Акеми и Баджи

Глава 17. Новый год Новый год в Японии — особенное время. Это не просто смена цифр в календаре, а целый ритуал: уборка дома, приготовление традиционных блюд, посещение храма, первые сны, которые, как считается, предсказывают судьбу на грядущий год. Улицы украшены сосновыми ветками и бамбуком, воздух пахнет мандаринами и благовониями, а в полночь колокола буддийских храмов отбивают сто восемь ударов — по числу человеческих желаний, от которых нужно очиститься. В этом году семья Ито решила встречать Новый год не только своим узким кругом, но и пригласить гостей. Госпожа Ито настояла: «Нечего Баджи-куну и его матери сидеть вдвоём в пустой квартире. Рёко-сан работает на износ, ей нужен отдых. А Кейске-кун теперь почти член семьи. Пусть приходят». Рёко, которая редко имела возможность отдохнуть и провести праздник по-человечески, согласилась с радостью. Она купила новое кимоно — тёмно-синее с серебристыми цветами, — сделала причёску и даже нанесла немного косметики. Когда она вышла из своей комнаты, Баджи присвистнул: — Мам, ты выглядишь... вау. — «Вау»? — Рёко приподняла бровь. — Это комплимент? — Да. Ты красивая. Я просто никогда не видел тебя в кимоно. — Потому что ты никогда не давал мне повода надеть его, — она улыбнулась. — Обычно мы встречаем Новый год вдвоём перед телевизором. А теперь у нас есть семья Ито. И всё благодаря тебе. — Не благодаря мне, — он покачал головой. — Благодаря Акеми. Это она пригласила нас. — Она хорошая девочка, — Рёко поправила ворот его кимоно. — Береги её. Такие, как она, встречаются раз в жизни. — Я знаю, мам. Дом Ито сиял. Госпожа Ито украсила гостиную традиционными новогодними атрибутами: кадомацу у входа — композиция из сосны, бамбука и сливы, символ долголетия и процветания; симэнава над дверью — священная верёвка из рисовой соломы, отгоняющая злых духов; ваза с ветками цветущей сливы на столе. Пахло мандаринами, имбирём и соевым соусом — на кухне готовились традиционные блюда: о-сэти рёри в лакированных коробочках, моти в сладком соусе, жареная рыба, маринованные овощи. Акеми была в нежно-голубом кимоно с узором из летящих журавлей. Волосы она уложила в сложную причёску с золотыми шпильками. Когда Баджи увидел её, у него перехватило дыхание — в сотый раз за этот год. Он уже привык к её красоте, но каждый раз она находила способ удивить его снова. — Ты прекрасна, — сказал он, беря её за руку. — Ты говоришь это каждый раз. — Потому что это правда каждый раз. Стол ломился от угощений. Господин Ито и Баджи обсуждали прогресс с мотоциклом: старый «Кавасаки» наконец-то завёлся и теперь требовал лишь косметического ремонта. Рёко и госпожа Ито болтали о рецептах, о работе, о детях — они быстро нашли общий язык, и теперь казалось, что они знакомы сто лет. Акеми сидела рядом с Баджи, держа его за руку под столом, и чувствовала себя абсолютно счастливой. В углу гостиной, на отдельном кресле, сидел Рюсей — его тоже пригласили, потому что госпожа Ито считала, что «одиноким мальчикам в Новый год не место в пустой квартире». Рюсей пытался отказаться, но госпожа Ито была настойчива — она позвонила ему лично и сказала, что «будет очень рада видеть друга Кейске-куна». И Рюсей, который мог спорить с кем угодно, включая Майки, не смог отказать матери Акеми. Он сидел с бокалом сока, наблюдал за происходящим с выражением философского спокойствия и время от времени отпускал сухие комментарии, которые заставляли всех смеяться. Перед полуночью господин Ито включил телевизор — транслировали праздничный концерт из Киото, с традиционной музыкой и танцами. Но никто особенно не смотрел. Все были заняты разговорами, смехом, едой. Атмосфера была тёплой, почти семейной. Собственно, они и были семьёй — пусть не кровной, но настоящей. За пять минут до полуночи все вышли на балкон. Ночь была ясной, морозной, усыпанной звёздами. Снег, выпавший в декабре, всё ещё лежал на крышах и ветвях деревьев, искрясь в свете фонарей. Где-то вдалеке уже запускали первые фейерверки, их огни отражались в стёклах небоскрёбов. Снизу доносились голоса соседей, которые тоже вышли встречать Новый год. Акеми и Баджи стояли чуть поодаль от взрослых, у перил балкона. Её рука лежала в его руке. Их плечи соприкасались. Изо рта вырывались облачка пара — ночь была холодной, но им было тепло. — О чём ты думаешь? — спросила она. — О том, что этот год был лучшим в моей жизни, — ответил он. — И всё благодаря тебе. — Мне кажется, ты преувеличиваешь мою роль. — Нисколько. До тебя я был... потерянным. Я жил