Акеми и Баджи

Пролог. Осколки прошлого Если бы кто-то сказал Кейске Баджи год назад, что он будет сидеть на крыше школы и ждать девушку, которая занимается балетом, — он бы рассмеялся тому человеку в лицо. А потом, возможно, ударил бы. Просто ради профилактики. Год назад всё было иначе. Год назад была «Токийская Свастика» — банда, которая держала в страхе весь Токио. Год назад были драки каждый день, разбитые костяшки, кровь на асфальте и братство, скреплённое не словами, а шрамами. Год назад он жил в мире, где сила решала всё, а нежность считалась слабостью. Год назад он был готов умереть в любой момент — и, честно говоря, не сильно дорожил своей жизнью. А потом случилось невозможное. Такемичи Ханагаки — плакса, неудачник, парень с дурацкой причёской, которого Баджи поначалу вообще не воспринимал всерьёз — изменил всё. Этот странный парень прыгал через время, раз за разом возвращаясь в прошлое, чтобы исправить ошибки и спасти тех, кого любил. Он умирал и воскресал, терял друзей и находил их снова, плакал, но не сдавался. И в итоге сделал то, что казалось невозможным: остановил войну банд, которая должна была унести десятки жизней, спас Майки от тьмы, которая поглощала его душу, спас Дракена от смерти, спас самого Баджи от гибели на холодном асфальте заброшенной парковки. Кейске помнил ту ночь. Он лежал на земле, и кровь вытекала из раны, заливая асфальт. Холод подбирался к сердцу. Небо над головой было тёмным, беззвёздным. Он думал: «Вот и всё. Так заканчивается моя история». Он не боялся смерти — только жалел, что не успел сделать что-то по-настоящему важное. Но судьба — или Такемичи — распорядились иначе. Теперь, в этом новом таймлайне, всё было по-другому. Война не случилась. «Токийская Свастика» официально распалась — мирно, без трагедий. Майки улыбался своей прежней, детской улыбкой. Дракен был жив и здоров, и его татуировка дракона по-прежнему внушала уважение. Рюсей Сато, бывший капитан «Вальхаллы» и его заклятый враг, стал его лучшим другом — человеком, которому он мог доверить спину. Чифую Мацуно, вечно жизнерадостный идиот с кошачьей одержимостью, был рядом и постоянно звал в гости «погладить котов». Мицуя, Казутора, Пахчин, Пех — все были живы, все нашли свой путь в мирной жизни. А сам Баджи жил обычной жизнью пятнадцатилетнего парня. Ходил в школу (ну, почти — прогуливал он всё ещё часто), помогал матери по дому, иногда ввязывался в потасовки, но уже не ради насилия, а ради справедливости. Он стал спокойнее. Мягче. Но в глубине души всё ещё чувствовал какую-то пустоту. Как будто он ждал чего-то. Или кого-то. Чего-то не хватало. Он чувствовал это смутно, на грани сознания. Как будто внутри была пустота, которую не могли заполнить ни мотоциклы, ни драки, ни друзья. Он просыпался по утрам, шёл в школу, болтал с Рюсеем, дрался с придурками — и всё это было... нормально. Но не более. Ему не хватало искры. Не хватало смысла. Он даже спрашивал у Чифую, что с ним не так. — Ты просто ещё не встретил свою кошку, — ответил тот, почёсывая рыжего Кейске за ухом. — Что? — Ну, у каждого человека есть своя кошка. То есть, партнёр. Родственная душа. Тот, кто делает тебя целым. Вот у меня — два кота. И я счастлив. А ты просто ещё не нашёл свою. — Ты сравниваешь любовь с котами? — А что? Принцип тот же. Ты находишь кого-то, кто тебя понимает, кто принимает тебя таким, какой ты есть, кто мурлычет, когда ты его гладишь. Разве это не любовь? Баджи тогда фыркнул и сказал, что Чифую сошёл с ума. Но слова друга запали ему в душу. «Тот, кто делает тебя целым». Звучало красиво. И, наверное, в глубине души он ждал этого — сам не зная, чего именно ждёт. А потом в его класс вошла она. И всё изменилось. Пустота внутри, о существовании которой он даже не подозревал, вдруг наполнилась светом. Таким ярким, что было больно. Таким тёплым, что хотелось плакать. Таким настоящим, что все его прошлые представления о жизни рухнули в одночасье. Но он пока об этом не знал. Он просто стоял в дверях класса и смотрел на незнакомку с лунными волосами, которая через мгновение изменит его судьбу. --- Глава 1. Девочка с лунными волосами Это было начало апреля. Сакура ещё не зацвела, но почки на ветках уже набухли, обещая скорое цветение. Воздух пах весной — влажной землёй, молодой травой, пробуждением. Токио сбрасывал с себя зимнюю серость и одевался в нежно-зелёные тона. Баджи опаздывал. Снова. Ночью он засиделся в гараже, перебирая двигатель старого мотоцикла «Кавасаки», который они с Рюсеем пытались реанимировать уже третий месяц подряд. Мотоцикл был древним, ржавым, и, честно говоря, безнадёжным. Но Баджи любил его. Любил чувство, когда механизм оживает под руками, когда металл отзывается на прикосновения, когда всё работает так, как должно. Это давало ему ощущение контроля, которого так не хватало в жизни. Он проспал. Будильник прозвенел трижды, и все три раза он его отключил, даже не просыпаясь. Рюсей, как всегда пунктуальный (вопреки своему мрачному образу, он был патологически организованным), ушёл раньше, заявив, что не намерен получать выговор из-за чужой безответственности. «Если опоздаешь, сенсей оставит тебя после уроков, и мотоцикл снова будет ждать», — бросил он на прощание, и это было