи задумался. Он вспомнил, как ждал её после каждой репетиции. Как провожал до дома, даже если она говорила, что дойдёт сама. Как проверял, заряжен ли её телефон, чтобы она могла позвонить в любой момент. Как звонил ей, если она задерживалась на пять минут. — Наверное, да, — признал он. — Я просто боюсь. После всего, что было… я боюсь, что с ней что-то случится. Что кто-то причинит ей вред. Что она исчезнет. — Понимаю, — Чифую кивнул. — Это называется «травма». У тебя было трудное прошлое. Ты терял людей. Ты почти потерял себя. И теперь, когда у тебя есть кто-то, кого ты любишь, ты делаешь всё, чтобы защитить её. Это естественно. Но… — Но? — Но ты должен помнить: она — не твоя собственность. Она — отдельный человек. Со своей жизнью, своими желаниями, своей свободой. Если ты будешь держать её слишком крепко, она задохнётся. И уйдёт. Не потому что не любит — а потому что не может дышать. Баджи молчал. Слова Чифую были как холодный душ — неприятные, но отрезвляющие. Чифую говорил правильные вещи. Он всегда говорил правильные вещи. За маской весёлого идиота с кошачьей одержимостью скрывался очень мудрый человек. — Как ты это делаешь? — спросил Баджи. — Как ты понимаешь такие вещи, если у тебя никогда не было девушки? — У меня есть коты, — Чифую погладил серого Майки, и тот замурчал, как маленький моторчик. — Коты — отличные учителя. Если ты держишь их слишком крепко, они царапаются и убегают. Если ты даёшь им свободу, они возвращаются и мурлычут. И ещё они приносят дохлых мышей в подарок. Это, конечно, не очень приятно, но жест дорогого стоит. — Ты опять сравниваешь мои отношения с котами? — А что? Принцип тот же. Дай ей свободу. Доверяй ей. Она сильная — ты сам говорил. Она справится. А если что-то случится — ты будешь рядом. Но не как стена, которая ограждает её от мира. А как опора, на которую она может опереться. Баджи надолго задумался, глядя на рыжего Кейске, который уже спал у него на коленях, раскинув лапы в разные стороны и тихо посапывая. Чифую тем временем принёс чай и печенье в форме рыбок. Печенье было слегка подгоревшим, но вкусным. — Ты прав, — сказал наконец Баджи. — Я душил её. Я думал, что защищаю, а на самом деле — контролировал. — Осознание — первый шаг к исправлению, — Чифую поднял чашку, как будто произносил тост. — Теперь иди и скажи ей это. Признай свою ошибку. Она оценит. Девушки любят, когда парни признают свои ошибки. Это показывает, что ты взрослый и ответственный. — Откуда ты знаешь? У тебя же нет девушки! — Я читал об этом в манге. В «Горничной Сама-тян», глава сорок два, страница пятнадцать. Очень познавательная сцена. Главный герой признаёт, что был неправ, и героиня прощает его. Потом они женятся и заводят трёх детей и собаку. Ну, это в следующей главе. — Ты черпаешь жизненную мудрость из манги? — А ты из драк? — Туше, — Баджи усмехнулся. — Ладно, спасибо. Ты хороший друг. — Я знаю, — Чифую просиял. — И коты знают. Правда, Кейске? Рыжий кот дёрнул ухом во сне, но не проснулся. Баджи поехал к Акеми в тот же вечер. Она была дома, сидела в своей комнате и повторяла движения перед зеркалом — готовилась к конкурсу. Когда она открыла дверь, он стоял на пороге с букетом её любимых белых лилий и с таким выражением лица, будто готовился к самому важному разговору в жизни. — Кейске? Что случилось? — Я был неправ, — сказал он. — Я душил тебя своей ревностью. Я думал, что защищаю тебя, а на самом деле — просто боялся. Боялся потерять. Но это не оправдание. Я не имею права ограничивать твою свободу. — Кейске… — Подожди, дай я скажу, — он перевёл дыхание. — Я поговорил с Чифую. Ну, знаешь, мой друг с котами. Он сказал… не важно, что он сказал. Главное — я понял. Ты сильная. Ты умная. Ты сама можешь за себя постоять. И я должен доверять тебе. Не просто на словах — на деле. Поэтому… — он протянул ей букет, — я прошу прощения. И обещаю, что постараюсь измениться. Я