прошлым. Драками, бандой, войной. Я не думал о будущем, потому что не верил, что оно у меня есть. А теперь... — он посмотрел на неё. — Теперь у меня есть ты. И есть будущее. Наше будущее. — И каким ты его видишь? — тихо спросила она. — Я вижу нас вместе. Через год, через пять, через двадцать. Я вижу, как мы просыпаемся в одной постели и завтракаем на кухне. Я вижу, как ты танцуешь на большой сцене, а я сижу в первом ряду и хлопаю громче всех. Я вижу, как мы путешествуем, смотрим мир, возвращаемся домой. Я вижу... — он замялся. — В общем, я вижу нас. Всегда. Акеми почувствовала, как глаза наполняются слезами. Она прижалась к нему крепче. — Это лучшее, что ты когда-либо говорил. — Я старался, — он усмехнулся. — Чифую помог сформулировать. — Чифую? — Ну да. Я спросил у него, как сказать тебе о своих чувствах, чтобы это не звучало как «ты крутая, давай будем вместе навсегда». Он сказал, что нужно говорить от сердца. И добавил, что если я всё испорчу, его кот Кейске будет меня презирать. Она рассмеялась, и её смех эхом разнёсся по балкону. — Передай Чифую, что у него отлично получилось. — Не передам. У него и так самомнение размером с Фудзияму. Раздался бой курантов — по телевизору, который был слышен через открытую балконную дверь. Один удар. Второй. Третий. Все начали считать вслух. — Пять! Шесть! Семь! — Загадай желание, — прошептал Баджи. — Я уже загадала, — ответила она. — Какое? — Не скажу. Иначе не сбудется. — А я скажу, — он повернулся к ней. — Я загадал, чтобы ты всегда была счастлива. Чтобы твои мечты сбывались — и на сцене, и в жизни. Чтобы ты никогда не жалела, что выбрала меня. — Кейске... — Десять! Одиннадцать! ДВЕНАДЦАТЬ! Новый год наступил. Небо взорвалось фейерверками — красными, золотыми, зелёными, фиолетовыми. Все закричали: «С Новым годом!», «Акэмаситэ омэдэто!», начали обниматься, поздравлять друг друга. Господин Ито обнял госпожу Ито и поцеловал её в щёку. Рёко, смеясь, хлопала в ладоши. Рюсей, стоявший в стороне, чуть заметно улыбался. Баджи наклонился и поцеловал Акеми. Их первый поцелуй в новом году — долгий, глубокий, наполненный обещанием. Когда они оторвались друг от друга, она прошептала: — С Новым годом, Кейске. — С Новым годом, Акеми. — Пусть этот год будет ещё лучше, чем прошлый. — С тобой — обязательно будет. Они вернулись в гостиную, где госпожа Ито уже разливала всем горячий сакэ (безалкогольное для молодёжи). Подняли тосты. Смеялись, болтали, делились планами на будущее. Взрослые вспоминали свою молодость, Рёко рассказывала забавные истории из больницы, господин Ито показывал фотографии своего старого мотоцикла. Рюсей, немного расслабившись, даже рассказал анекдот — такой сухой и мрачный, что все смеялись не столько над шуткой, сколько над тем, как он её рассказывал. Акеми и Баджи сидели рядом, держась за руки под столом. Им не нужно было слов. Они просто знали: этот год будет их годом. Годом, когда всё получится. --- Глава 18. День святого Валентина и Белый день Февраль в Токио был холодным и ветреным, но четырнадцатого числа город расцвёл красным и розовым. День святого Валентина в Японии — это праздник, когда девушки дарят шоколад парням. Существует два вида шоколада: «гири-чоко» — обязательный, для коллег и знакомых, и «хонмэй-чоко» — для любимого человека, сделанный своими руками и подаренный с особым чувством. Акеми провела весь вечер тринадцатого февраля на кухне. Она заперлась там с мамой, и они вдвоём колдовали над плитой, смешивая ингредиенты, растапливая шоколад, заливая его в формочки. Госпожа Ито, которая в молодости училась на кондитера, показывала дочери профессиональные приёмы: как правильно темперировать шоколад, чтобы он был глянцевым и хрустящим, как добавлять начинку, чтобы она не вытекала, как украшать готовые конфеты. — Для Кейске-куна? — спросила она, хотя ответ был очевиден. — Да. Хочу сделать что-то особенное. — Он оценит. Мужчины любят, когда для них готовят. Это показывает заботу. — Ты делала шоколад для папы? — Каждый год, — госпожа Ито улыбнулась. — Первый раз я так волновалась, что пересолила шоколад. Представляешь? Пересолила шоколад. Он был ужасен. Но твой отец съел всё до последней крошки и сказал, что это лучший шоколад в его жизни. — Потому что любил тебя. — Именно. Любовь делает всё вкуснее. Акеми сделала два вида шоколада: классические трюфели в форме сердечек, посыпанные какао-порошком, и маленькие шоколадные мотоциклы — она нашла формочки в магазине и не смогла устоять. Она упаковала их в красивую коробочку, перевязала