единственное, что заставило Баджи вылезти из постели. Теперь он бежал по школьному коридору, перепрыгивая через ступеньки. Галстук болтался на шее незавязанный, пиджак висел на одном плече, рубашка была расстёгнута на верхние пуговицы, обнажая ключицы и край старого шрама. Волосы торчали в разные стороны, и знаменитая светлая прядь, которую он обычно зачёсывал назад, падала на глаза. Он толкнул дверь класса — с грохотом, не заботясь о тишине — и замер на пороге. Потому что посреди класса стояла она. Незнакомка. Новенькая. Первое, что он заметил — волосы. Длинные, до лопаток, они струились по плечам, как водопад расплавленного лунного серебра. Солнечный свет из окна падал на них, и они вспыхивали золотистыми искрами, переливались оттенками платины и мёда. Баджи никогда не видел такого цвета — неестественно красивого, словно сошедшего с полотен прерафаэлитов, которых его мать обожала и репродукции которых висели у них в гостиной. Второе — осанка. Она стояла, выпрямив спину, развернув плечи, чуть приподняв подбородок. Шея была длинной и изящной, как стебель цветка. В этой позе не было высокомерия — только природная грация, выработанная годами тренировок. Баджи сразу понял: танцовщица. Такая осанка бывает только у тех, кто с детства стоит у станка. Третье — когда она повернулась на звук открывшейся двери, он забыл, как дышать. Глаза. Огромные, чистые, голубые. Такого оттенка он не видел никогда в жизни. Это был цвет апрельского неба сразу после дождя, когда тучи расходятся и выглядывает солнце. Цвет незабудок, растущих у храма, куда они с матерью иногда ходили в детстве. Цвет тропического моря с фотографий в журналах, которые он листал в приёмной автомастерской. Обрамлённые длинными светлыми ресницами, эти глаза смотрели на него с лёгким удивлением и любопытством — как смотрят на что-то неожиданное, но не пугающее. Губы — нежные, розовые, чуть приоткрытые — изогнулись в вежливой улыбке. На щеках проступил лёгкий румянец — то ли от смущения, то ли от весенней прохлады, проникающей через открытую дверь. Нос — маленький, аккуратный, чуть вздёрнутый. Лицо сердечком. Тонкие брови вразлёт. Она была похожа на эльфийскую принцессу из какого-то фэнтези-фильма — нереальная, нездешняя. Баджи почувствовал, как сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось в два раза быстрее, словно пытаясь наверстать упущенное. В груди разлилось странное тепло, смешанное с холодом. Он не понимал, что происходит. Просто стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. — Кейске Баджи, — голос учителя математики, сухого старика в очках, разрезал тишину, как нож. — Ты снова опоздал. В четвёртый раз за эту неделю. Твоя мать будет недовольна. Баджи моргнул, возвращаясь в реальность. Он понял, что пялился на незнакомку несколько секунд — целую вечность. Класс притих. Кто-то хихикнул. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу — не от смущения, а от злости на себя. Баджи не краснел. Баджи не смущался. Что за чёрт? — Садись на место, — продолжил учитель. — И завтра чтобы был вовремя. Или будешь мыть полы после уроков. — Да, сенсей, — буркнул он, проходя к своей парте. Он прошёл мимо неё — и лёгкий аромат коснулся его ноздрей. Что-то сладкое, цветочное, свежее. Не духи — духи пахнут тяжелее и навязчивее. Скорее шампунь или мыло. Запах чистоты и весны. Запах, который он потом будет искать в толпе, в пустых комнатах, в собственных снах. Он сел за свою парту — последнюю в ряду у окна. Она сидела прямо перед ним, в третьем ряду, у окна. И теперь он видел её затылок. Тонкую шею с выбившимися из причёски светлыми завитками. Маленькие уши без серёжек. Линию плеч под белой блузкой. Он смотрел на неё и не мог сосредоточиться на уроке. Его пальцы зудели от странного желания — протянуть руку и коснуться этих волос. Проверить, такие ли они мягкие на ощупь, как выглядят. Пропустить прядь между пальцами. Почувствовать их тепло. «Что за чёрт со мной происходит?» — подумал он, хмурясь и глядя в окно. Но ответа не было. Был только её затылок. И этот запах. И странное, новое чувство, которое он пока не мог назвать. Сбоку на него смотрел Рюсей. Их взгляды встретились. Сато чуть приподнял бровь — его коронное выражение, означавшее «Я всё вижу, но ничего не скажу, пока сам не спросишь». Баджи показал ему средний палец под партой и демонстративно уставился в окно. Рюсей усмехнулся и вернулся к своему блокноту — он всегда что-то рисовал на полях. Но краем глаза Баджи всё равно следил за ней. Он заметил, как она поправила волосы — машинальным, грациозным движением, словно танцевальным па. Заметил, как она склонилась над тетрадью, и кончик её ручки замер на мгновение, прежде чем начать писать. Заметил, как она чуть улыбнулась, когда учитель пошутил что-то про опоздания — её плечи дрогнули в беззвучном смехе. Весь урок прошёл как в тумане. Баджи не услышал ни слова из того, что говорил учитель. Он слышал только её дыхание — ровное, спокойное. Видел только её затылок. Чувствовал только этот запах. И когда прозвенел звонок, он понял две вещи. Первая: он только что провёл сорок пять минут, глядя на незнакомую девушку, и это было самое увлекательное занятие в его жизни. Вторая: с ним что-то происходит. Что-то серьёзное. Что-то, что