буду меньше ревновать. Я буду давать тебе больше свободы. Я буду доверять тебе. Акеми взяла цветы. Её глаза подозрительно блестели. — Ты говорил с Чифую? Серьёзно? — Да. Он мудрый. Хотя и странный. — Я заметила, — она улыбнулась. — Ладно. Я принимаю твои извинения. И я тоже обещаю — я буду говорить тебе, если что-то пойдёт не так. Если кто-то будет вести себя неправильно, ты узнаешь первым. Договорились? — Договорились. Она поставила цветы в вазу — ту самую, которую он подарил ей на прошлый Новый год, — и обняла его. — Ты хороший, Кейске. Ты делаешь ошибки, но ты признаёшь их и исправляешь. Это то, за что я тебя люблю. — Я думал, ты любишь меня за мою неотразимую внешность, — пробормотал он ей в волосы. — И за неё тоже, — она рассмеялась. — Но в основном — за то, что ты настоящий. Они стояли обнявшись посреди её комнаты, и он чувствовал, как напряжение уходит из его тела. Она простила его. Она понимала его. Она любила его — таким, какой он есть, со всеми его недостатками и травмами. Это было самое ценное, что у него было. --- Глава 15. Новая близость Примирение после ссоры всегда было для них особенным временем. Словно гроза, которая очищает воздух, их конфликты смывали напряжение и оставляли после себя обновлённую, ещё более глубокую близость. В тот вечер, после разговора и извинений, они сидели в комнате Акеми. Родители были в гостях у соседей и обещали вернуться поздно. За окном шумел осенний дождь — мелкий, моросящий, он барабанил по стеклу и создавал уютную, почти интимную атмосферу. В комнате горел только ночник — маленький светильник в форме луны, который папа подарил Акеми на двенадцатилетие. Они лежали на её кровати, одетые — он в футболке и джинсах, она в домашнем платье — и разговаривали. Обо всём и ни о чём. О школе, о балете, о мотоциклах. О том, как прошёл день. О том, что они будут делать на выходных. Обычный разговор, но для них — особенный. Потому что они были вместе. Потому что им было хорошо просто быть рядом. В какой-то момент разговор затих. Они лежали лицом друг к другу, и расстояние между ними было совсем маленьким — несколько сантиметров. Он смотрел на неё, она — на него. В полумраке её глаза казались бездонными, а его — тёмными и глубокими. — О чём ты думаешь? — спросила она. — О тебе, — ответил он. — Всегда о тебе. Он протянул руку и коснулся её щеки — легко, кончиками пальцев. Она прикрыла глаза, наслаждаясь прикосновением. Его пальцы скользнули ниже — по шее, по плечу, по руке. Он рисовал невидимые узоры на её коже, и каждое прикосновение отдавалось в ней тёплой волной. — Можно тебя поцеловать? — спросил он. — Ты спрашиваешь? После всего, что было? — Я всегда буду спрашивать, — серьёзно сказал он. — Каждый раз. Потому что ты — не что-то само собой разумеющееся. Ты — подарок. И я хочу, чтобы ты знала: у тебя всегда есть выбор. Она почувствовала, как сердце сжалось от нежности. Он был грубым, резким, иногда невыносимым. Но в такие моменты он становился самым нежным человеком на свете. — Да, — прошептала она. — Поцелуй меня. И он поцеловал её. Этот поцелуй отличался от всех предыдущих — и от того, первого на крыше, и от тех, что были в их первую ночь. Он был спокойным. Уверенным. Как будто они целовались уже тысячу раз — и ещё тысячу раз поцелуются в будущем. В нём не было отчаяния, не было спешки. Была только любовь — чистая, глубокая, спокойная. Их губы двигались в унисон, языки сплетались в медленном, чувственном танце. Его рука лежала на её талии, её пальцы запутались в его волосах. Они целовались долго — может быть, минуту, может быть, десять. Время снова перестало существовать. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Я хочу тебя, — прошептал он. — Сейчас. Здесь. Но только если ты тоже хочешь. — Родители могут вернуться, — так же шёпотом ответила она, хотя в доме было пусто. — Мы будем тихими. Очень тихими. — Ты? Тихим? — она усмехнулась. — Не уверена, что ты способен. — Я способен на всё ради тебя, — он поцеловал её в шею, и она вздрогнула. — Даже быть тихим. — Тогда… — она помедлила, а потом решительно кивнула. — Да. Я тоже хочу. На этот раз всё было иначе. Они знали друг друга лучше. Знали, что ей нравится, когда он целует её за ухом. Знали, что ему нравится, когда она проводит ногтями по его спине, оставляя лёгкие царапины. Знали ритм, в котором им хорошо вместе. Это была не просто физическая близость — это был разговор. Разговор без слов, на языке прикосновений и вздохов. Каждое движение говорило: «Я люблю тебя». Каждый поцелуй: «Ты важен для меня». Каждый стон: «Я твой, а ты — моя». Они раздевали друг друга медленно, смакуя каждое мгновение. Он целовал её плечи, ключицы, грудь, живот. Она стягивала с него футболку, проводя ладонями по его спине, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей. Его джинсы, её платье — всё полетело на пол. Они остались в одном белье, прижимаясь друг к другу, наслаждаясь теплом обнажённой кожи. А потом они стали одним целым — медленно, нежно, но с каждым движением всё более страстно. Её ноги обвили его бёдра, притягивая ближе. Его губы нашли её губы, и они целовались, не переставая, заглушая стоны. Кровать скрипела, одеяло сбилось в кучу, подушка упала на пол, но им было всё равно. Был только он. Была только она. И этот момент — совершенный, прекрасный, наполненный любовью. После они лежали, переплетясь, восстанавливая дыхание. За окном всё ещё шумел дождь — теперь уже сильнее, настоящий осенний ливень. Вода стучала по крыше, по стеклу, по листьям деревьев во дворе. В комнате было темно и уютно. Ночник в форме луны отбрасывал на стены мягкий серебристый свет. — Это было ещё лучше, чем в прошлый раз, — прошептала Акеми. — Потому что мы знаем друг друга лучше, — ответил он. — И потому что мы помирились. — Примирительный секс, — она хихикнула. — Звучит как название фильма. — Или песни, — он улыбнулся. — «Примирительный секс» — новый хит от группы «Баджи и Акеми». — Дурак. — Твой дурак. Она прижалась к нему крепче, уткнувшись носом в его плечо. От него пахло потом, мылом и чем-то ещё — его собственным, неповторимым запахом, который она узнала бы из тысячи. — Я люблю тебя, Кейске. — И я тебя, Акеми. — Обещай, что мы всегда будем так мириться. — Всегда, — он поцеловал её в макушку. — Это я могу обещать. Они заснули в объятиях друг друга под шум дождя. Родители вернулись поздно и, увидев свет в комнате дочери, не стали заходить — только тихо улыбнулись и отправились в свою спальню. Они доверяли Акеми. И они доверяли Баджи. --- Глава 16. Зимняя сказка Декабрь принёс в Токио первый снег. Это случилось ночью — город заснул серым и унылым, а проснулся белым и искрящимся, как на рождественской открытке. Снег лежал на крышах, на ветвях деревьев, на припаркованных машинах, на statue Хатико у станции Сибуя. Дети радовались, взрослые ворчали, но даже самые серьёзные люди не могли сдержать улыбки, глядя на это белое чудо. Для Акеми снег всегда был особенным. Он напоминал ей о детстве, о первом выступлении в «Щелкунчике», о том, как она танцевала Снежную фею и как ей казалось, что она действительно умеет летать. Снег был символом волшебства. И в этом декабре волшебства было много. Приближалось Рождество. В Японии этот праздник отмечали не так, как на Западе, — без религиозного подтекста, скорее как день влюблённых, когда пары ходят в рестораны, обмениваются подарками и гуляют по украшенным гирляндами улицам. Для Баджи Рождество раньше было обычным днём — ну, может, мать готовила что-то вкусное, и они вместе смотрели телевизор. Но теперь, когда у него была Акеми, всё изменилось. Они решили провести Рождество вместе. Рёко, как назло, снова была на ночном дежурстве в больнице — в праздники всегда не хватало персонала, и она, как одна из самых опытных медсестёр, не могла