алой лентой и подписала открытку: «Моему самому любимому хулигану. С любовью, Акеми». На следующий день, в школе, она вручила ему коробочку в укромном уголке коридора — не хотела привлекать внимание. Баджи открыл её и замер. Маленькие шоколадные мотоциклы — точь-в-точь как его «Кавасаки», — лежали на бумажной подложке. Трюфели в форме сердечек пахли какао и ванилью. — Ты... ты сама это сделала? — его голос прозвучал глухо. — Да. С мамой. Мы вчера весь вечер готовили. Я боялась, что не получится, но мама сказала, что вышло хорошо. Попробуй. Он взял трюфель и откусил. Шоколад таял во рту, оставляя бархатистое послевкусие. Он был идеальным — не слишком сладким, не слишком горьким, с лёгкой ореховой ноткой. — Это... — он замолчал, подбирая слова. — Это лучший шоколад в моей жизни. — Правда? — Правда. Я не знал, что ты умеешь готовить. — Только шоколад, — она улыбнулась. — И только с маминой помощью. — Тогда передай госпоже Ито мою благодарность, — он поцеловал её в щёку. — И тебе — спасибо. Ты невероятная. — Ты тоже. Только ты ещё не пробовал мотоциклы. — Мотоциклы я съем позже. Дома. Чтобы никто не видел, как я плачу от счастья. Она рассмеялась, и он обнял её, прижимая к себе вместе с коробочкой шоколада. Через месяц наступил Белый день — четырнадцатое марта, когда парни отвечают на подарки девушек. По традиции, ответный подарок должен быть в два-три раза дороже полученного. Баджи, который копил деньги с января, готовился к этому дню особенно тщательно. Он советовался с Чифую («Подари ей кота! Коты — лучший подарок!»), с Рюсеем («Подари книгу. Книги — лучший подарок»), даже с Майки, который сказал: «Подари ей тайяки. Сладкое — всегда хорошая идея». В итоге он выбрал то, что, как ему казалось, ей действительно понравится. В Белый день он ждал её у школы с букетом белых лилий — её любимых цветов, — и с небольшой коробочкой, завёрнутой в серебристую бумагу. — С Белым днём, — сказал он, протягивая подарок. — Прости, это не очень дорого. Но я выбирал сам. И мне кажется, тебе понравится. Она открыла коробочку. Внутри лежала пара балетных туфель — самых настоящих пуантов. Но не обычных, а с ручной росписью: на одной туфельке был нарисован маленький серебряный мотоцикл, а на другой — изящная веточка сакуры. Под ними, на бархатной подушечке, лежала записка: «Чтобы твои мечты всегда были с тобой. Как и я. Навсегда твой, Кейске». — О боже, — прошептала Акеми. — Кейске... — Я заказал их у одного художника, — сказал он, потирая затылок. — Она расписывает балетную обувь. Я отправил ей эскиз — ну, не очень умелый, но она поняла, что я хочу. Мотоцикл — это я. Сакура — это ты. Ну, потому что ты красивая, как сакура, и такая же нежная, но сильная. В общем... тебе нравится? — Это... это самый красивый подарок в моей жизни, — она держала пуанты в руках, боясь повредить. — Я буду хранить их вечно. Я никогда не буду в них танцевать — я буду просто смотреть на них и знать, что ты это сделал для меня. — Ну, вообще-то они для танцев, — заметил он. — Художница сказала, что роспись не стирается. Так что можешь танцевать. — Правда? — Правда. Она использовала какую-то специальную краску. Я уточнял. Акеми прижала пуанты к груди и посмотрела на Баджи. В его глазах была тревога — он боялся, что подарок не понравится. Она встала на цыпочки и поцеловала его. — Это лучший подарок в моей жизни, — повторила она. — Спасибо. — Я рад, — он выдохнул с облегчением. — Я боялся, что ты предпочла бы что-то более... традиционное. Браслет там, или серёжки. — Браслеты и серёжки дарят все, — она покачала головой. — А ты подарил мне часть себя. Часть своей души. Это гораздо ценнее. — Ты преувеличиваешь. — Нисколько. Ты — единственный, кто видит во мне балерину. Не просто красивую девушку, а танцовщицу. И эти пуанты — доказательство. Спасибо. Он обнял её и поцеловал в макушку. Вокруг шумела школа, спешили ученики, кто-то свистел, кто-то отпускал шуточки. Но им было всё равно. У них был свой мир, в который никто не мог проникнуть. --- Глава 19. Весенний конкурс Март принёс не только Белый день, но и самое важное событие в балетной карьере Акеми — весенний конкурс. Это было престижное соревнование среди юных танцовщиков со всей Японии, которое проходило в Токийской консерватории. Победа в нём открывала двери в лучшие балетные школы страны, а возможно, и за границу. Акеми готовилась к этому дню несколько месяцев. Она проводила в студии по четыре-пять часов в день, отрабатывая каждое движение, каждый поворот, каждый прыжок. Её ноги были