пугало его до чёртиков и одновременно заставляло сердце биться быстрее. И он понятия не имел, что с этим делать. --- Новенькую звали Акеми Ито. Баджи узнал это, когда учитель попросил её представиться классу. Она встала, слегка поклонилась — движение было плавным, как в танце — и сказала: — Меня зовут Ито Акеми. Я перевелась сюда из Сибуи по семейным обстоятельствам. Моё хобби — балет. Я занимаюсь им с четырёх лет. Приятно познакомиться. Голос у неё был под стать внешности — мягкий, мелодичный, с какими-то певучими интонациями. Как музыка. Как первые ноты «Лебединого озера», которые его мать иногда включала по воскресеньям. Баджи поймал себя на том, что хочет слушать этот голос снова и снова. Класс оживился. Девушки зашептались — «Балет! Ничего себе!», «Она, наверное, очень талантливая», «Какая красивая!». Парни переглядывались с заинтересованными улыбками. Кто-то присвистнул. Баджи заметил, как Рёске Такахаши, капитан футбольной команды и местный «принц», подтолкнул локтём своего приятеля и что-то прошептал, не сводя глаз с новенькой. У Баджи непроизвольно сжались кулаки. — Ито-сан перевелась к нам из-за переезда, — пояснил учитель. — Надеюсь, вы поможете ей освоиться. А теперь к теме урока. На большой перемене Акеми окружили. Это было неизбежно — такая внешность притягивала внимание, как магнит. Девушки подлетели первыми: Миюки, вездесущая староста класса с короткой стрижкой и очками; Сакура, хорошенькая брюнетка из кружка домоводства; Юми, спортсменка из баскетбольной команды. Они засыпали новенькую вопросами — откуда она, чем увлекается, есть ли парень, какой её любимый цвет. Акеми отвечала вежливо, но сдержанно. Она привыкла к вниманию, но не любила быть в центре толпы. Её голос звучал ровно, улыбка оставалась приветливой, но в глазах Баджи заметил лёгкую тень — намёк на усталость или, может быть, грусть. Ему захотелось подойти и разогнать всех этих назойливых одноклассников. Но он не имел права. Она его даже не знала. — Ты занимаешься балетом? — ахнула Миюки. — Ничего себе! Это так круто! У нас в школе есть старый танцевальный зал, но им почти никто не пользуется. Только театральный кружок иногда. — Правда? — глаза Акеми загорелись. — А где он находится? — В старом спортивном корпусе. Там ещё крыша протекает, но зал хороший — с зеркалами и станком. Хочешь, покажу после уроков? — Было бы замечательно! Баджи мысленно поставил Миюки плюсик. Значит, у Акеми будет место для занятий. Это хорошо. Подождите-ка. Почему его это волнует? Парни тоже не отставали. Рёске Такахаши, пригладив свои светлые волосы и нацепив самую обаятельную улыбку, подошёл к парте Акеми, когда девушки на минуту отвлеклись. — Ито-сан, привет! Я Рёске, капитан футбольной команды. Добро пожаловать в нашу школу. Если нужна помощь с чем-нибудь — обращайся. Я тут всё знаю. — Спасибо, Такахаши-кун, — она улыбнулась вежливо, но без особого энтузиазма. Баджи заметил эту разницу. Когда она улыбалась подругам, её глаза теплели. Когда она улыбалась Рёске, глаза оставались спокойными, почти равнодушными. Это было неуловимое различие, но Баджи его уловил. И отчего-то почувствовал удовлетворение. — Может, сходим куда-нибудь после школы? — не унимался Рёске. — Я покажу тебе район. Тут есть отличное кафе с молочными коктейлями. — Спасибо, но у меня уже есть планы, — мягко отказалась Акеми. — Миюки-сан обещала показать мне танцевальный зал. — О, я тоже могу показать! Я знаю короткий путь. — Спасибо, не стоит. Рёске нахмурился, но отступил. Он не привык к отказам, и это было заметно по его лицу. Баджи мысленно усмехнулся. Принц получил по носу. Так ему и надо. — Ты пялишься на неё уже пятнадцать минут, — раздался тихий голос Рюсея. Он возник рядом, как всегда бесшумно, с неизменным блокнотом в руке. — Не пялюсь. Наблюдаю. — Разница? — Я оцениваю обстановку. Новая ученица — потенциальный источник проблем. — Конечно, — Рюсей даже не пытался скрыть скепсис. — Именно поэтому ты не сводишь с неё глаз. Тактика. — Заткнись. — Как скажешь. Но когда они шли в столовую, Рюсей добавил: — Она симпатичная. И явно не глупая. И, кажется, не из тех, кто ведётся на сладкие речи. — Я заметил. — О, ты заметил? — Рюсей приподнял бровь. — А я думал, ты просто «оцениваешь обстановку». Баджи пихнул его плечом, но без злости. Рюсей усмехнулся, и на этом разговор закончился. Но оба знали: что-то началось. Что-то, что изменит их привычный уклад жизни. --- День тянулся медленно. Баджи никогда не любил школу — слишком скучно, слишком много правил, слишком мало действия. Но сегодня время ползло особенно медленно. Он сидел на уроках, смотрел на затылок Акеми и думал о том, какого цвета у неё глаза, когда она злится. Меняется ли оттенок? Становятся ли они темнее или светлее? И как она выглядит, когда смеётся по-настоящему, а не вежливо? Он хотел это узнать. Хотел услышать её настоящий смех. На физкультуре они играли в баскетбол. Акеми освободили от занятия — учитель сказал, что она только после переезда и может присоединиться со следующей недели. Она сидела на скамейке у края площадки и смотрела, как играют другие. Баджи, который обычно доминировал на площадке за счёт скорости и агрессии, сегодня играл рассеянно. Он пропустил три паса, упустил