отказаться. — Опять? — Баджи нахмурился, когда мать сообщила ему новость. — Ты работаешь даже на Рождество? — Болезни не знают праздников, — философски ответила Рёко, закалывая волосы в пучок перед сменой. — Но ты не расстраивайся. Пригласи Акеми-тян. Проведите вечер вместе. Только без глупостей. — Мам! — Я серьёзно. Ведите себя хорошо. Я оставлю вам ужин в холодильнике. И пирог — я испекла его вчера, он на верхней полке. И ещё... — она помедлила, а потом улыбнулась той самой понимающей улыбкой, от которой Баджи всегда хотелось провалиться сквозь землю. — Если что, средства в тумбочке. Я пополнила запас. — МАМ! — Что? Я реалистка. Всё, я ушла. Люблю тебя. Позвоню утром. Она чмокнула его в щёку и ушла, оставив Баджи красным как рак. Акеми пришла вечером. Она принесла с собой коробку с имбирным печеньем — они с мамой пекли его целый день, украшая глазурью в виде снежинок и звёздочек, — и бутылку безалкогольного шампанского, которое госпожа Ито купила специально для этого случая. На Акеми было красное шерстяное платье с белым воротником — «рождественское», как она его называла, — и она была похожа на маленькую нарядную куколку. — С Рождеством! — воскликнула она с порога. — Ого, у вас так красиво! Баджи постарался. Он украсил квартиру гирляндами — теми самыми, что висели в его комнате, плюс ещё несколькими, которые он одолжил у Чифую. На столе стояла маленькая искусственная ёлка, которую Рёко хранила в шкафу с прошлого года, — Баджи нарядил её игрушками, которые Акеми приносила ему в течение последних месяцев: маленький мотоцикл, балеринка, серебряный шар с их именами. В углу комнаты мерцал электрический камин — старая модель, которая скорее трещала, чем грела, но создавала атмосферу. — Ты всё это сделал сам? — Акеми оглядывалась по сторонам с восторгом. — Ага. Чифую помог с гирляндами. Но он хотел принести ещё и кота в костюме Санты, так что я его выгнал. — Бедный Чифую. — Бедные коты. Он бы их замучил. Они сели у камина на расстеленном пледе. Пили безалкогольное шампанское из красивых бокалов, которые Рёко достала специально для этого вечера. Ели жареную курицу, приготовленную Баджи (на удивление, она не подгорела — кажется, он наконец начал осваивать кулинарию). Смеялись, разговаривали, вспоминали прошедший год. — Знаешь, — сказала Акеми, отщипывая кусочек печенья, — этот год был самым трудным и самым счастливым в моей жизни. — Трудным из-за переезда? — Да. И из-за всего, что случилось потом. Но счастливым — из-за тебя. Если бы я не переехала, я бы никогда тебя не встретила. Так что, наверное, это была судьба. — Ты веришь в судьбу? — Теперь — да. А ты? — Раньше не верил, — он взял её за руку. — Но теперь — да. Потому что иначе как объяснить, что ты появилась в моей жизни именно тогда, когда я больше всего в тебе нуждался? Она прижалась к нему, положив голову на его плечо. За окном падал снег — крупные, пушистые хлопья, которые медленно кружились в воздухе, прежде чем опуститься на землю. В комнате было тепло и уютно. Гирлянды мерцали, электрический камин потрескивал, а на маленькой ёлке поблёскивали игрушки. — Я хочу подарить тебе подарок, — сказала Акеми, выпрямляясь. — Подарок? Мы же договорились — без подарков. Ты сама сказала, что не надо ничего дарить. — Я соврала, — она достала из сумки небольшую коробочку, завёрнутую в серебристую бумагу с золотыми снежинками. — Вот. Открой. Он осторожно развернул бумагу — она была слишком красивой, чтобы рвать её, — и открыл коробочку. Внутри, на бархатной подушечке, лежал серебряный брелок в виде мотоцикла. Маленький, но очень детализированный — можно было различить колёса, руль, даже крошечный двигатель. К брелоку прилагалась цепочка. — Это ручная работа, — сказала Акеми, нервно теребя край платья. — Я заказала у одного мастера в интернете. Он делает миниатюры. Я отправила ему фотографию твоего «Кавасаки», и он сделал