стёрты в кровь — обычное дело для балерины, — но она не жаловалась. Она знала, ради чего всё это. Ради мечты. Баджи поддерживал её как мог. Он ждал её после репетиций, приносил ей еду (потому что она часто забывала поесть), массировал её уставшие ноги, слушал, как она проговаривает движения вслух, засыпая. Он даже начал разбираться в балетной терминологии — арабеск, фуэте, гран-батман, — чтобы понимать, о чём она говорит. Акеми смеялась, когда он впервые правильно употребил слово «плие», и поцеловала его в щёку. — Ты стал экспертом по балету, — сказала она. — Я эксперт по тебе, — поправил он. — А балет — это часть тебя. Значит, я должен в нём разбираться. День конкурса настал в последнюю субботу марта. Токийская консерватория — огромное здание с колоннами и стеклянным фасадом — была заполнена участниками, преподавателями, родителями, журналистами. В воздухе витало напряжение, смешанное с запахом лаванды (кто-то пролил масло для релаксации) и пудры. Акеми нервничала так, как никогда в жизни. Она стояла за кулисами, в очереди на выход, и её руки дрожали. Она повторяла движения про себя — плие, релеве, атитюд, арабеск, — но слова путались, а ноги казались ватными. Она видела в зале судей — строгих, с каменными лицами, с блокнотами в руках. Видела других участниц — таких же красивых, таких же талантливых, таких же испуганных. Видела море зрителей, которое гудело и перешёптывалось. И тут она увидела его. Баджи пробрался за кулисы. Он стоял в коридоре для персонала, куда посторонним вход был запрещён, и разговаривал с охранником — судя по жестикуляции, он только что убедил его пропустить «жениха участницы». Увидев Акеми, он улыбнулся и подошёл. — Привет, — сказал он. — Я знаю, что здесь нельзя находиться. Но я должен был тебя увидеть. — Кейске! — она бросилась к нему. — Я так нервничаю! А вдруг я всё забуду? Вдруг упаду? Вдруг опозорюсь? — Эй, — он взял её лицо в ладони и заставил посмотреть ему в глаза. — Посмотри на меня. Дыши. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Она послушалась. Его ладони были тёплыми и уверенными. Его глаза — спокойными, как море в штиль. Он не нервничал. Он верил в неё. — Ты — лучшая, — сказал он. — Ты танцуешь с четырёх лет. Ты пережила переезд, новую школу, кучу дерьма, которое на тебя свалилось. Ты справилась со всем. И этот конкурс — просто ещё одна ступенька. Ты готова. Ты знаешь каждое движение. Твоё тело знает каждое движение. Просто выйди на сцену и делай то, что ты делаешь каждый день. Танцуй для себя. Для меня. Для всех, кто в тебя верит. — А если я ошибус? — Даже если ошибешься — ты встанешь и продолжишь. Потому что ты сильная. Потому что ты — Акеми Ито. И потому что я люблю тебя. И ни одна ошибка этого не изменит. Она глубоко вздохнула. Его слова окутали её, как тёплое одеяло, прогоняя страх. Он верил в неё. И пока он верил — она могла всё. — Ты будешь в зале? — спросила она. — Первый ряд, — он улыбнулся. — Я занял место ещё час назад. Пришлось отогнать какую-то старушку, но она оказалась бабушкой другого участника, так что мы договорились поменяться. В общем, я там. И Чифую там — он пришёл поддержать тебя, хотя я запретил ему приносить котов. И Рюсей там — он сказал, что это «образовательное мероприятие» и он хочет «проанализировать хореографию». И твои родители там. И моя мама — она отпросилась с работы. Мы все там. Мы все с тобой. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. — Иди, — он поцеловал её в лоб. — И покажи им всем, на что ты способна. Она вышла на сцену. Свет софитов ударил в глаза, на мгновение ослепив её. Зал затих. Она услышала первые ноты музыки — адажио из «Лебединого озера», её любимая композиция, та самая, под которую она танцевала в старом зале, когда Баджи впервые увидел её. Она вспомнила тот день. Вспомнила его лицо в дверях. Вспомнила, как он сказал: «Ты — как дух воздуха». И страх исчез. Она начала танцевать. Её тело двигалось само, повинуясь музыке и годам тренировок. Она не думала о движениях — она просто была ими. Арабеск — рука взлетает, как крыло, нога вытягивается в идеальную линию. Фуэте — быстрое вращение, одно за другим, десять, двадцать, тридцать, без единой ошибки. Гран-батман — нога взмывает вверх, доставая до небес. Прыжок — и она летит, пусть всего на мгновение, но летит по-настоящему. Она была лебедем. Она была ветром. Она была музыкой, облечённой в плоть. Баджи смотрел из первого ряда, сжимая подлокотники кресла. Его пальцы побелели от напряжения. Он видел, как она летает по сцене, и думал: это