мяч и один раз чуть не врезался в стойку ворот. Рюсей, игравший в противоположной команде, только качал головой. — Ты сегодня никакой, — заметил он, когда они столкнулись в центре площадки. — Не выспался. — Врёшь. — Отстань. Но Рюсей не отставал. Он никогда не отставал. Это было одной из причин, почему Баджи его ценил — Сато видел людей насквозь и не боялся говорить правду. — Она сидит на скамейке и даже не смотрит в твою сторону, — заметил он. — Может, хватит изображать статую и начнёшь играть? — Я играю! — Ты пялишься. Это разные вещи. Баджи зарычал и удвоил усилия. Но даже когда он забил решающий мяч, его взгляд всё равно метнулся к скамейке. Акеми хлопала вместе со всеми — вежливо, без особого энтузиазма. Но когда их взгляды случайно встретились, она улыбнулась чуть шире. И ему этого хватило. После уроков Баджи задержался у школьных ворот. Он не собирался её ждать — по крайней мере, так он говорил себе. Просто стоял и смотрел на небо, размышляя о своём. Когда она вышла из школы, он случайно пошёл в ту же сторону. Случайно оказался позади неё на тротуаре. Случайно заметил, что она свернула не к автобусной остановке, а в сторону старого спортивного корпуса. Он знал этот корпус. Там был старый танцевальный зал. И она, конечно, шла туда. Баджи остановился. Ему следовало идти домой — мать ждала, он обещал помочь с ужином. Но вместо этого он прислонился к стене и стал ждать. Просто чтобы убедиться, что она в порядке. Ничего больше. Через час она вышла — раскрасневшаяся, с влажными от пота волосами, но счастливая. Её глаза сияли. Она не заметила его в тени, и он не стал обнаруживать себя. Просто проводил взглядом. А потом пошёл домой, думая о ней. Думая о том, как она двигалась там, за мутными стёклами старого зала. Он не видел её танец — только силуэт. Но этого было достаточно, чтобы его сердце снова забилось быстрее. Что-то начиналось. Что-то большое. И он, кажется, был к этому не готов. --- Глава 2. Инцидент на перемене Прошло три дня. Акеми Ито быстро стала самой популярной девушкой в школе. Это было неизбежно — такая внешность в сочетании с мягким характером и природной грацией притягивала людей, как свет притягивает мотыльков. Парни провожали её взглядами в коридорах, шептались за спиной, спорили, кто первым пригласит её на свидание. Девушки, поначалу ревновавшие к её красоте, постепенно прониклись симпатией — Акеми оказалась на редкость доброй, внимательной и, что удивительно, совсем не высокомерной. Она не кичилась своей внешностью, не требовала особого отношения, не флиртовала направо и налево. Она просто была собой — тихой, вежливой, немного замкнутой, но при этом излучающей какое-то внутреннее тепло. Баджи старался не обращать на неё внимания. Старался — ключевое слово. Потому что игнорировать её было невозможно физически. Она сидела прямо перед ним, и он постоянно видел её затылок, её шею, её плечи, её руки с тонкими пальцами, когда она поправляла волосы или записывала что-то в тетради. Он знал, что она пишет синей ручкой, а не чёрной. Что у неё на пенале наклейка с лебедем. Что она рисует на полях маленькие звёздочки, когда задумывается. Что она носит простые серебряные серёжки-гвоздики и тонкий браслет с подвеской-балериной. Он знал о ней слишком много для человека, который «не обращает внимания». Иногда она роняла ручку или ластик, и Баджи ловил себя на том, что готов броситься поднимать. Его мускулы напрягались, тело подавалось вперёд — но он одёргивал себя в последний момент. Это было глупо. По-детски. Он не был влюблённым школьником. Он был Баджи. Бывший капитан «Токийской Свастики». Гроза района. Человек, которого боялись даже старшеклассники. Он не должен был думать о какой-то девчонке с балетной осанкой. Но думал. Постоянно. Днём и ночью. Во сне и наяву. Рюсей это заметил, но молчал — ждал, когда друг сам созреет для разговора. Только иногда бросал многозначительные взгляды, от которых Баджи хотелось провалиться сквозь землю. Чифую, которому Рюсей по секрету рассказал о «новом увлечении» Баджи, прислал сообщение с кучей смайликов и предложением «погладить кота для успокоения нервов». Баджи ответил коротко и нецензурно. Всё изменилось на четвёртый день. Была большая перемена. Солнце стояло высоко, заливая школьный двор ярким светом. В коридорах было шумно — ученики спешили в столовую, на улицу, в клубные комнаты. Акеми стояла у автомата с напитками в компании Миюки и Сакуры. Они смеялись над какой-то шуткой. Акеми запрокинула голову, и её волосы рассыпались по плечам, ловя солнечный свет. Баджи, сидевший на подоконнике в другом конце коридора, смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается тепло. К ней подошли трое. Рёске Такахаши — капитан футбольной команды, высокий блондин с голливудской улыбкой, в идеально отглаженной форме. Его рубашка была застёгнута на все пуговицы, галстук завязан безупречно, волосы уложены гелем. При нём были двое его постоянных спутников — Танака и Сато (не Рюсей, другой Сато, из футбольной команды), которые всегда ходили за ним хвостом. За прошедшие дни Рёске предпринял несколько попыток пригласить Акеми на свидание. Записка, переданная через подругу. Букет, оставленный на её парте. Приглашение в кино, озвученное