копию. Ну, почти копию. Надеюсь, похоже. Баджи смотрел на брелок и не мог вымолвить ни слова. Она заказала миниатюру его мотоцикла. Того самого, который он чинил по вечерам, который был его гордостью и радостью. Она помнила о нём. Она думала о нём. — Ну как? — спросила она с тревогой. — Не похоже? Я знаю, что цвет не совсем совпадает, но мастер сказал, что серебро не может быть чёрным, и... — Это потрясающе, — перебил он. Его голос был хриплым. — Это... я не знаю, что сказать. Это лучший подарок в моей жизни. — Правда? — Правда. — Он бережно прицепил брелок к связке ключей, которые лежали на тумбочке. — Теперь я всегда буду носить его с собой. Всегда. — Я рада, — она просияла. — Теперь твоя очередь. — Моя? — Да. Ты же тоже приготовил подарок, я знаю. Не отпирайся. — Откуда ты... — У тебя на лице всё написано. Ты ужасный конспиратор. Баджи вздохнул и полез под ёлку. Он тоже приготовил подарок — и тоже соврал, что ничего не дарит. Коробочка была маленькой, обтянутой тёмно-синим бархатом, с крошечным серебряным бантиком. — Вот, — он протянул ей коробочку, чувствуя, как горят уши. — Это не очень дорого. Я копил, но всё равно... В общем, открой. Она открыла. Внутри лежал серебряный кулон в виде балетной туфельки. Маленькой, изящной, с крошечными ленточками, которые обвивали щиколотку невидимой танцовщицы. Металл был гладким и блестящим, и в свете гирлянд он переливался, как настоящая драгоценность. — О боже, — прошептала Акеми. — Кейске... — Я увидел его в витрине ювелирного магазина месяц назад, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — И сразу подумал о тебе. О том, как ты танцуешь. О том, как это красиво. Я не разбираюсь в украшениях, но продавщица сказала, что это хороший выбор. И ещё она сказала, что балетная туфелька символизирует мечту. Ну, я и подумал... Он не договорил, потому что она бросилась ему на шею и поцеловала — крепко, горячо, со всей благодарностью, на которую была способна. — Это лучший подарок в моей жизни, — прошептала она его собственными словами. — Я буду носить его каждый день. Никогда не сниму. — Правда? — Правда. Он помог ей застегнуть цепочку на шее. Кулон лёг в ложбинку между ключицами — идеально, будто был создан специально для неё. — Теперь ты всегда со мной, — сказала она, касаясь кулона пальцами. — Даже когда мы не вместе. — Мы всегда вместе, — ответил он. — Даже когда нас разделяют километры. Ты — в моём сердце. А я — в твоём. — Это очень поэтично для человека, который не читает книг. — Я читаю. Мангу. — Манга не считается. — Ещё как считается. Они рассмеялись и снова поцеловались. А потом сидели у камина, пили шампанское, ели печенье и смотрели, как падает снег. И это был лучший рождественский вечер в их жизни. Когда часы пробили полночь, они всё ещё сидели на пледе, прижавшись друг к другу. Гирлянды мерцали, камин потрескивал, снег за окном всё падал и падал. Акеми начала клевать носом — день был долгим, а тепло камина убаюкивало. — Хочешь спать? — спросил Баджи. — Ещё немного, — пробормотала она. — Хочу ещё побыть с тобой. Но через пять минут она уже спала, положив голову ему на колени. Он смотрел на неё — на рассыпавшиеся светлые волосы, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на приоткрытые губы, — и думал о том, как сильно она изменила его жизнь. Год назад он был одиноким, злым, потерянным. Он не верил в будущее и не ждал ничего хорошего. А теперь у него была она — нежная, любящая, сильная. Она верила в него. Она любила его. Она сделала его лучше. Он осторожно, чтобы не разбудить, поднял её на руки и перенёс на кровать. Укрыл одеялом — тем самым, с лавандовым запахом. Поцеловал в лоб. — С Рождеством, Акеми, — прошептал он. — Спасибо, что ты есть. И лёг рядом, обнимая её во сне. За окном падал снег, укутывая мир в белое безмолвие. И в этом безмолвии их любовь была самым тёплым и самым настоящим, что только могло быть. ---