самое прекрасное, что он когда-либо видел. Красивее закатов. Красивее фейерверков. Красивее всего на свете. Она была рождена для этого. И он был бесконечно, безмерно счастлив быть свидетелем её величия. Когда музыка стихла и Акеми замерла в финальной позе — одна рука к небу, другая отведена в сторону, нога вытянута назад, — в зале повисла тишина. Долгая, звенящая тишина. А потом грянули аплодисменты. Зал встал. Все — судьи, зрители, участники, — все встали и аплодировали. Крики «Браво!» неслись со всех сторон. Кто-то свистел. Кто-то плакал — кажется, госпожа Ито. Чифую размахивал шарфом. Рюсей хлопал стоя, и на его лице было выражение, близкое к уважению. Рёко, мать Баджи, прижимала руки к груди и сияла так, будто это её дочь только что покорила сцену. Баджи аплодировал так, что у него заболели ладони. Он кричал «Браво!», и ему было всё равно, что на него смотрят. Это был её момент. Её триумф. И он был частью этого. Они заняли первое место. Когда председатель жюри объявил результат — «Первое место и золотая медаль присуждаются... Ито Акеми!» — Баджи вскочил и закричал так громко, что его, наверное, услышали на улице. Акеми стояла на сцене с букетом цветов, с золотой медалью на шее, и слёзы текли по её щекам. Она искала его глазами в толпе. И нашла. Он улыбался ей — той самой улыбкой, тёплой и гордой, которую она любила больше всего на свете. После церемонии они встретились в фойе. Акеми бросилась к нему, и он подхватил её на руки, закружил. — Ты сделала это! — кричал он, не обращая внимания на окружающих. — Ты лучшая! Ты самая лучшая! Ты — чемпионка! — Мы сделали это, — поправила она, смеясь и плача одновременно. — Без тебя я бы не справилась. Ты — мой талисман. Ты — моя сила. — Я просто сидел в зале и боялся дышать. — Ты верил в меня. Это гораздо больше. Он поставил её на землю и поцеловал. Прямо посреди фойе, на глазах у десятков людей — родителей, участников, судей, журналистов. И ей было всё равно. Потому что это был их момент. Их победа. Вечером они праздновали в том самом ресторане, где когда-то ужинали с Майки и компанией. На этот раз собрались все: родители Акеми, Рёко, Чифую (без котов, но с фотографиями котов, которые он показывал всем встречным), Рюсей (с книгой, которую он читал между тостами), Майки, Дракен, Мицуя, Казутора. Даже Такемичи, узнав о победе, прислал поздравительное сообщение, которое зачитали вслух. Весь вечер звенел смех, летели пробки от шампанского (безалкогольного), звучали тосты за Акеми, за её талант, за её будущее, за любовь, которая делает людей сильнее. Акеми сидела рядом с Баджи, держала его за руку под столом и думала о том, что этот день — один из лучших в её жизни. И она знала: впереди их ждёт ещё много таких дней. Потому что они вместе. И это — самое главное. --- Глава 20. Разговор о будущем После конкурса всё изменилось. Талант Акеми заметили — не только судьи и зрители, но и представители балетных школ, которые присутствовали на конкурсе. Через неделю после её триумфа на домашний телефон семьи Ито позвонили. Госпожа Ито взяла трубку, и её лицо стало серьёзным. — Акеми, — позвала она. — Это тебя. Из Токийской консерватории. Акеми взяла трубку дрожащими руками. На том конце провода был декан балетного факультета — пожилой мужчина с глубоким, хорошо поставленным голосом. Он говорил долго, используя официальные формулировки, но суть сводилась к одному: её приглашали учиться в лучшую балетную школу Японии. Полная стипендия. Лучшие преподаватели. Участие в международных конкурсах. Возможность стажировки за границей — в Париже, Лондоне, Нью-Йорке. — Это предложение, от которого не отказываются, Ито-сан, — сказал декан. — Мы ждём ваш ответ до конца недели. Акеми повесила трубку и села на пол. Ноги её не держали. Она смотрела в одну точку на стене и пыталась осознать произошедшее. Консерватория. Лучшая школа страны. Мечта, которая казалась недостижимой ещё год назад. Мечта всей её жизни. — Что сказали? — спросила госпожа Ито, хотя по лицу дочери уже всё поняла. — Меня пригласили, — прошептала Акеми. — В консерваторию. Полная стипендия. — О боже, — госпожа Ито прижала руки ко рту. — Акеми! Это же... это же невероятно! — Да, — она всё ещё не могла поверить. — Но... — Что «но»? — Это значит, что я буду учиться целыми днями. С утра до вечера. Репетиции, занятия, конкурсы, выступления. Это совсем другая жизнь. У меня почти не будет свободного времени. — Но это же твоя мечта, — осторожно сказала госпожа Ито. — Разве нет? — Да. Но... — она замолчала. В её голове