лично. И все три раза она вежливо отказывала. «Спасибо, но я занята». «Простите, у меня репетиция». «Нет, благодарю». Рёске не привык к отказам. Он был звездой школы — лучший бомбардир футбольной команды, сын богатых родителей, обладатель смазливой внешности и уверенности, граничащей с наглостью. Девушки обычно сами искали его внимания, а тут — новенькая, пусть и красивая, осмелилась отказывать ему трижды. Его самолюбие было уязвлено. — Ито-сан, — он встал прямо перед ней, загораживая путь к автомату. Его улыбка была всё ещё обаятельной, но в глазах появился нехороший блеск. — Почему ты избегаешь меня? Я же просто хочу познакомиться поближе. Что в этом плохого? Акеми подняла на него свои голубые глаза. Лицо оставалось спокойным, но Баджи заметил, как чуть напряглись её плечи. — Я не избегаю, Такахаши-кун. Я просто не заинтересована в близком знакомстве. Прошу меня извинить. Она попыталась обойти его, но он сделал шаг в сторону, снова преграждая путь. Миюки и Сакура переглянулись, явно чувствуя неловкость, но не решаясь вмешаться — Рёске был влиятельной фигурой в школьной иерархии. — Послушай, — его голос стал тише, интимнее, но в нём прорезались стальные нотки, — я не привык к отказам. Может, ты просто ещё не поняла, кто я такой? Мой отец — член школьного совета. Я могу сделать твою жизнь здесь очень приятной. Или наоборот. — Это угроза? — Акеми приподняла бровь. Её голос не дрогнул. Миюки ахнула, прикрывая рот ладонью. — Это предложение дружбы, — Рёске улыбнулся, но улыбка вышла хищной. — Просто будь умницей и согласись на одно маленькое свидание. Что ты теряешь? Он протянул руку и взял её за локоть. Не грубо, но настойчиво. Его пальцы сомкнулись вокруг её руки, не давая уйти. Баджи увидел это. Он сидел на подоконнике в другом конце коридора, но его зрение словно сфокусировалось на одной точке — на руке Рёске, которая сжимала локоть Акеми. Весь остальной мир исчез. Не было шумного коридора, не было учеников, не было солнечного света. Была только эта рука. И красная пелена, застилающая глаза. Что-то внутри него взорвалось. Без предупреждения, без раздумий. Инстинкт, выработанный годами уличных драк, сработал быстрее сознания. Он уже был на ногах, уже шёл через коридор быстрым, пружинистым шагом хищника. Ученики расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Кто-то вскрикнул, кто-то отшатнулся. Его лицо, всегда хранившее насмешливое выражение, сейчас было страшным — глаза сузились, челюсти сжаты, на скулах заходили желваки. — Баджи, — начал Рюсей, который сидел рядом и заметил его движение, но было поздно. Кейске уже подошёл. Он не бежал — бежать было бы ниже его достоинства. Он шёл так, как ходят уверенные в себе бойцы: не торопясь, но с неотвратимостью надвигающейся грозы. Подошёл к Рёске со спины и положил руку ему на плечо. Тяжело. Со смыслом. Так, что футболист вздрогнул и слегка присел под давлением. — Убери руку. Голос прозвучал тихо. Почти лениво. Но в нём было что-то такое, от чего у стоявших рядом учеников волосы на затылке встали дыбом. Это был не крик, не угроза — это был приказ. Приказ человека, который привык, что ему подчиняются. Приказ, который не обсуждается. Рёске обернулся. Его лицо, за долю секунды до этого уверенное и наглое, изменилось. Он увидел, кто стоит за его спиной. И побледнел. Репутация Баджи бежала впереди него. Все в школе знали, кто он такой. Знали, что он был одним из основателей «Токийской Свастики». Знали, что он может сломать человеку руку, не поменявшись в лице. Знали, что с ним лучше не связываться. — Баджи, — голос Рёске дрогнул, но он попытался сохранить лицо, — это не твоё дело. Мы просто разговариваем. — Ты трогаешь её. Она сказала «нет». Дважды. Я слышал. — Его голос был спокойным, почти скучающим. Но глаза — о, эти глаза говорили о другом. В них горел холодный огонь, который не предвещал ничего хорошего. — Ты глухой? Или мне прочистить тебе уши? — Эй, полегче, — вступился Танака, один из приятелей Рёске, выступая вперёд. Он был крупным парнем, защитником футбольной команды, и, видимо, считал, что его габариты дают ему право голоса. Но тут же осёкся, заметив, как из-за спины Баджи бесшумно выдвинулся Рюсей. Сато ничего не делал. Он просто стоял — высокий, бледный, с длинными чёрными волосами, собранными в низкий хвост. Его тёмные глаза, всегда полуприкрытые, смотрели на футболистов с выражением ледяного спокойствия. В одной руке он держал неизменный блокнот, другую засунул в карман. Но даже в этой расслабленной позе было что-то угрожающее. Пальцы с серебряными кольцами чуть заметно постукивали по обложке блокнота — тик-тик-тик. Звук, который действовал на нервы. — Танака-кун, — голос Рюсея был мягким, почти вкрадчивым, — я бы на твоём месте не вмешивался. Баджи сегодня не в духе. И когда он не в духе, он может сделать что-то, о чём потом пожалеет. Ну, или не пожалеет. Трудно сказать. Рёске переводил взгляд с Баджи на Рюсея и обратно. Он был капитаном футбольной команды, но сейчас чувствовал себя загнанным в угол. Его приятели отступили на шаг. Толпа вокруг притихла, наблюдая за разворачивающейся сценой. Никто не вмешивался. Никто не шёл за учителем. Такие разборки были частью школьной жизни, и все знали: когда Баджи в деле, лучше не лезть. — Ладно, — процедил Рёске, отпуская локоть Акеми. Его голос звучал примирительно, но в глазах тлела обида. — Мы уходим. Счастливо оставаться. — Мудрое решение, — прокомментировал Рюсей, отступая в сторону и давая футболистам пройти. Рёске и его приятели быстро ретировались, скрывшись за поворотом коридора. Толпа начала расходиться — зрелище закончилось. Кто-то шептался, кто-то бросал на Баджи восхищённо-испуганные взгляды. Он их игнорировал. Баджи повернулся к Акеми. Она стояла, выпрямившись, чуть побледневшая, но не испуганная. Её глаза — голубые, ясные — смотрели на него с удивлением и чем-то ещё, чего он не мог расшифровать. Благодарность? Любопытство? Восхищение? Она не дрожала, не плакала, не выглядела жертвой. Она выглядела как человек, который сам мог бы постоять за себя, но которому не дали такой возможности. — Ты в порядке? — спросил он. Голос прозвучал более резко, чем ему хотелось бы. — Да, — она кивнула. Поправила волосы машинальным движением. — Спасибо, Баджи-кун. Вы… ты снова меня выручил. — Не за что, — он пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело небрежно, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле от переизбытка адреналина. — Терпеть не могу таких придурков. Думают, что если у них есть деньги и связи, им всё позволено. — Я тоже их не люблю, — она улыбнулась — на этот раз настоящей улыбкой, которая затронула её глаза. — Но обычно я справляюсь сама. Просто сегодня он был особенно настойчив. — Я заметил. Повисла короткая пауза. Они стояли друг напротив друга посреди опустевшего коридора. Миюки и Сакура тактично отошли в сторону, делая вид, что рассматривают стенд с объявлениями. Рюсей задержался на мгновение, потом кивнул Баджи — «разберёшься» — и ушёл в столовую. — Ты не обязана терпеть таких, как он, — сказал Баджи, глядя куда-то в сторону, потому что смотреть ей прямо в глаза было почему-то трудно. — Если кто-то будет приставать — скажи мне. Я разберусь. — Ты предлагаешь быть моим личным телохранителем? — в её голосе прозвучала лёгкая ирония, но добрая, не обидная. — Типа того, — он усмехнулся. — Бесплатно. По старой дружбе. — Мы знакомы четыре дня. — Значит, по новой дружбе. Она рассмеялась. Её смех оказался именно таким, как он представлял — серебристым, лёгким, как колокольчик. И он был настоящим, не вежливым. Баджи почувствовал, как в груди разливается тепло. Ему захотелось, чтобы она смеялась чаще. Чтобы он был причиной этого смеха. — Ладно, — сказала она, отсмеявшись. — Я запомню твоё предложение, личный телохранитель. А теперь, наверное, нам пора на урок. Звонок скоро. — Ага. Они пошли в класс — не вместе, но рядом. Баджи чуть позади, глядя на её затылок. И всю дорогу до кабинета он улыбался — глупой, счастливой улыбкой, которую сам не понимал. Вечером он получил сообщение от Чифую: «Рюсей рассказал, что ты спас девушку. Мой герой! Коты тобой гордятся». К сообщению прилагалась фотография рыжего Кейске, который смотрел в камеру с выражением абсолютного безразличия. Баджи фыркнул и написал в ответ: «Твои коты вообще не умеют гордиться. У них морды как у обожравшихся сметаны». «Это у них выражение глубокого уважения!» — тут же пришёл ответ. Баджи покачал головой и отложил телефон. Но улыбка не сходила с его лица до самого сна. --- Глава 3. Танцевальный зал Прошла неделя. Слухи о том, что Баджи «защитил новенькую от капитана футбольной команды», разлетелись по школе со скоростью лесного пожара. Рёске Такахаши, униженный публично, затаил обиду, но предпочитал не пересекаться с Баджи. Его репутация пошатнулась, и теперь он держался в стороне. Акеми вздохнула с облегчением — она не хотела быть в центре конфликтов. Сама Акеми всё это время пыталась разобраться в своих чувствах. Кейске Баджи не был похож ни на одного парня, которого она знала раньше. В её прежней школе, элитной академии в Сибуе, все мальчики были одинаковыми: ухоженные, вежливые, с хорошими манерами и пустыми глазами. Они говорили правильные вещи, дарили правильные цветы, назначали правильные свидания. И все они казались ей картонными — плоскими, как персонажи плохо написанной книги. Баджи был другим. Грубым, резким, иногда пугающим. Он не следил за манерами, мог выругаться при учителе, ходил с расстёгнутой рубашкой и растрёпанными волосами. Но в то же время — честным, прямым и каким-то настоящим. За его колючей внешностью она чувствовала что-то тёплое, что-то, что он прятал ото всех. И она хотела узнать, что это. Хотела заглянуть за эту стену. А ещё он был красивым. Очень красивым — той дикой, опасной красотой, от которой захватывало дух. Его раскосые глаза смотрели на мир с вызовом и скрытой тоской. Его тело, которое она иногда видела на физкультуре, было покрыто рельефными мышцами и несколькими шрамами — следами прошлой жизни. От него пахло мятной жвачкой, бензином и чем-то ещё, тёплым и терпким, и этот запах преследовал её даже во сне. Но самым неожиданным открытием стал танцевальный зал. Акеми нашла его случайно, блуждая по школе после уроков. Миюки упоминала о нём, но не успела показать — у неё были дела в ученическом совете. Акеми решила найти его сама. Старый спортивный корпус стоял на отшибе, отделённый от основного здания запущенным