крутилась одна мысль: «А как же Кейске?» Она позвонила ему в тот же вечер. Он приехал через пятнадцать минут — видимо, нарушил все скоростные ограничения на своём мопеде. Они сели на скамейку в парке, ту самую, где сидели после фестиваля. — Консерватория, — сказал он, когда она закончила рассказ. — Это же круто. Это то, о чём ты мечтала. — Да. Но... — Опять «но»? — Это значит, что у меня будет совсем мало времени. Я буду пропадать на репетициях с утра до вечера. По выходным — конкурсы и выступления. Мы почти не будем видеться. Баджи помолчал. Он смотрел на небо — солнце садилось, окрашивая облака в розовый. — И что? — сказал он наконец. — Я подожду. — Что? — Я подожду, — повторил он. — Ты будешь занята — я подожду. Ты будешь на репетициях — я буду ждать тебя после них. Ты уедешь на конкурс — я буду ждать твоего возвращения. Я никуда не денусь, Акеми. Я же сказал: ты — моё всё. И я не собираюсь терять тебя из-за того, что у тебя плотный график. — Но это нечестно по отношению к тебе, — прошептала она. — Ты заслуживаешь девушку, которая будет рядом. У которой будет время на тебя. — Мне не нужна «девушка, у которой есть время», — он взял её за руку. — Мне нужна ты. Конкретно ты. С твоим балетом, с твоими пуантами, с твоими мозолями на ногах, с твоими безумными репетициями. Я люблю всё это. Я люблю тебя — всю, целиком, со всеми твоими мечтами и амбициями. — Но... — Никаких «но», — перебил он. — Ты примешь это предложение. Ты пойдёшь в консерваторию. Ты станешь великой балериной. А я буду рядом. Может, не каждую минуту. Может, не каждый день. Но я буду. Всегда. Потому что я люблю тебя, глупая ты балерина. Она рассмеялась сквозь слёзы и уткнулась лицом в его плечо. — Ты невозможный, — прошептала она. — Я знаю. Но ты меня всё равно любишь. — Да. Люблю. — Тогда решено. Ты идёшь в консерваторию. Я открываю мастерскую — ту, о которой мечтал. Мы оба идём к своим целям. Но мы идём вместе. Договорились? — Договорились, — она подняла голову. — Спасибо тебе. За то, что ты — ты. — Это не заслуга, — он усмехнулся. — Это просто любовь. Они сидели в парке до темноты, строя планы. Акеми поступит в консерваторию. Баджи откроет свою мастерскую — он уже присмотрел небольшое помещение недалеко от их района, и господин Ито обещал помочь с начальным капиталом. Через пару лет они снимут квартиру — свою собственную, где у Акеми будет комната для занятий, а у Баджи — гараж для мотоцикла. А потом... кто знает, что будет потом? Может быть, свадьба. Может быть, дети. Может быть, кругосветное путешествие. Всё было возможно, потому что они были вместе. --- Глава 21. Новый рассвет Шесть месяцев спустя. Сентябрьское солнце заливало Токио мягким, золотистым светом. Лето заканчивалось, но жара ещё не спала, и город дышал теплом, как уставший зверь. Листья на деревьях только начинали желтеть. В воздухе пахло близкой осенью. Акеми стояла на сцене Токийской консерватории, ожидая своего выхода. Она поступила — сдала экзамены, прошла отбор, получила ту самую полную стипендию. И сегодня был её первый сольный номер в рамках студенческого концерта. Она танцевала «Умирающего лебедя» Сен-Санса — тот самый танец, который всегда был её любимым, тот самый, который она репетировала в старом заброшенном зале, когда Баджи впервые увидел её. За кулисами было шумно: другие студенты нервничали, поправляли костюмы, разминались. Акеми была спокойна. Она знала каждое движение. Она репетировала этот танец сотни раз — перед зеркалом, в студии, у себя в комнате. Она могла бы станцевать его с закрытыми глазами. Она выглянула в щёлочку между кулисами и увидела зал. Он был полон. В первом ряду сидел Баджи — в новом костюме, который ему купила Рёко специально для этого случая. Рядом с ним — Чифую (он пообещал не приносить котов, но Акеми заметила, как из его сумки торчит рыжая лапа — видимо, Кейске всё-таки пробрался), Рёко, родители Акеми. Чуть дальше — Рюсей, Майки, Дракен, Мицуя, Казутора. Вся бывшая «Токийская Свастика» сидела в зале и ждала её выхода. Они пришли поддержать её — свою балерину, как они её называли. Баджи поймал её взгляд через щёлочку в кулисах. И улыбнулся — той самой улыбкой, которую она любила больше всего. Тёплой. Нежной. Верящей. Он одними губами произнёс: «Ты сможешь». Она улыбнулась в ответ и отошла в глубину сцены. Сердце билось ровно. Страха не было. Был только покой — тот самый покой, который приходит, когда ты знаешь, что ты на своём месте. Заиграла музыка. Печальная, пронзительная мелодия Сен-Санса наполнила зал. Акеми