садом. Дорожка к нему заросла травой, а на ступенях лежали прошлогодние листья. Внутри было темно и пахло пылью, старым деревом и временем. Акеми включила свет — длинная цепочка люминесцентных ламп под потолком замигала и зажглась, заливая помещение холодным белым светом. И у неё перехватило дыхание. Это был настоящий балетный зал. Пусть маленький, пусть старый, пусть забытый всеми — но настоящий. Вдоль левой стены тянулся деревянный станок, местами потрескавшийся, но всё ещё крепкий. На противоположной стене висело огромное зеркало — мутное от времени, с парой трещин в углах и пятнами, но достаточно большое, чтобы видеть себя в полный рост. Пол был деревянным, истёртым сотнями, а может, и тысячами ног — в некоторых местах остались следы от пуантов. У окна стоял старый кассетный магнитофон, покрытый слоем пыли. На подоконнике лежала забытая кем-то балетная туфелька — выцветшая, с оборванными лентами. Акеми стояла посреди этого забытого храма танца и чувствовала, как к горлу подступает комок. Это было как послание из прошлой жизни. Напоминание о доме. О старой студии с панорамными окнами. О жизни, которую она потеряла. И она заплакала. Слёзы потекли по щекам — тихие, горячие. Она не рыдала, не всхлипывала — просто стояла и плакала, чувствуя, как напряжение последних недель наконец находит выход. Она не позволяла себе плакать при родителях, чтобы не расстраивать их. Не плакала в школе, чтобы не казаться слабой. Но здесь, одна, в этом старом зале, она могла позволить себе эту слабость. Акеми вытерла слёзы рукавом и глубоко вздохнула. Нет. Это не место для слёз. Это место для танца. И она будет танцевать. На следующий день она пришла сюда снова. Принесла с собой сумку — балетки, гимнастический купальник чёрного цвета, лосины, бутылку воды. Переоделась в углу, за старой ширмой, которую кто-то когда-то здесь оставил. Собрала волосы в тугой пучок. Достала телефон, включила музыку — адажио из «Лебединого озера», свою любимую композицию, под которую она танцевала на своём первом конкурсе в девять лет. Музыка наполнила пустой зал, и Акеми начала разминку. Плие — глубокое, плавное. Мышцы ног напряглись, привыкая к нагрузке. Релеве — подъём на полупальцы. Икры заныли, но это была приятная боль. Батман тандю — медленное скольжение ноги по полу. Рука поднимается, как крыло. Голова поворачивается, следуя за движением. Она смотрела в мутное зеркало и видела там балерину — не школьницу, не перепуганную новенькую, а танцовщицу. Такой она была на самом деле. Такой она хотела быть. Её тело помнило каждое движение. Мышцы, скучавшие по нагрузке, отзывались с радостью. Она двигалась по залу, и с каждым шагом, с каждым пируэтом тревоги отступали. Переезд, новая школа, одиночество — всё это исчезало, растворялось в музыке. Здесь, в танце, она была собой — настоящей, цельной, живой. Она перешла к более сложным элементам. Арабеск — нога поднимается назад, руки вытягиваются в линию. Баланс, дыхание, контроль. Пируэт — быстрое вращение на одной ноге. Раз, два, три. Фуэте — серия вращений, которые она оттачивала годами. Пол получался не идеальным — она давно не практиковалась, и мышцы успели забыть некоторые нюансы. Но это было не важно. Важно было то, что она снова танцевала. Она не слышала, как открылась дверь. Баджи пришёл не специально. Вообще-то он искал Рюсея, который куда-то запропастился после уроков. У них была договорённость вместе пойти в гараж, но Сато как сквозь землю провалился. Кто-то сказал, что видел его у старого корпуса — там, где театральный кружок иногда проводил репетиции. Баджи пошёл туда, проклиная друга за его привычку исчезать без предупреждения. Проходя мимо приоткрытой двери танцевального зала, он услышал музыку. Классическую — не похожую на то, что обычно слушали в школе. Мелодия лилась, переливалась, взлетала и падала, полная какой-то щемящей, пронзительной красоты. Из любопытства он заглянул внутрь. И замер. То, что он увидел, заставило его забыть, зачем он пришёл. Забыть о Рюсее, о гараже, о мотоцикле, о всём на свете. Акеми танцевала. Она была одна в пустом зале, и её тело изгибалось в такт музыке, как стебель цветка на ветру. Руки взлетали, рисовали в воздухе невидимые узоры — плавные, текучие, невесомые. Ноги скользили по полу в сложных, невообразимых па, которых Баджи никогда не видел и названий которых не знал. Она кружилась — раз, два, три, четыре — и её светлые волосы, выбившиеся из пучка, развевались золотым ореолом вокруг головы. Свет из пыльного окна падал на неё косыми лучами, и в этом свете она казалась не человеком, а видением. Духом. Ангелом, случайно спустившимся на землю. Баджи стоял, привалившись плечом к дверному косяку, и не мог оторваться. В горле пересохло. Сердце колотилось где-то у самого горла. Это было самое красивое, что он видел в жизни. Красивее закатов над Токио, которые он наблюдал с крыши. Красивее ревущих на трассе мотоциклов, оставляющих за собой шлейф выхлопных газов. Красивее фейерверков над заливом. Красивее чего угодно. В её движениях была не просто техника — была душа. Она не просто выполняла заученные па — она жила в этом танце. Каждая клеточка её тела дышала музыкой. Она была одновременно сильной и хрупкой, страстной и нежной. Она была всем. Он не знал, сколько простоял так. Может быть, минуту. Может быть, час. Время перестало существовать. Был только этот зал, эта музыка, эта девушка. Музыка стихла. Акеми замерла в финальной позе — одна рука поднята к небу, другая отведена в сторону, нога вытянута назад. Лебедь, расправляющий крылья перед последним полётом. Она стояла так несколько секунд, тяжело дыша — её грудь вздымалась и опускалась, на лбу блестели капельки пота. А потом расслабилась, опустила руки и потянулась за полотенцем, лежавшим на станке. И тогда она увидела его. — Баджи-кун? Он вздрогнул, пойманный с поличным. Внутренне обругал себя за то, что не ушёл раньше, не спрятался, не сделал вид, что просто проходил мимо. Попытался придать лицу своё обычное насмешливое выражение, но получилось плохо. Слишком много эмоций ещё не улеглось внутри. — Привет, — сказал он, отлепляясь от дверного косяка и входя в зал. — Я проходил мимо. Услышал музыку. — Давно ты здесь? — она взяла полотенце и начала вытирать лицо, стараясь скрыть смущение. На её щеках расцвёл румянец — от физической нагрузки и от неожиданности. — Достаточно, — он сунул руки в карманы, чтобы они не дрожали. — Я не хотел подглядывать. Просто… это было красиво. Очень красиво. Я никогда не видел ничего подобного. — Спасибо, — она опустила глаза, и румянец стал гуще. — Я не знала, что здесь кто-то ходит. Этот корпус выглядит заброшенным. — Так и есть, — он обвёл взглядом помещение. — Обычно тут только театралы сидят, но у них репетиции по вторникам и четвергам. Сегодня среда. В остальное время — никого. — Ты знаешь расписание театрального кружка? — она удивлённо подняла брови, и в её глазах мелькнула искорка любопытства. — Я много чего знаю, — он пожал плечами. — Эта школа — моя территория. Я здесь уже три года. Знаю все входы и выходы, все крыши, все подвалы, все места, где можно спрятаться от учителей. — Полезный навык. — Жизненно необходимый. Она улыбнулась — не вежливой улыбкой, как раньше, а настоящей, тёплой, той самой, от которой у него внутри всё переворачивалось. И Баджи понял, что пропал окончательно. — Это было потрясающе, — сказал он, кивая на зал. — То, что ты делала. Я ничего не понимаю в балете. Вообще ноль. Я даже названий этих ваших движений не знаю. Но это было… — он помедлил, подбирая слово, — волшебно. Как будто ты не человек. — А кто же я? — она склонила голову набок. — Не знаю. Фея. Эльфийка. Дух воздуха. Что-то такое. Акеми рассмеялась. Тем самым смехом — серебристым, лёгким, как колокольчик. — Обычно мне говорят, что я похожа на фарфоровую куклу. А тут — дух воздуха. Это что-то новое. — Куклы не танцуют, — возразил он. — Куклы стоят на полке и пылятся. А ты… ты живёшь. В танце. Я это видел. Её смех стих, и она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Так, будто видела впервые. Будто только сейчас разглядела за грубой внешностью что-то важное. — Странно, — сказала она тихо. — Ты говоришь такие вещи, а все считают тебя грубым и неотёсанным. — Я и есть грубый и неотёсанный, — он усмехнулся. — Просто с тобой… не знаю. По-другому как-то. — Спасибо, — она снова улыбнулась. — За эти слова. За то, что пришёл. За то, что… смотришь на меня так. — Как «так»? — Будто я — что-то ценное. Что-то, что стоит беречь. — Ты и есть что-то ценное, — сказал он просто, без пафоса, как констатировал факт. — И я… — он осёкся, не зная, как закончить фразу. — Ты?.. — Я рад, что ты перевелась в нашу школу, — выпалил он. — Вот. Сказал. Повисла пауза. Акеми смотрела на него, и в её глазах отражался свет из окна — золотистый, тёплый. Баджи смотрел на неё и думал, что никогда в жизни не делал ничего более правильного, чем сказать эти слова. — Я тоже рада, — ответила она наконец. — Что перевелась. Что встретила тебя. И в этот момент что-то между ними изменилось. Что-то неуловимое, но важное. Будто невидимая нить протянулась от одного сердца к другому. Будто вселенная сделала пометку в своих звёздных книгах: «Эти двое — вместе. Теперь и навсегда». — Слушай, — Баджи запустил руку в волосы, растрёпывая их ещё больше, — я знаю, что мы почти не знакомы. Но, может, я могу иногда приходить? Ну, смотреть, как ты танцуешь. Обещаю не мешать. Буду сидеть тихо, как мышь. Даже дышать через раз. — Зачем тебе это? — она нахмурилась, но не сердито — скорее, задумчиво. — Сидеть в пыльном зале и смотреть, как я занимаюсь? Это же скучно. — Не знаю, — он пожал плечами. — Просто хочется. Мне не скучно. Мне… спокойно. Когда я смотрю на тебя, всё остальное исчезает. Шум в голове затихает. Понимаешь? Акеми долго смотрела на него, а потом медленно кивнула. — Понимаю. Со мной происходит то же самое. Когда ты рядом. Теперь пришла его очередь краснеть. Баджи почувствовал, как кровь приливает к лицу, и отвернулся, делая вид, что рассматривает трещину в зеркале. — Тогда договорились, — буркнул он. — Я прихожу. Ты танцуешь. Я не мешаю. — Договорились, — она улыбнулась, и от этой улыбки в зале словно стало светлее. Он ушёл первым — сказал, что ему нужно в гараж. Акеми осталась, чтобы переодеться. Когда она выходила из корпуса, солнце уже садилось, окрашивая небо в оранжевый и розовый. На душе было легко и спокойно. Она не знала, куда приведёт эта дружба. Но была готова узнать. ---