выпорхнула на сцену — лёгкая, невесомая, как облако. Её руки взлетали и опускались, как крылья раненой птицы. Каждое движение было пропитано болью, красотой, трагедией. Она была лебедем. Умирающим лебедем, который танцует свой последний танец — танец жизни перед смертью. Зал замер. Никто не дышал. Никто не шевелился. Только она — и музыка, которая лилась, как слёзы. Баджи смотрел не дыша. Он видел не просто танец — он видел её душу, обнажённую перед всеми. Её страсть. Её боль. Её любовь к искусству. И он был бесконечно горд. Горд тем, что эта невероятная, талантливая, потрясающая девушка — его. Танец закончился. Последняя нота растаяла в тишине, как последний вздох. Акеми замерла в финальной позе — лебедь, испустивший дух. Её рука, поднятая к небу, медленно опустилась. Голова склонилась набок. Она была неподвижна — ни единого мускула, ни единого вздоха. Полная, абсолютная тишина. Зал взорвался аплодисментами. Люди встали. Все — преподаватели, студенты, гости, даже строгие критики, которые редко проявляли эмоции. Они встали и аплодировали стоя. Крики «Браво!» смешивались с топотом ног и свистом. Кто-то плакал — госпожа Ито, кажется, рыдала в голос. Господин Ито обнимал жену, но сам украдкой вытирал глаза. Рёко хлопала с такой силой, что у неё слетели часы с руки. Чифую размахивал котом (он всё-таки пробрался) как флагом. Рюсей, даже он, аплодировал стоя — и на его лице было выражение, близкое к благоговению. Баджи хлопал так, что у него заболели ладони. Он не чувствовал их. Он не чувствовал ничего, кроме гордости — огромной, переполняющей его гордости, которая разливалась по телу горячей волной. Его девушка. Его Акеми. Она сделала это. Она покорила их всех. Акеми поклонилась — раз, другой, третий. Принимала цветы, которые летели на сцену со всех сторон. Букет от родителей. Букет от консерватории. Букет от Чифую — с прикреплённой к нему игрушечной мышкой. И один-единственный букет белых лилий — от Баджи. Она нашла его глазами в толпе и улыбнулась ему одному. --- После концерта они собрались в том же ресторане, где праздновали победу на конкурсе. Было шумно, весело, многолюдно. Все поздравляли Акеми, поднимали тосты, говорили речи. Майки, который обычно был немногословен, вдруг встал и сказал: — Знаете, когда я впервые увидел Акеми-тян, я подумал: «Что эта красавица забыла рядом с нашим Баджи?» — все рассмеялись. — Но теперь я понимаю. Она не просто красивая. Она сильная. Она талантливая. Она сделала нашего Баджи человеком. И за это я ей благодарен. За тебя, Акеми-тян. За твой талант. За твою любовь. Акеми, краснея, поблагодарила. Баджи, сидя рядом, сжимал её руку под столом — молча, но выразительно. Потом встал Дракен. — Баджи был моим младшим братом, — сказал он. — Я помню его ещё пацаном, который лез в драку первым и не думал о последствиях. А теперь посмотрите на него. Сидит, улыбается, держит девушку за руку. И это всё благодаря тебе, Акеми. Спасибо, что спасла его. Акеми почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она сжала руку Баджи в ответ. — Это он меня спас, — тихо сказала она. — Я была потеряна, когда приехала в Токио. А он показал мне, что я сильнее, чем думала. — Вы спасли друг друга, — подвёл итог Рюсей, поднимая бокал. — Это называется «любовь». И это единственное, ради чего стоит жить. За вас. — За вас! — подхватили все. Баджи наклонился к Акеми и прошептал: — Я люблю тебя. Знаешь об этом? — Знаю, — она улыбнулась. — Я тоже тебя люблю. — Тогда потанцуем? — он указал на маленький танцпол в углу, где уже кружились несколько пар. — Ты? Танцевать? — она удивлённо подняла брови. — Ты же говорил, что не умеешь. — Я не умею. Но с тобой — научусь. Они вышли на танцпол. Играла медленная, романтическая мелодия. Он неуклюже положил руки ей на талию, она обвила его шею. Они начали двигаться — медленно, не в ритм, но это было не важно. Важно было только то, что они вместе. Что она положила голову ему на плечо, а он прижимал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце. — О чём ты думаешь? — спросила она. — О том, что я самый счастливый человек в мире, — ответил он. — У меня есть ты. У меня есть друзья. У меня есть цель. О чём ещё можно мечтать? — О мотоцикле? — она улыбнулась. — Мотоцикл — это приятное дополнение, — он усмехнулся. — Но без тебя он не имеет значения. Без тебя ничего не имеет значения. — Это очень романтично. — Это правда. Они продолжали танцевать — медленно, неуклюже, прекрасно. И в этом танце было больше любви, чем в любых словах. --- Эпилог. Всегда Прошло пять лет. Акеми стала ведущей солисткой токийского балета. Она выступала на лучших сценах Японии, гастролировала в Сеуле, Шанхае, Сиднее. Её имя знали критики, её фотографии появлялись в журналах. Но она всегда возвращалась домой — в Токио, в их квартиру. Баджи открыл свою автомастерскую. Небольшую, но свою — с вывеской «Baji Motors» над входом и запахом моторного масла внутри. У него было три сотрудника, десяток постоянных клиентов и репутация человека, который может починить всё, что движется. Он наконец-то закончил свой «Кавасаки» — тот самый, который чинил годами. И по выходным они с Акеми ездили на нём за город, рассекая по прибрежным шоссе, и ветер трепал их волосы, а она смеялась, прижимаясь к его спине. Они жили вместе — в небольшой, но уютной квартире с видом на парк. У Акеми была отдельная комната для занятий, с зеркалом и станком. У Баджи был гараж в цокольном этаже. По утрам они завтракали на кухне, пили кофе и обсуждали планы на день. По вечерам сидели на балконе, смотрели на город и разговаривали обо всём на свете. Иногда ссорились — без этого не бывает. Но всегда мирились. Их друзья никуда не делись. Чифую стал ветеринаром — к удивлению всех, включая его самого, — и теперь у него было пять котов: Кейске, Майки, Такемичи (в честь спасителя), Хината и новый котёнок по имени Баджи-младший. Рюсей окончил юридический и работал адвокатом — он защищал тех, кто не мог себя защитить, и был безжалостен в зале суда. Майки путешествовал по миру, иногда пропадая на месяцы и возвращаясь с новыми историями. Дракен открыл спортивный зал. Мицуя стал моделью — конечно же. Казутора работал в музыкальной индустрии. Такемичи иногда приезжал в Токио, и они собирались все вместе в том самом ресторане, вспоминая прошлое и смеясь над старыми историями. Акеми и Баджи поженились через три года после окончания консерватории. Свадьба была скромной, но очень тёплой: в синтоистском храме на окраине Токио, среди старых криптомерий и каменных фонарей. Акеми была в белом кимоно с алым поясом, с цветами в волосах — белыми лилиями, её любимыми. Баджи был в чёрном хакама и выглядел так, будто сошёл со страниц исторического романа. Когда они обменивались клятвами, у него дрогнул голос. У неё потекли слёзы. Чифую, который был шафером, рыдал в голос. Рюсей стоял с каменным лицом, но его глаза подозрительно блестели. Рёко плакала от счастья. Господин Ито жал руку Баджи так крепко, что у того побелели костяшки. Госпожа Ито обнимала дочь и шептала: «Я так горжусь тобой». Сейчас, пять лет спустя после свадьбы, они сидели на той самой крыше старого спортивного корпуса, где когда-то состоялся их первый поцелуй. Школу давно снесли — на её месте построили жилой комплекс. Но крыша уцелела. Они приходили сюда каждый год в годовщину того дня. Город внизу сиял огнями. Над головой мерцали звёзды — не такие яркие, как за городом, но всё равно прекрасные. Где-то вдалеке шумела трасса, играла музыка, смеялись люди. Акеми положила голову на плечо Баджи. Он обнял её одной рукой, притягивая ближе. — О чём ты думаешь? — спросила она. — О том, как всё могло бы быть иначе, — ответил он. — Если бы ты не перевелась в нашу школу. Если бы я не зашёл в тот день в танцевальный зал. Если бы мы не встретились. — Мы бы всё равно встретились, — уверенно сказала она. — Где-нибудь в другом месте. В другое время. Мы были предназначены друг другу. — Ты в это веришь? — Да. А ты? — Теперь — да, — он поцеловал её в макушку. — Когда я с тобой, я верю во всё. В судьбу. В чудеса. В вечную любовь. — Вечная любовь — это сильно, — она улыбнулась. — Это правда. Я буду любить тебя вечно. Даже после смерти. Если есть что-то там, — он указал на небо, — я найду тебя и там. И мы снова будем вместе. — Это очень поэтично для человека, который читает только мангу. — Манга бывает очень глубокой, — он усмехнулся. — Кроме того, я набрался от тебя. Ты плохо на меня влияешь. — Плохо? — В хорошем смысле. Ты делаешь меня лучше. Ты делаешь меня... мной. Она подняла голову и поцеловала его — медленно, нежно, как в тот самый первый раз на этой крыше. — Я люблю тебя, Кейске Баджи. — И я тебя, Акеми Баджи. — Навсегда? — Навсегда. Они продолжали сидеть на крыше, обнявшись, и смотрели, как город внизу живёт своей жизнью. Где-то зажигались новые огни. Где-то гасли старые. Где-то рождалась новая любовь. Где-то заканчивалась старая. Но их любовь — та, что началась в старом танцевальном зале под звуки «Лебединого озера», — продолжалась. И будет продолжаться. Всегда. ---